Хрупкий союз

Ночь. Комната. Казахстан спит. Буря — уже на подходе. Но началось всё немного раньше. Поезд шёл через Польшу, кривясь по следам войны. СССР сидел у окна, не отрываясь от стекла. Руки были сложены на коленях, но сжимались так, будто он готовился к бою. Он не должен был ехать. Он — Вождь. Он — Москва. Он — присяжный и судья. Но когда пришёл доклад: > «Казахская ССР замечена в тесном, неформальном контакте с представителями Третьего Рейха...» ...всё внутри пошло прахом. Он вспомнил Алаша. То, как всё начиналось. Тайные ночи. Глупая нежность. Он же думал — никто не видит. А мальчик видел. Сын Алаша, которого он потом взял под своё крыло. Он думал, он спасает. А на деле — воспитал очередного мятежника. «Я тогда убил любовь. Ради дисциплины. Ради идеи. Ради власти. А теперь... теперь это возвращается в другом теле. В теле того, кого я вырастил.» --- Он вышел из машины один. Посольству не сообщил. Делегацию не предупредил. Он не хотел бумаг. Он хотел видеть. Своими глазами. И судить — сам. --- Дверь штаба Рейха не была заперта. Он толкнул её — и остановился. Казахстан спал. На щеке — розовое пятно от подушки. Губы приоткрыты. Он выглядел как мальчишка, потерявшийся между флагами и взрослыми войнами. Но по-своему — красиво. По-своему — свободно. Рядом, в кресле, сидел Рейх. Пальцы сцеплены, взгляд в пол. Он не дремал. Он ждал. СССР молча вошёл. Снег ещё таял на воротнике шинели. С него капало. — Что за херня тут происходит? — голос прорезал комнату, как выстрел. Казахстан вздохнул во сне. Рейх медленно поднялся. — Он устал. Он спал. Мы не... — Заткнись. — шаг. — Ты что, ебанулся? Это ребёнок! МОЙ сын! А ты... ты с ним в одной постели, тварь. — Он не ребёнок. — Не пизди мне. — ещё шаг. — Мне одного взгляда хватило. Ты к нему тянешься. Ты на него смотришь, как... как Алаш когда-то смотрел на меня. И знаешь, чем всё это кончилось? — Я не хотел повторения. — Ты уже повторяешь. Только в этот раз — через него. Ты хочешь, чтобы он стал твоим. Но он мой. МОЙ. Я дал ему форму. Флаг. Историю. А ты? Ты ему что даёшь? Свои извращённые взгляды? Свой хер? Свой Майн Кампф под подушку?! — А может, он просто стал собой? СССР вцепился в ворот Рейха и врезал его в стену. — Ты, мразь, даже не понимаешь, что ты делаешь. Это болезнь. Это гниль. У нас за такое — пулю. Понял? ПУЛЮ! Ты хочешь, чтобы мои республики твоим гомном заражались? Хочешь, чтобы они думали, что это — можно? Рейх не отвечал. — Ты думаешь, он этого не видел? — прошептал Союз. — Он маленьким всё видел. Как Алаш ко мне прикасался. Как я позволял. А потом — как его отца больше не стало. И теперь ты хочешь, чтобы он пошёл тем же путём? Чтобы он тоже стал... слабым? — Он сильный, — ровно сказал Рейх. — Сильнее, чем ты. И если уж говорить честно... я люблю его. СССР резко отпустил, как обожжённый. — Что? — Я люблю его, — повторил Рейх. — Я не делаю этого ради власти. Я прошу. Дай мне право. Я готов заключить союз. Я готов взять его в жёны. Политически. Официально. Чтобы не было грязи. Чтобы было по-честному. Ты — отец. Я прошу у тебя руку. Он замолчал. СССР стоял, опустив голову. Снег на шинели уже растаял, осталась только сырость. — Ты хочешь, чтобы я дал согласие? После всего? После Алаша? — Тогда, может, ты не будешь повторять ошибку. Может, в этот раз... ты не разрушишь. СССР посмотрел на сына. На губы, что шевелились во сне. На ресницы, что дрожали, будто чувствовали бурю. На тень Алаша, которая стояла позади — в нём самом. Он сказал тихо: — Завтра он поедет со мной. — А если не захочет? СССР не ответил. Он смотрел в никуда. --- Он вышел. Дверь захлопнулась. В коридоре было темно. Как в сердце. --- А в комнате Рейх взял руку Казахстана в свои пальцы. Осторожно. Почти моляще. > "Союзы приходят и уходят. Но если это — любовь... Я за неё умру. Или отстою. Перед любым отцом. Даже перед богом."