Хрупкий союз

**Окна раскрыты. Ветер приносит эхо радиоэфира.** Казахстан **влетел в кабинет**, будто его туда выбросила буря. — Ты всё это знал, да?! — голос был почти детский, надтреснутый, — всё знал, и молчал?! Он швырнул газеты на стол. Они разлетелись, как раны. На обложке — его лицо. Полуразмытое, с фотографий ночной делегации. И надпись: **“КРАСНАЯ НЕВЕСТА РЕЙХА”** **“Республика с востока — новая супруга Германии?”** **“Союз или грех?”** Рейх сидел за столом. Он не встал. Он смотрел на него, и внутри у него всё рвалось — и желание, и вина. — Я… — начал он, но Казахстан уже подошёл вплотную. На нём была наспех накинутая рубашка, не застёгнутая до конца. Волосы — взъерошены. Голые ноги, отпечатки ночи — **укусы, засосы**, всё ещё видимые на ключице и шее. Он почти дрожал. Не от холода. — Они зовут меня невесткой, — выплюнул он, сжимая в пальцах листок. — Ты понимаешь, что это значит?! Я теперь даже не страна. Я — украшение! Твоё. В твоей постели. В твоей политике! Он шагнул ближе, грудь к груди. Голос — срывался: — Я думал, ты... просто любишь. Я верил, что ты — другой. А ты… ты ждал? Хотел, чтоб мир знал?! Хотел, чтобы меня запомнили не как республику, а как “твою”? — Я хотел, чтобы тебя никто не тронул, — тихо сказал Рейх. — Чтобы они даже не посмели угрожать тебе. Чтобы ты был в безопасности. И с правом быть собой. Казахстан ударил его в грудь. Слабо, по-мальчишески. Потом ещё раз. Сильнее. Потом — кулаками. — Ты не понимаешь, каково это! Быть между ними всеми! Между Союзом и тобой! Между Востоком, который тебя ненавидит, и тобой, который... ...который так трогает, что мне дышать больно потом… Он захрипел, как будто сдерживал крик. Глаза налились слезами. Рейх схватил его. Просто прижал к себе, не сопротивляясь ударам. Его пальцы легли на затылок Казахстана, в волосы, и крепко-крепко удержали. — Ты — не игрушка, — прошептал он. — Ты — республика. Страна. Мой союзник. Мой… любимый. Казахстан оттолкнул его, но не убежал. Он будто упал в объятия сам — наполовину бессильно, наполовину жадно. — Скажи... скажи, что ты не ради союзов. Что не ради политики. Что ты… просто хочешь быть рядом. — Я хочу. Даже если завтра война. Даже если ты уйдёшь. Даже если Союз вырвет тебя из моих рук — я хотел бы, чтобы ты знал: я бы остался. Казахстан дрожал. Губы пересохли, дыхание стало рваным. Он стиснул кулаки на груди Рейха. — Это всё так… Он не договорил. Он просто **вцепился в него**, прижался — и их губы встретились. Не красиво. Не по-дипломатически. Это был **поцелуй на грани срыва**, сломанный, требовательный, почти жестокий. Он разорвался. Казахстан задрал рубашку Рейха, вгрызся в шею, будто хотел оставить след — **в ответ на следы на себе**. Он царапал, дышал тяжело, рвался ближе — и в этом было больше боли, чем желания. И вдруг… **громкий крик с улицы.** Оба замерли. Из окна доносились голоса. Камеры. Вспышки. Журналисты стояли **под самым зданием**, снимая всё, что происходило наверху. Один из них уже тыкал пальцем на окно: > — Вот! Там! Он! Казахстан! Казахстан отшатнулся. Его грудь тяжело поднималась. На щеке — слеза. На губах — кровь. — Они... они всё увидят... всё знают... Он замер. Рейх подошёл, закрыл окно. Отдёрнул шторы. Глухо. — Пусть смотрят, — тихо сказал он. — Они увидят страну. Которая любит. И которую не заберёт ни один диктатор. Казахстан вздохнул. И, впервые за утро, просто… замолчал. Он сел на край стола. Уткнулся лбом в колени. И прошептал: — Мне страшно, понимаешь? Я не знаю, кто я теперь. Я только начинаю быть… собой. А весь мир уже смотрит, оценивает, делает ставки. — Я знаю. — А если я ошибся? Рейх сел рядом. Обнял. Молча. Просто был. Тихо. Не как завоеватель. А как человек, у которого тоже дрожат руки.