Хрупкий союз

Прошло два месяца. Скандал остался в архивах. Мир отвёл взгляд. Но кое-что не исчезло — они. Слухи не исчезли. Они просто стали тише. Газеты писали меньше, репортёры перешли к следующей драме, а Союз... Союз не отменил согласие. Документ из Москвы пришёл в начале декабря. Официальный. Подписанный. С холодным одобрением. Постановление №473/Б (высокосекретно) Считая целесообразным использование дипломатического потенциала альянса между Германским Рейхом и Казахской ССР, союз подтверждает одобрение на церемониальное и внутриполитическое оформление союза между сторонами. Условия и сроки уточняются. Подлежит соблюдению международного политического нейтралитета до официального подтверждения Союзом ССР. — Москва, НКИД, декабрь 1939 Это было не «благословение», не «поздравление» — просто разрешение. Как будто СССР отрезал от себя часть себя самого, — с горечью, с упрёком, но без истерик. Казахстан понял: отец не простил. Но и не уничтожил. За два месяца многое изменилось. Жизнь вернулась. Казахстан вновь смеялся. Снова дерзил на переговорах. Щурился, когда в кабинет входил Рейх. Иногда вёл себя как подросток — съедал чужие сладости, курил чужие сигары, крутился в кресле, пока Рейх подписывал бумаги. А тот... Рейх будто прирос к нему. В каждом коридоре — взгляд. На каждом обеде — стул рядом. Каждое прикосновение — почти невидимое, но цепкое, как крюк: рука к руке, плечо к плечу, бок к боку. Тихая, жадная зависимость. Они научились жить, будто всё нормально. Научились выходить вместе — сперва в коридоры штаба, потом в рестораны для закрытых встреч, потом — в оперу. Вечером, скрываясь под плащами. — Если кто-то узнает, что мы были в одной ложе — нас сожгут, — усмехался Казахстан, пряча глаза. — Пусть попробуют, — отвечал Рейх, расправляя воротник. Но всё шло к свадьбе. Тайно, тщательно, почти по-военному. Был выбран зал — в старой ратуше на окраине Берлина, где витражи ещё хранили готическое спокойствие. Выбрали костюмы — не белое платье, нет, две военные формы, но с шёлковыми вставками и серебряными пуговицами. Казахстан смеялся, примеряя пиджак перед зеркалом: — Поверить не могу, что это всерьёз. Как будто в пьесе играю — “Жених в форме союзника”. — Если это пьеса — то мне нужен антракт, — проворчал Рейх, подавая очередную чашку кофе. Он не отставал. Следил за ним. Всегда. Смотрел, как тот снова стал ярким, колючим, как флаг на ветру. Смотрел — и боялся: а если сломается снова? Он не признавался, но когда Казахстан задерживался дольше обычного — Рейх не спал. Когда тот смеялся слишком громко — Рейх проверял, не маска ли это. Выбор букета — отдельная комедия. Казахстан ворвался в цветочную комнату и, не оборачиваясь, кинул: — Я не буду тащить в руках розы! Ты что, совсем с ума сошёл? — Я подумал — символично. Германия — красные розы. Ты — синие тюльпаны. — У нас в степи не растут тюльпаны. А розы — колются. — Ты тоже колешься. Они спорили. Потом смеялись. Потом... просто стояли, лоб к лбу, среди охапок цветов. И Рейх не мог оторваться — потому что видел того самого — настоящего, живого — Казахстана. Теперь каждый день шёл по расписанию: → утром — собрания, → днём — пара совместных переговоров, → вечером — пальцы переплетаются под столом. А в полночь — короткое «ты ещё жив?» вместо прощания. И — поцелуй. Тихий. Лёгкий. Без свидетелей.