Хрупкий союз

Гигантский холл был вычищен до зеркального блеска, устлан красной дорожкой, по бокам выстроены офицеры вермахта и внутренней службы, камеры англо-американской прессы уже заняли позиции. Над балконной линией — флаги держав, а в самом центре — один новый: золото на синем фоне, солнце и степь. Казахстан. Его подняли впервые на международной арене — рядом с красно-белым полотном Рейха. Это был их первый выход в свет. Официальное, признанное всеми мирами «появление». Рейху пришлось сломать собственную гордость, чтобы отправить те самые приглашения. Пятёрка великих — Императорская Япония, Франция, Британская Империя, США и, самое болезненное, СССР — получили приглашения на дипломатический бал с пометкой «высший приоритет допуска». Он не хотел звать СССР. Он знал, чем это обернётся — холодной яростью в глазах старого хищника, тяжестью за спиной Казахстана. Но Казахстан хотел. Сказал мягко, почти шепотом: — Он всё равно **мой папа.** Рейх не мог отказать. Не тогда, когда мальчишка снова стал хрупким. Казахстан вёл себя идеально. Улыбался, смеялся, бросал дерзкие реплики японскому делегату и подмигивал американцу, играл на фортепиано рядом с послом Франции. Его глаза сияли, кожа блестела от света люстр, а движения были лёгкими, как будто за два месяца ни было слёз, истерик, бессонных ночей и медикаментов, которые Рейх носил ему в тишине коридоров штаба. Он снова был артистом. Куклой. Но только Рейх знал, сколько стоила эта маска. За сценой, перед самым выходом, Казахстан дрожал. Он не спал накануне, отвернулся к стене, когда Рейх пришёл с кофе, не хотел даже разговаривать. Рейх гладил его по затылку и шептал: — Ich bin da. Я рядом. Теперь он шёл за ним по пятам. Как тень. В костюме, сдержанный, с кольцом на пальце под перчаткой. И не отрывал взгляда от Казахстана, как будто мог почувствовать, если что-то случится. **Приезд СССР** Прибытие Советского Союза сопровождалось абсолютной тишиной. Ни камер, ни аплодисментов. В зале будто отключили воздух. Он вошёл — тяжёлый, мрачный, в длинном пальто с отворотами и непроницаемым лицом. За ним — десятки охранников, несколько министров и генералов и пару офицеров НКВД. Все в одинаковых серых мундирах. СССР не остановился у двери, не огляделся, он шёл прямо к Казахстану, как будто других людей в зале не существовало. И мальчишка засветился. Буквально. Побежал навстречу и обнял его так, будто прошло не два месяца ада, а целая вечность. — Батя! — взволнованно выдохнул он. СССР не обнял в ответ, но руку на затылок положил. Слишком резко. Слишком крепко. — Вырос, сынок. — хрипло бросил. — Но не поумнел. Казахстан усмехнулся, и снова обнял. А Рейх в этот момент хотел сломать себе кость — лишь бы не видеть, как его парнишу забирают у него на глазах. **Банкет. Напряжение** К столу не подходили. Наблюдали. Даже Япония, обычно сдержанный, отпивал виски и смотрел, как Рейх напряжён, а Казахстан — слишком лёгок. — Он играет, — сказал США вполголоса британцу. — Это ребёнок, которого выслали на арену. — Это дипломатия, — сухо парировала Франция. — Все мы в масках. Просто у него она золотая. Рейх держался хладнокровно. Но каждый взгляд, брошенный на Казахстана, словно прожигал ему грудь. Он помнил, как тот всхлипывал во сне, как метался в постели, как говорил: «Я боюсь быть просто красивой вещью». И теперь этот ребёнок — среди хищников. **Казус** Вино, шампанское, ликёры — всё подавали без ограничений. Однако важная ключевая точка событий наступила неожиданно. США, слишком рано опустошив несколько бокалов шампанского, громко выкрикнул: — Hey, pretty boy from the steppe! Come dance with me! Мальчишка от услышанного рассмеялся, встал и согласился. Публика замерла. Камеры нацелились. Танец был мягкий, дружелюбный, но слишком близкий. И когда Казахстан сделал пол-оборот и рука американца скользнула по его талии, в зале резко начали шуметь фотоаппараты. От ревности, Рейх — сжал бокал так, что стекло лопнуло. СССР — не шелохнулся, но глаза его были нахмурены. Франция присвистнула: — Если мальчик и не имел статуса до этого — он стал легендой прямо сейчас. **Последствия** Позже, когда толпа смешалась, кто-то незаметно долил Казахстану бокал — с чем-то крепким. Он смеялся, держался на ногах, но глаза были уже не живые, а расплывчатые. И в какой-то момент он схватил Рейха за руку и потащил за сцену. — Пойдём, ну пойдём… ты же мой муж… — хихикал он, — или ты только на публике такой? Закулисье. Закрытая комната. Полутень. Он прижался к нему всем телом, пальцы впились в лацканы, рубашка полетела набок. Казахстан гладил его по груди, щекотал шею дыханием. — Я соскучился, понял? Целых два месяца… никакой ласки, даже ночью. А я живой. — Хватит, — прошипел Рейх, — ты пьяный, ты не… — Я красивый. Ты сам говорил, — шепнул Казахстан, обвивая его за шею. — Или теперь я просто дипломатический груз? Рейх закрыл глаза. Он дрожал. Он любил. Он знал, что нельзя. Но не мог оттолкнуть. Немецкий канцлер лишь закрыл глаза и впервые за два месяца позволил себе — не только поцелуи.