Хрупкий союз

Москва. Дом Союза. 21 декабря 1939 года. Вечер. За окнами — воет ветер. Снежная буря бьёт в окна, как будто хочет проникнуть внутрь и разбить хрупкий покой. Где-то вдалеке треснул карниз, звонко, как стекло. Природа сама протестует — против возвращения Казахстана, против его слабости, против чужака — Третьего Рейха, осмелившегося ступить на московскую землю и подойти слишком близко к тому, кого Советский Союз считает своим. Комната залита тусклым светом лампы, но из-за завывания ветра кажется, что и она вот-вот мигнёт и погаснет. Всё вокруг будто на грани. Глухая тишина внутри лишь подчеркивает бурю снаружи. За дверью раздаются редкие, приглушённые шаги. Кто-то из охраны переходит с поста на пост, кто-то из горничных — обменивается короткими фразами: — Кормящую смесь нести? — Подождём. Он ещё не ест. Слуги здесь — не обычные. Это не просто люди. Это — живые символы. Сопровождающие, воспитанные в культурах, вшитых в ткань Советского государства. Горничные — женщины из Средней Азии, Закавказья. Их шали пахнут шафраном и хмелем. Они двигаются молча, как те, кто привык быть на заднем плане истории. Но если приглядеться, видно: в их глазах мудрость, в усталых лицах — воспоминания о землях, горах, пахоте, песках. Они появляются и исчезают, как образы из фольклора. Охранники — плечистые, выпрямленные, с лицами, будто высеченными из гранита. Их шинели тяжелы, мокрые от снега. Подворотнички белые, крахмальные. Эти — из Украины, Белоруссии, Татарии, Башкортостана. Они молчат. Стоят, будто из бронзы. Глаза смотрят прямо, но в глубине зрачков читается напряжённое "если что — сотрём в порошок". Особенно когда взгляд скользит на Рейха. Медицинская сестра из Армении — сильная, молчаливая, с платком, завязанным так, как у сельских акушерок. Она только что аккуратно сняла капельницу, проверила температуру лба, немного дольше, чем нужно, подержала руку Казахстана в своей. — Никаких волнений, — тихо сказала она. — Ребёнок чувствует всё. Даже то, что вы прячете. Особенно это. Казахстан полулежит на кровати. Под пледом — его дрожащие плечи. Одеяло не может скрыть, насколько он истощён. Глаза полуприкрыты, губы пересохли, пальцы слабо сжаты на краю подушки. Дышит ровно, но будто издалека. На тумбочке — стакан с соломинкой, халва, забытая ложка с недоеденной кашей, аккуратно свернутые носовые платки с национальной вышивкой. Рейх раскладывает свои вещи рядом на тумбе. Методично. Движения точны, сухи. Как будто он борется с хаосом вокруг с помощью порядка. Тетради. Книги. Карандаши. Ключи от сейфа. Пижама, сложенная, как под линейку. Его фляжка — с надписью "Ordnung ist das halbe Leben". Но всё это — только маска. Он постоянно смотрит на кровать. Каждые двадцать секунд. Как по часам. Казахстан приоткрывает глаза. Слабая улыбка касается губ. — Всё ещё собираешься сбежать? Голос звучит, как снег, только что растаявший на ладони. Рейх отвечает, не оборачиваясь: — Уже поздно. И слишком холодно. Даже мне. Он подходит. Медленно. Словно идёт по минному полю. Присаживается рядом. Не касаясь — словно боится обжечься. — Я вижу, как ты устаёшь. И всё равно не сдаёшься. Это… безумие. И красота. Казахстан чуть улыбается, поднимает руку. — Это жизнь. Даже если всё рушится — держись за тех, кого любишь. И не отпускай. Никогда. Рейх берёт его руку. Медленно. Как будто заключает договор. Он склоняется ближе. Ощущение, что весь мир в этот момент задержал дыхание. Он целует висок. Потом губы. Потом медленно касается шеи. — Ты пахнешь так вкусно..твой запах сводит меня с ума... Казахстан шепчет с ухмылкой: — мда, видно немец слишком расслабился? Немец опускается ниже, обнимает его. Его лоб прижимается к груди Казахстана. Слышит: бьётся сердце. Слабое, но упрямое. Рейх утыкается лицом в живот и начинает целовать его. Руки скользят под плед, осторожно касаются талии. Казахстан вздрагивает — не от страха, от чувствительности. Но не отодвигается. Он гладит немца по волосам, ритмично, как мать — новорождённого. Они дышат одинаково. Словно хотят запомнить дыхание друг друга на годы вперёд. Рейх поднимает лицо, целует ладонь Казахстана. — Скоро ты станешь отцом… или матерью. И я… если ты позволишь… хочу быть рядом. Казахстан приоткрывает глаза. И, впервые за долгое время, усмехается по-настоящему: — Очень смешно, шутник. "Матерью"? Серьёзно? Да ты издеваешься. — А что? — Рейх качает головой. — Твоё государство ломает границы. Почему бы и биологические тоже не сломать?.. — Идиот… — шепчет Казахстан, но пальцы сжимают его руку крепче. — Дай хотя бы помечтать будущему отцу… солнце ты моё… я тебя люб— — Братиииик! Оба вздрагивают, как от выстрела. На пороге — Россия. Мальчик. В пижаме. Волосы торчат в разные стороны. На ногах — ничего. Он дрожит от холода и слёз. В руках — две куклы. Одна — с тёмными глазами, розовой кожей, в чапане: Казахстан. Вторая — в красной рубахе, с угловатым лицом: похож на самого Россия, каким его видел Казахстане и каким сшил в итоге. — Там буря… гром… страшно! Можно… можно я с тобой?.. Казахстан приподнимается, и в его голосе появляется тепло: — Иди сюда, малыш. Всё хорошо. Я здесь. Россия подбегает, залезает в постель, резко, без церемоний, почти отталкивая Рейха плечом. Устраивается между ними, кладёт голову на грудь Казахстана и прячется под боком брата как маленький котенок, куклы прижимает к себе. Он смотрит на Рейха. — Ты не заберёшь его у меня! Это мой брат! Рейх открывает рот, чтобы возразить, но Казахстан кладёт палец на его губы: не надо. — Я не собираюсь, — наконец говорит немец. — Я просто хочу, чтобы ему было хорошо. — Тогда не трогай его, когда он болеет! — щурится Россия. — И не лезь целоваться, пока он спит! Я всё слышу. Даже если сплю. Казахстан хрипло смеётся. — Всё хорошо, родной. Просто это.. это его вид заботы. И нет, я не забыл тебя и я тебя люблю. Но и его тоже. Россия долго молчит. Потом — неожиданно — протягивает Рейху куклу похожего на азиата. — Вот. Казахстан. Только на ночь. Чтобы не скучал. Верни утром. Обязательно. Рейх берёт куклу, словно держит сердце. — Верну. Обещаю. Мальчик устраивается. Закрывает глаза. Засыпает почти мгновенно. Казахстан, уже проваливаясь в сон, слабо сжимает руку Рейха, не касаясь при этом младшего: — Придётся делить меня. Ты не против? Рейх смотрит на мальчика. Потом — на лицо Казахстана. И впервые за этот день его губы искренне улыбаются. — Я привык к холодным зимам. Но твоя семья — это огонь. -- Москва. Дом Союза. 03:18 ночи. Темнота обволакивала покои мягким, почти снотворным бархатом. Сквозь приоткрытую дверь спальни тонко просачивался золотистый свет ночника. Под одеялом, на большой советской кровати, трое. Казахстан спал посередине — уткнувшись лбом в плечо Рейха, ногой закинувшись на грудь РСФСР, который хмурился даже во сне, но не отстранялся. Маленький братец, 10-летний, чуткий, ядовито-ревнивый к новому «зятю», каким-то чудом смирился с соседством, и сейчас выглядел почти трогательно: обнял старшего за живот, будто сам его защищал. СССР стоял в проёме, глядя на эту картину с выражением… сложно описуемым. Там было и раздражение, и неловкая нежность, и то самое чувство, которое бывает у отца, когда он видит, что его дети делают что-то не по инструкции. Но в глубине зрачков горела усталость и тень боли. Промолчал. Только скривился, развернулся и кивнул охране: — Поднимите фюрера. Но... аккуратно. И без шума. Я не хочу, чтобы мои дети проснулись и увидели, как я утащил их любовника в кабинет для тёплой беседы. Через пару минут в проходе появился Рейх — босиком, в расстёгнутой рубашке, с сонным, но уже напряжённым взглядом. Он чувствовал, что сцена будет... запоминающейся. Кабинет СССР. Внизу, этажом ниже. Табачный свет, тишина и чай с дымком. СССР сел напротив, жестом предложил место. Глаза тяжёлые, руки сцеплены. — Вот скажи мне, зять, — начал он с ленивой усмешкой, — как ты умудрился не вылететь из спальни, если рядом спал РСФСР? Ты хоть понимаешь, что за зверь этот мальчишка? Он, между прочим, царапается, кусается и плачет по ночам от ревности, если я кого-то обнимаю дольше пяти секунд. А тут ты. В кровати. И не заколот. Чудеса. — Возможно, он устал, — спокойно ответил Рейх. — Или начал привыкать. СССР фыркнул: — Или ты действительно стал членом семьи. Как бы мерзко это ни звучало. Ну ладно. В общем, раз уж ты теперь у нас, как говорится, вхож… — он резко повернулся, пронзительно глядя, — скажи мне, будет ли война дальше? Или ты успокоился? Пауза. Рейх не сразу ответил. Он знал, на чём стоит этот вопрос. — Я хотел бы… притормозить, — произнёс тихо. — Мы расширились достаточно. Польша поделена. У нас Австрия, Судеты, Словакия, Чехия. Мне этого хватает. И... — взгляд скользнул в сторону окна, будто там всё ещё спал Казахстан, — если можно, я бы хотел прожить эти месяцы спокойно. Чтобы он… чтобы они были безопасны. СССР смотрел на него долго. Потом, не выдержав, откинулся в кресле и рассмеялся. Глухо, устало, но по-настоящему. — Ты вообще понимаешь, какой ад мы с Алашем прошли, пока вынашивали его?! — вскинул брови, — Ты думаешь, это просто? Ты думаешь, достаточно захотеть «спокойствия» и оно наступит? Он взял чашку чая, отхлебнул и продолжил уже медленнее: — Алаш… он был не таким, как ты. Мягкий, идеалист, слишком честный. Даже красивый, чёрт бы его побрал. Я его… я его любил. Но мы были из разных миров. Я — железный, он — степной ветер. И когда он... — СССР запнулся, — когда он носил Казахстана, это был сплошной кошмар.... Он встал, подошёл к буфету, достал что-то из ящика. Маленький альбом. Протянул Рейху. — Это его рисунки. Он рисовал будущего сына. Каждую неделю. С ума сходил. А потом токсикоз. Крики. Паника. Он убегал, возвращался, плевался кровью. У него началась истерика, когда я назвал Казахстана «моим». СССР замолчал. Говорил уже шёпотом: — — А потом... был 29-й. Октябрь... истребление алаш ординцев как "враги" советского народа и начала голодовки.. Он отказался. От всего. От меня, от будущего, от лжи... Я умолял его отступить. Отказаться от своей идеологии, сдаться — пусть даже формально. Он мог бы выжить. Чёрт возьми, он был нужен... мне. Но он выбрал умереть. Вместо покорности. И я... я не смог его спасти...подменивал документы, прикрывал его перед властями, оттягивал его казнь, делал ему поддельные данные, скрывал его... но ты знаешь. Хоть мы и страны..большинство решений..говорят люди..чертово правительство Он опустил глаза. — А РСФСР? Ему было всего четыре месяца. Грудничок, кричал по ночам. Я не успел даже привыкнуть к нему. А тут — расстрел. Алаш убит. И пришлось... растить их обоих. Как будто всё в порядке. Как будто они просто сироты. Как будто я не позволил своей любви погибнуть на моих глазах.. я плохой муж, а отец? Хоть был и биологическим пришлось притворяться что Алаш лишь мой бывший друг, товарищ и я.. приютил двух сироток без отца..мы даже придумали фальшивые документы с "матерью" которая их якобы родила..считай я вообще с ними не связан. Просто так все получилось... Знаешь, кто потом воспитывал Россию? Кто держал на руках, когда он плакал по ночам? Кто нёс на себе ответственность за малыша, которого Алаш родил в страхе и я растил в режиме? Казахстан. Мой первенец. Мой сын. Мой недолюбленный. Он стал брату и матерью, и отцом. Вот почему Россия цепляется за него как за спасательный круг. Вот почему он ненавидит, когда ты прикасаешься к Казахстану. Ты для него — чужак, способный снова отнять тепло. Рейх сидел, не отрываясь, и впервые за всё время — даже не дышал. СССР сел обратно. Взгляд стал ледяным. — И вот теперь ты здесь. И у Казахстана снова «срок». Тебе легко сейчас говорить, что хочешь мира. Но, зять, ты сможешь выдержать, если он однажды станет врагом твоего народа? Убьёшь собственными руками или позволишь уйти? — ...Я не дам ему уйти и не пойду на него против, — глухо произнёс Рейх. — Я хочу пройти с ним всё. И если придётся, я заплачу за это жизнью. СССР вскинул брови, хмыкнул: — Слащаво. По-германски. По-романтичному. А на деле — ты будешь сидеть, держать его за руку и не понимать, почему он рыдает от запаха хлеба. Почему его выворачивает на шорох платья. Почему он кричит, когда РСФСР играет на скрипке. А он будет молчать. Потому что внутри него — это не просто ребёнок. Это страна. Это новая жизнь. Это… ответственность. Он замолчал. В помещении стало очень тихо. И только спустя несколько секунд СССР устало сказал: — Но ты всё равно останешься с ним. Потому что ты уже выбрал. Иначе ты бы не спал рядом с двумя сыновьями у меня на глазах. Ну ты и мерзавец, конечно. Рейх позволил себе лёгкую, еле заметную улыбку: — Но теперь я — ваш мерзавец. СССР зевнул, махнул рукой: — Ладно. Возвращайся. Пока они не проснулись и не решили, что я тебя убил. Хотя мысль... приятная. Но пока подождём. Вверху, в спальне. Казахстан пошевелился, сонно шевельнул губами. РСФСР обнял его крепче, прижимаясь ближе, будто чувствовал, что старший брат снова мечется. Через минуту дверь мягко открылась, и Рейх вернулся. Он встал у кровати, на секунду задержался — глядя на них. Потом медленно лег обратно, осторожно прижал Казахстана к себе. Тот что-то пробормотал сквозь сон и уткнулся ему в грудь. За дверью СССР ещё раз взглянул на эту сцену — и только выдохнул. — Алаш… — прошептал он, уже уходя, — ты бы всё равно его полюбил.