good boy

      Джонхан любит свою комнату. Он живёт здесь уже слишком давно. Это место — его спасение, его крохотный дом, пахнущий деревом и сигаретами, скрипящий половицами и звучащий болью одиночества.       Маленькая комната наполнена древесно-свежим ароматом сандала, от японского благовония вьётся кругами тонкая струя дыма. Стена у односпальной кровати вся в белых листах — на них цветными карандашами выведены разные яркие рисунки, слова, фразы. На фоне тихо играет «Cigarettes After Sex», из открытого окна доносится шум улицы.       В других комнатах второго этажа тоже живут люди. Шумные Джун и Минхао делят одну комнату на двоих — у них всегда идеальный порядок, пахнет чаем и разными травами. Иногда Минхао пишет целые картины — на мольберте у стены всегда есть неоконченный холст. У Джуна все полки заставлены какой-то китайской маньхуа.       В ещё одной комнате — Тэн. Джонхан обожает приходить к нему по вечерам, прятать замёрзшее тело под его мягкий, но немного нелепый леопардовый плед, смотреть с Тэном странные тайские лакорны и болтать без конца.       И последняя, самая дальняя по коридору комната принадлежит Джошуа. В ней всегда открыто окно, ветер тревожит полупрозрачные тонкие шторы, всё наполнено светом. Белые стены, полки заставлены разными флаконами и маслами. Джису коллекционирует духи.       Джонхан любит и ценит в этом доме каждого. Он, как заботливый старший, всех принимает в свои объятья, всем стремится помочь, всех выслушать, поддержать.       В их доме, на самом деле, всегда спокойно, даже уютно, тепло.       Ничего не случалось — пролетали одним за другим дни. Днём ребята проводили на первом этаже занятия — йога, арт-терапия, ароматерапия, медитации. По вечерам все прятались в своих комнатах, поднимаясь на второй этаж, или собирались вместе за просмотром какого-нибудь глупого шоу. Несколько раз в неделю все ходили вместе на лекции Ли Джуёна — на них он вечно много говорил о перерождении, счастье и смерти, Джонхан всегда только делал вид, что слушает. Всё проходило спокойно, без происшествий, без суеты. Все дни были похожи друг на друга.       По крайней мере, так было раньше.       Пока сюда не стали заезжать новички.       Первым таким новым жителем стал Хоши.       — «Далаиде» нужны новые участники, вам стоит лучше зазывать людей, — слова Джуёна всегда звучат, как приказ, даже если он говорит их с улыбкой.       В тот день Джонхан слепо согласился, не понимая, к чему в итоге всё это приведёт. Тогда он ещё не знал, что со временем новичков запрут в подсобке, а вся счастливая дружественная картина этого дома начнёт рушиться и разваливаться на куски.       Хоши смешной, общительный и открытый. С ним легко было подружиться. Вначале он приходил в студию раз в пару недель, потом — раз в неделю, затем — оставался на все выходные. Он шумел, шутил, заставлял всех смеяться, поражал всех своей гибкостью и пластичностью на йоге, иногда танцевал, много пел со всеми, общался с каждым как с давним другом. Он быстро стал здесь своим — это словно произошло само по себе.       Джонхан обожал Хоши. Даже несмотря на то, что его энергичность порой высасывала силы.       — Почему ты приходишь сюда? Разве тебя не ждут дома, семья или друзья, девушка… — как-то поинтересовался Джонхан. Они вместе помогали Тэну прибраться в зале для йоги после очередного занятия.       — Я? А, да просто так, не знаю, я… — Сунён как-то сразу замялся, изменился в лице. Будто ему стыдно и некомфортно говорить, даже просто думать об этом. — Если честно, мне особо не к кому идти. А с вами мне хорошо.       Джонхан только кивнул, с пониманием похлопав Хоши по плечу.       Здесь все — по-своему одинокие, у всех — семья где-то далеко, в других городах, других странах. Может, это не так уж и плохо, когда занятия йогой перерастают в новые знакомства, дружбу, даже сожительство. На первый взгляд — здесь все очень светлые, хорошие, любящие.       Короткий звон посуды — Хоши поставил крохотную чашку с чаем на блюдце. Минхао долго и, если честно, довольно нудно объяснял ему, как правильно заваривать китайский чай. Сунён лишь улыбался с каким-то смущением, делал мелкие горькие глотки, обращался с посудой с бережной осторожностью, боялся разбить. Он ничего не запомнил ни о чаепитии, ни о чае, но просто был счастлив видеть Минхао довольным.       Они сидели на полу, поджав под себя ноги. Рядом — низкий деревянный столик, красивая посуда, очаровательный чайник.       Джошуа осторожно, на цыпочках, подошёл ближе, одним взглядом спрашивая разрешения присоединиться. Минхао коротко кивнул.       — Ой, здравствуйте, я Хоши, — и улыбки, полные неловкости. Сунён смотрел на Джошуа, невольно ждал, когда представятся в ответ — но получил только мягкий взгляд карих глаз, улыбку и тишину.       — Он не говорит, — пояснил Минхао. Со звоном двигал посуду на столике, чтобы поставить новую чашу для Джошуа.       — Не говорит? В смысле, он немой или… — бормотал Хоши с искренним удивлением. Слова у него всегда вырывались быстрее мыслей.       — Он всё слышит и прекрасно понимает, просто не говорит, — с лёгким раздражением объяснил Сю, медленно наполняя пустую чашу тёмно-коричневым чаем. Джошуа только кивнул, подтверждая чужие слова.       Хоши, как ребёнок, загорелся любопытством, ему сразу захотелось задать кучу бесцеремонных вопросов. Джошуа не говорит с самого рождения? Почему? Это какая-то болезнь, отклонение или он осознанно молчит? Он прямо совсем-совсем не может произнести ни звука? Как звучит его голос? Знает ли он язык жестов? Сунён так погрузился в мысли об этом и пристально смотрел на Джошуа, что тот всё понял без слов.       Хон медленно достал что-то из кармана своих светлых джинсов — маленький блокнот в клеточку с тонкой ручкой, прицепленной сбоку за колпачок. Он что-то написал и с улыбкой протянул Сунёну.       Тот удивленно прочёл:       «Я перестал говорить, когда мне было шесть лет. Не могу произнести ни звука. Ты можешь спросить меня о чём угодно, я напишу ответ».       Хоши прочитал, кивнул с неловкостью и долго думал. В горящем любопытном взгляде теперь промелькнуло сопереживание. Он долго медлил, не зная, что стоит всё же сказать — любопытство хоть и мучило, но лезть чужому человеку в душу не хотелось. В молчании Квон вернул блокнот. Джису всё ещё смущённо улыбался.       Воцарившаяся неловкая пауза резко прервалась шумом с первого этажа: кто-то вошёл, послышались знакомые голоса, но слов было не разобрать. Шаги, шаги. Джонхан поднялся по лестнице, Джуён остался в холле.       — Мы вернулись, — сказал Джонхан по пути, ступая по коридору. Он медленно прошёл к комнате, где сидят остальные, и остановился в дверном проёме. — Ой, Минхао, снова ты со своим чаем. Как тебе не надоедает?       — Хоши хотел попробовать мой маофэн, вот я и заварил для него.       Джонхан тоже сел на пол, чуть прислонившись плечом к плечу Джису. Он осторожно, но всё же без спроса, с хитрой улыбкой забрал чашку из его рук и сделал пару глотков. Лицо быстро исказилось смешной гримасой отвращения.       — Снова слишком крепко, ну и гадость, боже мой, — наигранно бормотал Джонхан и так неловкая тишина исчезла, комната наполнилась гулом трёх голосов. Минхао недовольно спорил и возмущался в ответ, Хоши тихо хихикал, соглашаясь, что, вообще-то, «чай и правда очень крепкий, но вкусно всё равно», Джонхан называл всё это «вкусом земли и плесени» и наигранно хихикал от реакции Сю.       Джуён, который всё это время был на первом этаже и только сейчас незаметно поднялся, подошёл к комнате и улыбнулся с какой-то теплотой. Костяшками пальцев громко постучал по косяку двери, обращая на себя внимание. Все сразу замолчали, повернули головы.       — Кхм, извините, что прерываю, — с ухмылкой произнёс Ли, глядя на полупустые чашки на столике. — Джису, можно тебя ненадолго? Надо поговорить.       Джошуа сразу нахмурился в лёгком, тревожном непонимании. Послушно кивнул, поднялся на ноги — они с Джуёном медленно вышли из комнаты в коридор.       Джонхан в эти минуты просто замер на месте, нервно сглатывая слюну — в горле застыл комок переживаний. Он старался прислушиваться, расслышать, о чём говорит за стеной Джуён, но его голос заглушили своей болтовней Минхао и Хоши.       — Это ваш… главный? — потерянно спрашивал Сунён, пытаясь что-то понять. Он ещё не до конца разобрался, как здесь всё устроено. — Он какой-то очень отстранённый, мало общается со всеми.       Джонхана издал нервный смешок, губы искривились в ухмылке. Он то и дело смотрел в коридор, ждал, когда Джошуа вернётся назад.       — Странно… — и Минхао почему-то говорил шёпотом, — что ему нужно от Джису?.. Джонхан не хотел думать об этом.       — …Успеешь собрать вещи за сегодня? Вылет в шесть тридцать утра, — и Джуён улыбнулся вновь, заправляя длинную прядь волос за ухо.       Джошуа медленно кивнул головой.       Ему ничего не оставалось — только кивать, соглашаться. Здесь болезненно не любили отказы.       Джуён удовлетворённо похлопал Джису по плечу, коротко и мимолётно попрощался. Разговор был окончен — за всё это время молчаливый, не говорящий Хон Джису даже не достал свой блокнот из кармана. Он ничего не сказал, только слушал.       — Хэй, ну так что, что хотел Джуён? — Джонхан нетерпеливо вошёл в комнату Джису, когда тот закрылся там.       У Джошуа руки дрожали, держать карандаш было тяжело, надпись вышла корявой, кривой. Джонхан поразился тому, как быстро Джису закончил писать — он ждал, что слов будет больше.       Когда в руки вручили крохотный блокнот в синюю школьную клетку, Юн прочёл написанное и не сразу осознал, что значат эти слова.        «Джуён сказал, что я должен полететь с ним в Японию. Утром мы улетаем вместе».       — Японию? Ты… Ты уезжаешь в штаб-квартиру в Токио? Зачем? Разве они не хотели выбрать из нас Тэна, почему… Почему ты?       Джису только коротко пожал плечами. Он не знал ответа ни на один вопрос. Джонхан подошёл ближе, сел на край кровати рядом с Джису. Внезапно стало страшно, тревожно до тошноты.       — Мы что-то придумаем, Джош, всё как-нибудь разрешится. Я тебя отсюда вытащу, я… — слова тяжестью падали на плечи, Юн сжался, опустил голову. Чёрные кудри немного закрыли лицо.       Джошуа научился говорить прикосновениями. Ладонь коснулась чужой щеки, длинные пальцы аккуратно поправили вьющуюся прядь волос Джонхана. Рука тёплая, а все касания — медленные, почти нежные, полные тишины и немого спокойствия.       Юн выдохнул, приподнимая голову.       Они встретились взглядами — глаза в глаза.       В лице Джошуа таяло полное боли смирение. Так выглядит зверь, когда понимает, что выхода нет. Он обречён.       У Джонхана в карей радужке — сопереживание и закипающая злость. Он готов драться. — Мы выберемся. Мы с тобой сбежим. Я обещаю, — голос Джонхана был полон кровавой, болезненной стали.       Джошуа улыбнулся, карандаш прошипел грифелем по бумаге:       «Лучше пообещай мне беречь себя».       Джонхан промолчал, ничего не сказав в ответ.       Маленький чайник опустел. Хоши сделал последний глоток — на дне чашки увидел свое глупое отражение. Он с неловкостью отказался взять немного упаковок чая с собой, попрощался с Минхао. Пора было возвращаться домой — завтра был понедельник, рано утром ехать на учёбу, страдать на лекциях. Сунён вышел в коридор — ноги затекли, были словно наполнены ватой, живот нелепо бурчал, полный чая.       Уже слишком поздно, в холле не должно быть никого. Беззаботно Хоши сделал первые шаги вниз по лестнице, но резко замер на месте — вдруг послышался голос Джуёна. Он всё ещё здесь? С кем он говорит? Интересно.       Хоши присмотрелся, сощурился — высокая, тонкая фигура Джуёна виднелась недалеко от стойки администратора. Ли опирался на неё одной рукой, другой, кажется, прижимал телефон к уху. Сунён на цыпочках зачем-то поднялся назад повыше, спрятался за углом, сжался. Он, вообще-то, знает, что подслушивать нехорошо, но любопытство сильнее.       — Да, Минхён хорошо справился. Да и Джонхан молодец. Вы видели, какую бабочку он нарисовал на Вансимни? Всё прошло чётко по плану.       Хоши с трудом сдерживал нервный кашель. Почему-то стало страшно. Чужие слова пронеслись в голове. Вансимни? Разве это не та станция метро, где несколько дней назад произошёл теракт? Почему Джуён говорил об этом? Какого чёрта?..       — Хон Джису готов приехать со мной. Вы хотите сделать его следующей бабочкой? Он справится. Да-да. Он хороший, он сможет.       В чужих словах Сунён не понимал уже абсолютно ничего. Имена знакомые, но всё слишком неясно. Дышать почему-то стало тяжело. Он явно услышал то, о чём слышать был не должен.       В коридоре на втором этаже вдруг послышались чьи-то шаги. Хоши испугался, запаниковал. Неверное движение — и половица под ногами мерзко скрипнула. В этом странном доме всё вечно скрипело.       — А? — и Джуён обернулся, вопросительно изогнув бровь, — извините, я вам перезвоню.       Было слышно, как отключили звонок телефона, как сделали шаги.       — Блять, блять… — Хоши нервно кусал свои губы. Из коридора второго этажа шёл к лестнице Джонхан. Джуён подошёл ближе, посмотрел снизу-вверх — в его взгляде промелькнула жестокая злоба.       — Хоши? Ты что, подслушивал?       — Я? Нет! Нет! Просто остановился на лестнице, что-то ноги устали. Я ничего не слышал, правда! Я не…       — Вы чего? — со спины послышался голос Джонхана. Он подошёл к Сунёну ближе.       — Извините, правда! Уже поздно, мне нужно домой. Простите! — и Хоши торопливо старался спуститься вниз. Крепкие руки Джуёна внезапно остановили, схватив за плечи.       — Погоди-погоди. Сегодня домой ты уже не пойдёшь.

* * *

      — Твой полицейский собрался к нам наведаться. Вынюхал по следам за Дино, вот же крыса, — шипит в телефоне Джонхана чей-то хриплый, скрипучий голос. Юн терпеть не может такие звонки — начальство никогда не звонит без серьёзных причин. — Спрячьте этих ублюдков в подсобку и смотрите, чтобы этот Сынчоль их не нашёл.       — Хорошо, — с усталостью соглашается Юн.       Он отключает звонок, убирает телефон в сторону и прикрывает глаза. События последних дней напоминают какой-то кошмарный фильм. Всё не должно было быть таким. Что-то случилось — что-то изменилось до невозможности. В этом доме больше не хочется находиться, это место больше не кажется сокровенным спасением, эти люди пугают. Почему отношение начальства к Хоши внезапно так изменилось? Почему с приходом его друга всё стало таким чудовищным? Что здесь творится? Джонхан хочет найти ответы, узнать, понять всё — но прямо спросить нельзя. Никто не станет ничего объяснять.       — Почему мы не можем отпустить Хоши и Дино? Мы что, их похитили? Да что происходит? Твою мать, Джуён, я не понимаю, всё ведь было хорошо, какого чёрта… — с волнением и нервной злостью в голосе бормочет Джонхан, когда пальцы будто сами собой набирают выученный наизусть номер.       — Делай, что тебе сказали, и не задавай вопросов, — и по этим словам сразу становится ясно — продолжать диалог не стоит. Джонхан прикусывает нижнюю губу, мысленно умоляет себя успокоиться.       — Агх, ладно, я всё разрулю, — раздражённо шипит Юн, тут же отключая звонок и откладывая телефон в сторону.       Приходится суетиться, спешить, даже нервничать. Джонхан торопится на второй этаж, поднимается бегом, с ловкостью перепрыгивая несколько скрипящих ступеней.       — Эй, вы двое! — кричит Юн, чуть запыхавшись. — Велели спрятать новеньких в подсобке. Быстро!       Джун и Минхао только с виду такие нежные, тонкие — руки у них слишком цепкие, царапающие болью. Хоши невольно вскрикивает, когда в его комнату врываются и резко хватают за ворот рубашки — тащат за собой, как кота за шкирку. Сзади так же шипит и вырывается из чужих когтей Дино.       — Что происходит?! Вы охуели?! Отпустите! — не смолкают крики.       Их буквально кидают в подсобку — приходится с болью и грохотом приземлиться на колени. Следом быстро спускаются китайцы — и люк захлопывается, лишая помещение света. Глаза, не привыкшие к резкой темноте, ничего не видят. Дино пытается кричать, но слишком быстро чувствует жёсткий удар прямо в челюсть.       — Сидите тихо, ни звука, поняли?! — кричит Минхао. Чан хочет возразить — но Джун заносит руку для нового удара.       Хоши лишь забивается в угол, замирает, почти не движется. Всё происходит слишком быстро, внезапно, так неожиданно, что теперь тяжело дышать. Он застывает, прислушиваясь — слышно, как входная дверь в здание медленно открывается. Шаги, незнакомый голос, но слова тяжело разобрать.              Когда дверь открывается — губы Джонхана сразу расплываются в добродушной, отрепетированной улыбке. Входит Чхве Сынчоль.       Внимательные глаза сразу подмечают в чужом образе каждую мелочь. Сынчоль. Ох, Джонхан помнит их встречу в день теракта — он слишком много думал об этом. А сегодня Чхве совсем другой — не такой напуганный и растерянный. Не суетится, ступает уверенно, полон какой-то решимости, строгости. Он в полицейской форме — чёрный жилет, рация, отглаженные идеально брюки. Ему идёт. Но Джонхан присматривается, чуть щурится, пока на фоне звучит базовый повседневный диалог. Нужно притвориться, что всё хорошо, что ничего не знаешь — это несложно. Юн замечает — синяки под чужими глазами, бледную кожу, смущённую улыбку, доверяющий добрый взгляд. Чхве всегда был таким — добродушным, стеснительным, простым. Его легко обмануть.       — Да, я хотел спросить об одном деле… — начинает Чхве, и Джонхан обаятельно делает вид, что совсем не понимает, о чём пойдёт речь.       Дино не умеет так быстро сдаваться. Даже когда рот грубо зажимают ладонью, когда тело ноет болью от чужих ударов — он не позволит себе успокоиться.       — Ммм-ммм, — рот зажали так сильно, что все попытки кричать, говорить превращаются в глухое, сдавленное мычание. Снова удар. Джун, кажется, разозлился — ударил так сильно, что Чан ощутил вкус собственной крови во рту.       — Тихо, блять, — шипит Минхао. Глаза постепенно привыкают к темноте, но всё теперь кажется каким-то чёрно-белым. Душно, дышать тяжело, от пыли хочется чихать и кашлять. Сю старается следить за всеми — одним только взглядом командует Джуну крепче держать Дино, отслеживает каждое действие, вздох Хоши. — Он уйдёт, и вы выйдете. Заткнитесь.       Дино не хочет слушаться. Он устал от всех этих оправданий, отговорок, причин. Слишком долго ему не дают выбраться отсюда — даже просто выйти из здания нельзя. Чан старается вырваться, а когда попытки оказываются бесполезными — пытается просто шуметь. Мычать, брыкаться, стучать коленом по полу, по стенам. Его действия с трудом пресекают — новый удар по лицу теперь наносит Минхао. В следующую секунду Чан вдруг чувствует странный стальной холод у своего горла — он не сразу осознает, что это лезвие. Ловкие руки Минхао быстро нашли нож в кармане.       — Продолжишь шуметь — и я не побоюсь использовать этот нож на твоём горле. Ты понял? — зловеще шепчет Сю.       Чан сглотнул слюну. Сердце в страхе забилось быстрее.       — Хэй! Нож убери! Ты с ума сошёл? — вдруг вмешивается Хоши.       Новый удар в лицо получает теперь Сунён.       Джонхан знает — Сынчоль не глупый, он не дурак. Он точно что-то понял, что-то заподозрил. Прозвучавшая отговорка про ремонт в подсобке — глупая и неправдоподобная, но это единственное, что пришло тогда на ум. Внутренне Юн кипит от раздражения и злости. Почему он в одиночку должен разбираться с копом, а китайцы даже не могут усмирить двух несчастных парней и быть тихими? Агх.       Джонхан волнуется, нервничает — руки у него немного дрожат, мурашки холода бегут по коже от тревоги. Но лицо — всё такое же спокойное, милое. Улыбка, добродушный взгляд, даже в голосе нет дрожи. Юн слишком хорошо умеет лгать.       Совсем страшно становится, когда Сынчоль просит посмотреть записи с камер. Чёрт, чёрт, нужно что-то придумать, выкрутиться, спастись. Мысленно Юн благодарит всех известных богов, когда Тэн так вовремя заканчивает своё занятие и вышедшая из зала для йоги толпа посетителей отвлекает Сынчоля.       В удачной суете Юн делает вид, что отвлекается, что он занят только клиентами. Он машинально отвечает на их вопросы, произносит выученные наизусть фразы, пока на экране в это время сменяют друг друга записи с камер. Юн незаметно делает музыку в холле громче и в скрытой панике роется в папке с записями с видеокамеры. Он меняет несколько записей местами, изменяет в заголовках даты, удаляет те, на которых мелькают Сунён и Чан. Всё происходит быстро, в суете, в хаосе. Может, будь в эти минуты атмосфера немного другой — Сынчоль нашёл бы какие-то проблемы, нестыковки. Но сейчас этого не происходит.       Спустя недолгое время Джонхан провожает Сынчоля взглядом и выдыхает, сгибаясь пополам. От пережитого стресса ощущение, словно его переехало поездом. Силы резко закончились.       — Он ушёл, — раздражённо шипит Юн, когда людей в холле не остаётся.       

* * *

      Им позволяют выйти совсем ненадолго — кормят невкусным ужином, обрабатывают ушибы и раны, которые сами нанесли. Дино морщится от боли, когда Джун подносит к разбитой брови ватный диск с перекисью. В голове полный хаос, непонимание, страх. Хоши сидит рядом, сжавшись и обнимая себя за колени, раскачиваясь из стороны в сторону. Всё напоминает какой-то жуткий фильм. Это не может быть реальностью, не может быть. Ещё недавно это место казалось Хоши домом, эти люди — семьёй. А теперь его избили и заперли, как провинившуюся нелюбимую дворнягу.       Дино молчит, наблюдая со стороны. Сегодня он впервые встретил Ли Джуёна. В голове кружится и кружится глупая мысль. И этот мальчишка — ваш начальник? Это его приказам вы так следуете? Ха-ха. Выглядит как глупый рокер, обменявший достойное образование на выпивку и старую пластинку группы «Metallica». М-да. Дино почти закатывает глаза, наблюдая за тем, как этот нежный блондинчик выслушивает объяснения о произошедшем от китайцев. Смешно.       — И что это за придурок? — шепчет Чан, наклонившись поближе к Хоши.       — Заткнись, — растерянно шипит Сунён в ответ. Боится, что кто-то услышал.       Дино устало выдыхает, поразившись чужой реакции. Он надеялся, что Хоши посмеётся в ответ.       Он замолкает, вслушиваясь в чужой диалог, стараясь что-то понять.       — Мне велели их не отпускать, завтра они уедут вместе со мной, — поясняет Джуён, заправляя прядь волос за ухо. — Заприте их назад, а я пойду к Джонхану.       Дино сразу понимает, о чём идёт речь.       — Заприте?! Нет! Отпустите нас домой! Отпустите! Не-е-ет! — снова крики. Дино кричит, когда Минхао и Джун вновь подходят и хватают за руки. — Нет! Я не пойду! Иди нахуй! Нет!       Но кричать — бесполезно.       Вскоре над головой снова с грохотом запирают тяжёлый люк.

* * *

      Голос у Дино начал хрипеть, связки устали от криков. Он бы не отказался сейчас от горячего бабушкиного супа, тёплой домашней постели и душа. Но физический дискомфорт — меньшая из проблем.       В этой подсобке пахнет сыростью, плесенью, душно и много пыли. Теперь им оставили внутри небольшую лампу — её тусклый свет немного освещает помещение. Здесь почти ничего нет, кроме каких-то тяжёлых ящиков на полках у дальней стены. Дино заглянул в те, до которых смог дотянуться — не нашёл ничего полезного. Только какие-то мячи, валики, коврики для йоги. Это вряд ли поможет выбраться.       — Хэй, — окликает Дино, легко толкнув Хоши в бок. Тот совсем притих, перестал сопротивляться, разговаривать. — Ты что-то совсем приуныл. Выберемся, я им всем жопу надеру.       Хоши в ответ как-то тихо-тихо, горестно посмеивается.       Они впервые наедине друг с другом за долгое, долгое время. Стоит поговорить.       — Слушай, я, конечно, знал, что у тебя вкусы странные. Ещё вечно думал, что ты нашёл в этой своей йоге. Но даже не догадывался, что ты любишь, когда тебя запирают в душной сырой подсобке, — начинает бормотать Дино. Он всегда такой — много говорит, когда нервничает.       — Раньше они так не поступали, — сухо отвечает Сунён и шмыгает носом. Но старается не плакать — хотя очень хочется.       — Эх, да, я понимаю, — тон голоса меняется с нервно-шутливого на грустный. Дино садится напротив Хоши, согнув ноги в коленях. Они сидят на старом деревянном полу, то и дело чихая от пыли.       Чан мучается от желания задать примерно сотню вопросов, ему слишком многое так хочется сказать. И рассказать поподробнее о том, как ходил в полицию и это ничего не дало, и как нашёл эту студию, и вообще про то, как переживал, когда Хоши перестал выходить на связь.       Но Сунён сейчас выглядит слишком уставшим, огорчённым, почти сломленным. У него сегодня окончательно разбились розовые очки.       — Знаешь, я так любил сюда приходить. Поначалу все люди здесь были такими милыми. Мне казалось, что все так меня любят, — вдруг начинает он тихо говорить.       — Не уверен, что эти уроды вообще умеют любить, — огрызается Дино. Он всё ещё слишком зол.       — Они не были такими раньше. Джонхан был таким хорошим, он всегда заботится обо всех, как самый старший. А с Тэном мы даже вместе снимали пару дэнс-каверов. Знаешь, как охуенно он умеет танцевать? Серьёзно, он потрясающий. Да и Минхао с Джуном были хорошими, вели занятия по растяжке, Минхао научил меня правильно заваривать китайский чай. А Джун умеет садиться на шпагат, он и меня учил…       — Ага, а ещё он шикарно умеет бить левым хуком мне в морду, — перебивает Дино, прикасаясь слегка к своей челюсти и щурясь от боли.       Они оба несчастно, коротко смеются.       — Если они все такие хорошие, что заставило их так измениться? Что вообще тут происходило, пока меня не было? Почему ты перестал отвечать и пропал? — задает Дино свои вопросы. Слишком хочется, наконец, что-то прояснить в своей голове.       — Это сложно, я… — Хоши запинается, глаза вдруг мутнеют от слёз. Он быстро смахивает их и вдыхает поглубже. Говорить придётся много.       — Всё было как-то постепенно… Вначале все были милыми и дружелюбными, но я не заметил, как возникало всё больше и больше правил. Они очень не любили, когда я рассказывал о своих друзьях, о тебе, о семье. Всегда говорили, что все эти люди никогда не поймут и не полюбят меня по-настоящему, а вот они — да. Что они — моя семья. В какой-то момент они попросили, чтобы я меньше общался с родителями, с тобой. Это происходило очень медленно, понимаешь?       — Понимаю, да. Но звучит это всё так себе.       — Да. Все эти ограничения стали со временем смущать меня, но я молчал, — и Хоши устало сглатывает вязкую слюну. Хочется пить. — Всё стало кошмарным через несколько дней после тех терактов.       — Ты тогда сказал, что опять попрёшься вечером на свою йогу. А потом пропал, — вспоминает Дино.       — Я пришёл тогда, всё было как обычно. Мы позанимались йогой, все остальные из группы ушли, а мне велели остаться. Мы пили чай с Минхао, веселились. Потом пришли Джонхан и Джуён…       — И?       Хоши замолкает на некоторое время, долго думает, как-то сомневается, будто ему неловко рассказывать дальше. Но заинтересованный, упрямый взгляд Чана заставляет продолжать.       — В общем, сам не знаю, как всё так вышло, очень глупо получилось, но… Я случайно подслушал, как Джуён говорит с кем-то по телефону…       — Случайно? Как можно подслушать кого-то случайно? — беззлобно язвит Дино и посмеивается. Щёки у Хоши стыдливо краснеют.       — Я не хотел, правда! Я просто не подумал, я…       — Вообще это похоже на тебя, да, — добавляет Чан, посмеиваясь, и легко толкает Хоши вбок, — так что ты такого услышал?       — Я… Я… Не уверен, что всё понял правильно. Он что-то говорил про Джису, про Джонхана. Что-то про план и бабочку на станции Вансимни.       — Какую-какую станцию? — Дино слишком часто слышал название этой станции во всех новостях, чтобы теперь оно не резало слух. Мурашки пробежали по коже.       — Да-да, та самая, где был первый взрыв. Не знаю, как именно, но все эти люди точно как-то связаны с недавними терактами… — резюмирует Хоши. От всех этих мыслей снова становится страшно.

* * *

      — Ты выглядишь как хиппи, — произносит Сынчоль, пытаясь подавить в себе неловкость и смущение. Он предложил Джонхану встретиться в студии йоги — это было важным условием. Теперь Чхве потерянно улыбается, стараясь незаметно осматривать всё вокруг. Он всё ещё хорошо помнит, как недавно приходил сюда и как из подсобки раздавались странные звуки. Сейчас нужно всё обследовать, вынюхать, изучить, но сделать это так, чтобы Джонхан ничего не понял.       Юн тоже улыбается, поправляя разноцветные браслеты на перебинтованных запястьях. Он не отвечает на слова Сынчоля, а только согласно кивает головой и с каким-то наигранным смущением заправляет вьющуюся прядь волос за ухо. Для Джонхана это тоже непростая встреча — он прекрасно понимает, что Чхве подозревает что-то, понимает, что не должен ничего выдать и рассказать лишнего, чтобы не разозлить Джуёна. И вместе с тем — ужасно не хочет продолжать лгать.       В воздухе тишиной кипит зудящая неловкость.       — А ты словно совсем не изменился со школы, — рассуждает Юн, он действительно искренне удивлён. У Сынчоля всё тот же добрый и простой взгляд, та же полная смущения улыбка, даже причёска почти не изменилась.       — Правда?       — Ага, — беззаботный ответ, — Пойдём.       Юн указывает взглядом на лестницу и безмолвно просит следовать за собой.       — А? Наверх?       У Сынчоля в этот момент немного рушится план — он надеялся остаться внизу, в холле, чтобы ненароком понаблюдать за людьми вокруг и, может, даже спуститься в подвал. Он потерянно шагает за Джонханом и в шоке оглядывается по сторонам. Коридор, какие-то закрытые двери, жилые помещения.       — Заходи, это моя комната, — спокойно произносит Юн, указывая на одну из дверей из светлого дерева.       — Комната? Ты здесь живёшь? — глаза у Сынчоля чуть расширяются в удивлении, когда он заходит. Он никак не ожидал, что на втором этаже этой студии живут люди. Казалось, здесь должны быть какие-то складские помещения, комната отдыха для персонала, какие-то дополнительные классы йоги, кабинет руководства. Но нет.       Джонхану хочется глупо хихикать от такого неловкого удивления на чужом лице. Он сдерживает смех и садится на край кровати, похлопав ладонью рядом и приглашая Сынчоля сесть.       — На втором этаже у нас жилые комнаты, да. Что-то вроде… общежития, — поясняет Юн.       Сынчоль потерянно садится рядом и смотрит по сторонам.       — Здесь весьма мило, — Чхве отчего-то говорит довольно тихо, с лица не сходит неловкая улыбка. Хочется как-то начать разговор, тишина ощущается неприятной, но все слова кажутся странными и неуместными. У них есть общее прошлое — и целая пропасть между ним и настоящим. Где-то там, в кабинетах старой школы, они — прошлые версии самих себя — сидят и ворчат на учителя математики, обсуждают девчонок и жалуются на слишком острый суп в столовой. А сейчас, в настоящем, они словно чужие друг другу люди.       Джонхан улыбается, но его карие глаза наполнены тоской. Он смотрит на Сынчоля, снова поражаясь тому, каким очаровательным он стал, и опускает голову. Потерянно рассматривает свои руки: на запястьях браслеты из цветных бусин, сплетённые Джошуа; под ними кожа надёжно спрятана бинтами; по бокам некоторых пальцев слегка заметны следы от чернил чёрной ручки.       — Значит, ты стал копом, как и всегда хотел… — вдруг начинает говорить Джонхан, словно рассуждая вслух, и касается чужого плеча — лёгкое, почти невесомое прикосновение, словно попытка безмолвно сказать «расслабься, я всё ещё твой друг».       — А? — Сынчоль сразу тает, довольно кивает головой, он почти горд собой, — Да. Мне нравится моя работа.       — Я всегда знал, что ты станешь хорошим полицейским, прямо как… — Юн на секунду осекается, прикусывая нижнюю губу, и отводит взгляд, — прямо как твой отец.       Чхве недолго молчит — упоминание отца ударяет его короткой болью-молнией куда-то под рёбра, но эти чувства почти незаметны, если о них не задумываться. Время всё сгладило. Он отсекает плохие воспоминания и просто с какой-то ухмылкой добавляет:       — Да, а ещё полицейская форма мне очень идёт, — глупая попытка пошутить. Сынчоль сам нисколько не верит в сказанное.       — Согласен, ты выглядел в ней потрясающе, — Юн соглашается с полной серьёзностью.       — Чего?!       Сынчоль так искренне удивляется и краснеет, что это заставляет Джонхана громко, тепло рассмеяться.       — Нет, серьёзно, ты так раскачался, какого чёрта? Я помню тебя тощим смешным старшеклассником!       Сынчоль смеётся, в смущении опуская голову и пряча взгляд, а Джонхан только довольно хихикает рядом. Он слегка толкает Чхве в плечо кулаком — вновь слабое, лёгкое прикосновение, чтобы осторожно развеять чужую стеснительность. Они недолго молчат, перебирая слова в своих мыслях. Медленно внутри всё наполняется воспоминаниями — школьные времена, уроки, болтовня за общей партой, прогулки вместе.       — Помнишь, как ты учил меня кататься на скейте? — вдруг вспоминает Юн и слегка поворачивается, чтобы указать на место рядом с локтем, — до сих пор шрам остался.       Сынчоль слегка щурится, присматриваясь к месту, куда указывает Джонхан — чуть ниже его локтя видна бледно-красная зарубцевавшаяся полоса — небольшой шрам, память о школьном лете.       — Ой, да, я помню, — тихо бормочет Чхве, почёсывая затылок и стараясь вспомнить прошлое.       — Ты тогда раз сто передо мной извинился за то, что я упал, хотя был совсем в этом не виноват. В этом весь ты.       Сынчоль мучается — он пришёл сюда, чтобы осторожно и тайно вынюхать, что не так с этой студией, найти какие-то зацепки, разузнать, что там с Хоши и Дино. Он не планировал тонуть в старых школьных воспоминаниях — эти страницы для него давно перечеркнуты, заброшены и покрыты пылью. Но, чёрт возьми, воспоминания сами собой всплывают в голове, когда Джонхан рядом.       — В итоге ты так и не научился кататься? — переводит Чхве тему, проигнорировав чужую реплику. Джонхан только улыбается, садится поудобнее, складывая ноги по-турецки.       — Кататься на скейтборде? Нет, нет, я… После того случая мне как-то страшно пробовать снова, — голос звучит тише, чем всё это время, слышатся ноты смущения. Юн стягивает один браслет со своего запястья, теперь медленно перебирая пальцами круглые бусины из стороны в сторону.       — Могу как-нибудь попробовать научить тебя снова, если захочешь, — внезапно предлагает Чхве и сам будто поражается своим словам, кашляет и отводит взгляд. — Но в этот раз я не дам тебе упасть.       — Обещаешь? — Джонхан продолжает улыбаться, но теперь в улыбке и взгляде тонет какая-то мягкость. Он протягивает Сынчолю руку, отставив мизинец немного в сторону. Так они делали в школе.       — Обещаю, — и Чхве кивает с уверенностью, после медленно переплетая свой мизинец с чужим. Несколько секунд они держат так руки вместе, встряхнув ими в воздухе и после размыкая.       На несколько секунд Джонхан снова чувствует себя тем школьником из прошлого, внутренне тает от какой-то нежности, приятной ностальгии. По коже пробегают мурашки, когда он неохотно осознает чудовищную реальность: он больше не тот мальчик, каким был когда-то, и вся эта дружба с Сынчолем теперь — вынужденное притворство, Юн поднимается с кровати, чтобы подойти к окну и сощуриться от солнечных лучей. Пахнет весной, цветением и свежим тёплым воздухом.       — Раз ты в полиции… — начинает Юн говорить, стараясь звучать задумчиво и правдоподобно, — может, ты что-то знаешь о произошедших терактах? Я до сих пор с трудом езжу в метро после всего произошедшего и… Не знаю, может, тебе что-то известно? Сынчоль сразу хмурится и меняется в лице, когда Джонхан вспоминает о взрывах. Он не привык с кем-то обсуждать свою работу.       — Я работаю в другом отделе, мало что знаю, — спокойный ответ. Сынчоль теперь смотрит Джонхану в спину — его худой силуэт на фоне ярко-голубого неба за окном. — У меня есть несколько догадок об этом, но я не уверен в том, насколько они верны.       — Догадок? — Юн оборачивается и опирается руками на подоконник.       — Да, — Чхве прочищает горло, стараясь звучать серьёзнее, — думаю, смертники сделали это совершенно добровольно. А значит, во всём этом замешана какая-то террористическая, религиозная организация, преступная группировка, промывшая людям мозги или…       — Секта, — заканчивает Юн чужую фразу с какой-то твёрдостью, металлом в голосе.       Сынчоль соглашается кивком головы, но молчит. Пауза звучит тишиной. За дверью в коридоре раздаются чьи-то шаги, из соседней комнаты глухо доносится шум нескольких голосов. Чхве поднимается, подходя к Джонхану ближе, и теперь оба они смотрят в окно.       — Ты сказал, что что-то вспомнил о тех студентах, — наконец, начинает Сынчоль. Об этом стоило заговорить с самого начала, а не вспоминать о погасшей дружбе, — что ты хотел мне рассказать?       Джонхан молчит, пальцы его левой руки постукивают по подоконнику, словно перебирая клавиши пианино. Он помнит, что планировал сказать, помнит, что выдумал — нужно просто соврать, увести Сынчоля по ложному следу, обмануть и сбить его с расследования. Но от одной мысли об этом всё внутри теперь буквально ноет, трещит и ломается.       — Джонхан?.. — Сынчоль не выдерживает этого молчания. Он смотрит на Джонхана, впервые открыто и пристально всматривается ему в глаза и замечает в них какое-то волнение.       Юн резко вздрагивает, выбираясь из своих тяжёлых мыслей, и его губы снова автоматически растягиваются в фальшивой улыбке.       — А, да-да, извини. Я хотел сказать, что, кажется, слышал, как Хоши говорил о том, что хочет съездить домой к родителям. Может, Дино поехал вместе с ним?..       Голос звучит искусственным, слова — неправдоподобными. Всё должно было быть не так.       Джонхан говорит, но внутренне уже сдаётся. Он знает — ему не поверили.       Сынчоль знает, что это ложь.