The blackest day

      Лакшми, открывая дверь дома, удивляется. Амриту нравится это выражение лица, но не нравится, как она себя повела.       — Что ты здесь делаешь?       — Мы нехорошо расстались в саду. Я остался недоволен, — сообщает Амрит, и она кривится, поднимая глаза к небу.       — Ничего, ты бы это пережил.       — Вот поэтому я не хотел общаться с тобой в детстве — ты была ещё той язвой.       — Ты и сам не подарок. Что? Я не буду заглядывать тебе в рот как Яшви.       Лакшми смотрит вопросительно, мол, «говори или уходи».       — Зайду в дом? Или твоя мать погонит меня метлой? Что угодно, только не это! — картинно вздыхает он. Чандра перфоманс не оценивает.       — Мамы нет, — спокойно произносит она. — Вся семья у дяди на ужине.       — Вот как. А ты чего не с ними?       — Голова болит, — пожимает она плечами и сторонится, пропуская Дубея в дом. Сурии, служанки, тоже нет — воспользовавшись тем, что хозяева будут весь вечер отсутствовать, она отправляется навестить подругу.       — По поводу того, что я наговорил тебе в саду… — начинает Амрит, когда они проходят в гостиную. Лакшми наливает ему в стакан приготовленный Сурией лимонад — то, что нужно в жаркую погоду.       — Не надо повторять, — морщится она. — Я прекрасно знаю, какой мой поступок глупый. Ждать Сави столько лет и верить, что он на мне женится… Глупо, — повторяет, присаживаясь на диван.       — Да, глупо, — соглашается с ней Амрит, — и мать тебя предупреждала, но ты должна была сама совершить ошибку.       — Амрит, пожалуйста…       — Ну что ж, раз уж ты просишь.       Лакшми смотрит устало. Амрит делает глоток прохладного лимонада и ставит стакан на столик. Она сидит напротив него: образцово прямая спина, ладони сложены на коленях, подбородок вздёрнут, но в тёмно-карих глазах он читает все обуревающие её эмоции. Лакшми Чандра чертовски устала.       — Я не самая образцовая хозяйка. Ужина нет, но я могу предложить тебе сладости, — спохватывается Лакшми. — Ты ведь гость, я должна…       — Не нужно. Я скажу это один раз и повторять не буду. Дубеи вообще такое не говорят, — Амрит пристально смотрит на Лакшми, — но, видимо, на мне отражается общение с тобой. Я виноват и… Прошу прощения, — говорит он, и без того большие глаза Лакшми становятся ещё больше. — Я не должен был говорить такие вещи. Тебе и так нелегко из-за этого придурка, а я добавил.       Лакшми пальцами в ткань юбки крепче вцепляется, не веря своим глазам и ушам. Но нет, Амрит Дубей никуда с дивана не девается и приносит извинения. Извинения! Он совершенно прав — такие, как Дубеи, не просят прощения. Они — властелины, им все подчиняются, и они берут то, что хотят. Но вот он здесь, с искренними словами сожаления, и Лакшми чувствует, как начинают гореть уши.       Папа говорил, что настоящий мужчина берёт ответственность за свои поступки и извиняется, если что-то натворил. Этому он следовал сам; этому принципу учил и Рави. Сави принёс извинения, но их она принимать не стала — сложновато ему было теперь как-то верить. Но от Амрита она такого не ожидает. Может, конечно, извиняется Риши, но она отмахивает эту мысль — с таким отцом, как Вимал Девдас, слово «извини» в лексиконе не используется.       — Лакшми?       — М? — тянет она, поднимая голову от рассматривания узора на юбке.       — Ты слышала, что я сказал? Надеюсь, слышала.       Она кивает и подтверждает движение головы словами:       — Да, слышала. Извинения приняты.       — Отлично.       — Но?       — Но? — переспрашивает он. — Какое ещё?..       — Я не потерплю, если ты обидишь меня ещё раз, — сообщает она.       — Тогда нам обоим надо следить за языком.       — После вас, — Лакшми поднимается с дивана. — Не передумал? Не будешь сладости?       — Ты готовила?       — Да. Под чутким руководством Сурии.       Амрит смотрит на неё, прищурившись. Лакшми мысленно готовится к обороне и поднимает щиты, но и тут Дубей её удивляет, потому что обходится без язвительной ремарки.       — Буду.