Обезьяны бога (бывш. «Константин Рихтер, к вашим услугам»)

Через 40 минут, после душа, мы оба сидим на кухне, и Виктор ругается на пустой холодильник, а я смотрю на него, не в силах оторваться. Он встрепанный, все еще раздраженный и какой-то… я бы сказал «домашний», если бы знал, что это значит. Спустись я из своей комнаты в таком виде, меня бы на неделю лишили еды. — …Хлеб, уже хорошо, — истекает сарказмом, словно спермой. — Этот хотя бы не плесневелый? — Не знаю. Проверь, — отвечаю, равнодушно пожав плечами. Я не хочу есть. Я н а с ы т и л с я его членом. — Блядь, Рихтер, ты вообще ничего не ешь что ли? Почему его это так удивляет? Мы же не в кино, где люди постоянно что-то жуют. — Ну… да. Ненавижу есть. — Усмехаюсь. — Бесполезная трата времени. Мрачно смотрит на меня, оторвав взгляд от доски, на которой пытается нарезать маленький кусочек сыра. — А падать в обморок — полезная? Смеюсь. Ладно, тут он прав. — Как ты вообще без меня жил? — бормочет себе под нос. — Вечно тебя спасаю… — Обычно я спасаю себя сам. — Поднимаюсь со стула, иду к кофемашине. — Кофе? — Заметно… — Шлепает по заднице, когда я прохожу мимо. — Да, черный. Без молока. Улыбаюсь. Почему рядом с ним постоянно хочется улыбаться? Странный эффект. Чувствую себя, словно после пары затяжек травы. В голове такая легкость… Достаю кружки, запускаю кофемашину. Пока она шумит и дребезжит, смотрю на его спину. Те самые звездчатые родинки, шрам под левой лопаткой. Крошечный, старый. Зажил еще в детстве… — Откуда шрам? — Прослеживаю светлую полоску пальцем, спускаюсь вниз, пересчитываю позвонки. Смотрит на меня вполоборота. — Пряжкой от ремня прилетело. Отцовского. — Вот как. Его тоже били. Интересно, а… — Готово. — Указывает на тарелку, где лежат два ломтика хлеба, усыпанные маленькими кусочками сыра. — Я этим не наемся. — Ешь оба. Потом что-нибудь закажем. — Переставляю кружки в кофемашине. Я, кстати, тоже люблю черный. Без молока. Как и он. — Рихтер… — Не гунди. — Улыбаюсь. — Я не голоден. Завтракаем прямо на кухне. Он остается стоять, прислонившись спиной к холодильнику, а я сажусь на столешницу острова. Хочется болтать ногами, не достающими до пола, но я сдерживаюсь. С Виктором вообще тянет вести себя, как в детстве. Отец сказал бы, что это глупость. И был бы прав, но… иногда так и подмывает с ним не согласиться. Лет в 6 я даже пытался спорить. Потом перестал. По крайней мере вслух. Виктор жует бутерброды и щурится, оглядывая меня с ног до головы. — Теперь понятно, почему ты такой худой… — Не нравится? — Усмехаюсь, приподнимаю бровь. Ему правда не нравится или он шутит? Может быть, все же стоит… — Нравится. — Подходит ближе. С нажимом ведет ладонью от колена к паху, становится между моих разведенных ног. — Просто переживаю. Люди в отношениях так делают, ты не знал? В отношениях. Ясно. Понятно. Так же, как и Лилит, не ищет подтверждения, просто знает, что я теперь — его. Кто следующий? Асмодей? Чувствую себя самой популярной девочкой в школе… Впрочем, это не в первый раз. Не помню, спрашивал ли меня хоть кто-нибудь в принципе, хочу ли я отношений. Может быть… раз… или… Точно. Была одна. Через пару месяцев забеременела. Родила ребенка, хотя я был против. Как же она его назвала? Не помню… Знаю только, что мальчик. Может, написать ей? Да нет, зачем… Деньги на ее счет поступают автоматически, так что… не вижу смысла. Мне этот ребенок не нужен. И не дай бог о нем узнает отец… — Что-то слышал… — Отставляю кружку с кофе, кладу руки Виктору на плечи. Утягиваю в поцелуй. От него так сладко пахнет кофе… Хочется выпить до капли… — Тебе лишь бы трахаться… — ворча, отрывается от моих губ, но не отстраняется, тычется полувставшим членом в промежность. Лицемер. — Может, прогул… Остаток фразы заглушает раскатистый залп грома и яркая вспышка молнии. Оборачиваюсь к окну и вижу, как она ветвится на половину неба. Охренеть. Никогда здесь такого не видел. — Или нет, — резюмирует Виктор. — Погодка — пиздец. — Сегодня же… — Догадка пронзает меня так быстро, что я едва не произношу ее вслух. День коронации. Сегодня. Погода сбоит от магии ада. — Сегодня… обещали грозу. Синоптики. Надо следить за языком. Не сболтнуть лишнего. Теперь понятно, почему демоны не хотят иметь дел со смертными. Всегда есть шанс сказать что-то не то. — Тогда… — Сжимает мои ягодицы, резко дергает на себя и приподнимает над столешницей, словно я вообще ничего не вешу. Задыхаюсь от неожиданности, напрягаюсь всем телом. Ненавижу болтаться в воздухе. Ненавижу потерю контроля. — Эй! — Ладно, ладно… — Сажает меня обратно, впивается в губы, раздвигает их языком. Он берет меня тут же, прямо на кухне, оторвавшись только для того, чтобы сходить за презервативами и смазкой. Вылизывает мой пах, толкается мелко и резко, заставляет дрочить, глядя ему в глаза. Перед самым оргазмом дает пару пощечин. Идеально. Потом мы все же заказываем еду, уже сидя в постели. Он такой теплый у моего бока, такой язвительный. Ему не нравится это и то, но меня это не бесит. Скорее смешно, потому что я знаю, что злится он не по-настоящему. Дальше едим (он ест, я — кладу в рот пару кусочков, чтобы его успокоить, и отвлекаю какой-то болтовней), снова трахаемся, разговариваем о какой-то ерунде. Он рассказывает, как служил в армии. Когда-то тогда и понял, что предпочитает мужчин. С женщинами правда тоже непрочь. Как и я. — А ты? В кого влюбляешься чаще? — Лениво поглаживает мою обнаженную грудь, по-хозяйски кладет ладонь на шею. — Я ни в кого не влюбляюсь. — Фыркаю, запрокидываю голову, чтобы проще было дышать. Его рука давит и душит, но мне нравится. — Любовь — дурацкая сказка капиталистического ада. — Долго придумывал? — Экспромт. — Какой же ты придурок, Рихтер… — Вздыхает. Опускаю глаза, чтобы посмотреть на его лицо. Я сказал что-то не то? — Ни разу не влюблялся? Даже в 15? В 15… Когда о н сказал, что больше ко мне не прикоснется. Я так этого хотел, так молился об этом, а в тот момент… мне стало так пусто и одиноко. Каждый вечер на протяжении 10 лет я посвящал его члену, а теперь? Он хотя бы на меня взглянет? Хоть когда-нибудь заговорит? — Нет. — Прочищаю горло. — Ни разу. А должен был? — Все влюбляются. — Пожимает плечами. — Я — не все… — Улыбаюсь. Усмехается в ответ, подминает меня под себя. — Самодовольный… придурок. — Просто говорю правду. Потом мы долго целуемся. Гроза стихает, за окном становится темнее. Беру телефон, чтобы посмотреть время, и вижу сообщение Асмодея. Не дотерпел. Адам Коронация закончилась, и я подумал Может, хочешь зайти ко мне? Я не настаиваю Но если хочешь Могу рассказать, как все прошло Знает, чем заманить, сука. Он зовет сейчас. Но не могу же я… — Надо домой. — Виктор потягивается и зевает. — Завтра дежурство. Как удачно. Только не улыбайся, придурок. Сделай вид, что тебе жаль. Но мне… и правда жаль. Я бы хотел, чтобы он остался. Но… к Асмодею я тоже хочу. Чем быстрее начну его обрабатывать, тем лучше. Тянусь к Виктору, оставляю поцелуй на его ключице. Смотрю, как он встает и начинает медленно одеваться. Лениво натягивает джинсы, долго крутит в руках футболку, ища перед. Ты не мог бы побыстрее?! — Увидимся через пару дней? — Смотрит на меня, вылезая из ворота футболки. Одна упрямая прядка встает на голове торчком. Через пару дней я уже буду демоном, так что… А что я буду делать, когда… когда превращусь? Оборву с ним все связи? Но я не… — Да. — Слово вылетает из моего рта раньше, чем я успеваю подумать. Да, да — тысячу раз да. Тряпка. Да, я… знаю. Просто… увидеть бы его хоть раз. Один-единственный. А потом… Сам не понимаю почему, подползаю на четвереньках к краю кровати, встаю на колени и крепко обнимаю Виктора, утыкаясь носом в его шею. — Эй, ты чего? — В голосе слышится улыбка. — Ничего, — бурчу. И правда ничего. Сам не понимаю, зачем это делаю. — Два дня пролетят быстро… — тихо. Поглаживает меня по голове, перебирает волосы. Вот именно. Очень быстро. Возможно, уже сегодня… — Да. Ты прав. — Отстраняюсь с улыбкой. Абсолютно фальшивой, но все же. Проводив Виктора, отвечаю Асмодею, быстро принимаю душ и одеваюсь. Он живет минутах в 30 езды. Вызываю такси и еду, думая почему-то только о Викторе. Перед глазами вспышками мелькают картинки: его улыбка и ямочка на правой щеке, голубые глаза, сереющие до цвета грозового неба, широкие плечи… Нет, нет, все, хватит, пустое. Сейчас надо думать не об этом. Совершенно не об этом. Дело. Дело. Асмодей. Нытик, тряпка и… прекрасный инструмент. Воротит только от одной мысли, что надо будет к нему прикоснуться. Ничего, потерпишь. Да… потерплю… Останавливаюсь у знакомой квартиры, звоню, и дверь открывается так быстро, как будто Асмодей стоял прямо за ней. Может, почувствовал мое приближение с помощью магии? Это вообще возможно? Не ждал же он меня у порога, как верный пес… — Проходи. — Машет рукой, приглашая внутрь. Оглядываю его с ног до головы. Одет он странно, словно сбежал с костюмированной вечеринки: блуза с рюшами, бархатные брюки, высокие сапоги и даже… шпага у пояса. Интересно, настоящая? — В аду все так ходят? — Указываю подбородком на жабо с крупной брошью и иду в гостиную. Скидываю пиджак, закатываю рукава рубашки. — Это… такая дань традициям. — Смущенно поправляет воланы, путаясь в пальцах, отстегивает шпагу и оставляет в коридоре, как какую-то пародию на зонт. — Пить будешь? — Буду. — Падаю на диван. Выносить его присутствие с алкоголем будет гораздо проще. — Мы так одеваемся только для торжественных мероприятий вроде коронации или бала. — Звенит стаканами, наклоняется к мини-бару. Ладно, брюки еще ничего. Отлично обтягивают задницу. — И часто в аду проходят… балы? — Приподнимаю бровь. Звучит… странно. Вечные мучения, грешники и… бал? Глупость. — Частенько. — Посмеивается. — Но я на них редко хожу. Не люблю бесов. — Возвращается с двумя стаканами и бутылкой подмышкой. — Бесов? — Приподнимаю бровь еще выше. Кажется, их уже кто-то упоминал… — Ага. — Отдает мне стакан с чем-то медово-желтым, пахнущим травами и цветами. Что это? — Очень они глупые и навязчивые, вечно норовят напакостить… Попробуй. — Указывает на стакан. — Ангельский мед. — Улыбается. — Ты теперь один из нас и… Делаю глоток — голову мгновенно обдает волной летнего жара. Она прокатывается по языку, у самого корня становится чуть горьковатой, травянистой и спускается ниже, в горло и желудок. На мгновение мне начинает казаться, что где-то далеко жужжат пчелы и слышится дрожание летнего зноя. — Впечатляет, да? — Посмеивается, делая глоток. — Да… — выдыхаю. — Это… — Разглядываю жидкость в стакане и вижу завихрения и крохотные блестящие искорки. Где-то уже было что-то подобное… — А… Ангельский мед может быть темным? Как… как ночь… — Мед… — Хмурится. — Не может. Но есть Дьявольский джин. Он полностью темный. Как… как… — Виновато улыбается. — Как тьма. — Буравит коровьим взглядом, спрашивает ревниво: — Тебе кто-то его уже наливал? — Нет. Я просто… видел. У другого демона. — Смотрю на Асмодея, салютую стаканом. — Спасибо. Это… очень вкусно. — Я рад, что тебе понравилось. — Надувается от гордости, едва заметно двигается ближе, а затем еще и еще. Ну да, конечно, мы оба знаем, зачем ты меня позвал на самом деле… — Как прошла коронация? Останавливается, услышав вопрос, начинает ерзать. — Прекрасно, прекрасно… — Мнется. — Я вообще не знаю… ну… могу ли тебе рассказывать… — Ты позвал меня за этим. Или… нет? Сука, только попробуй уйти от темы!.. — Да, да, конечно… — Неловко смеется. — Ну… — Как глупо он тянет время, как мерзко медлит… — Все прошло хорошо. Собрались все придворные… — Где? Где собрались? — Теряю терпение и явно звучу слишком резко. Плевать. — В замке. — Смотрит слегка удивленно. Ты не слышал от меня такого тона. — В замке мессира. В тронном зале. Где стоит замок? Кто его охраняет? Блядь, как хочется начать расспрашивать, но я его спугну. Точно спугну. Хотя… Пересаживаюсь ближе, отставляю стакан, кладу руку на спинку дивана. Начинаю перебирать его волосы кончиками пальцев. Наши лица разделяет едва ли пара десятков сантиметров. — И где же находится этот замок? В аду? — Да… — блеет. Смотрит на меня завороженно, часто и по-дурацки моргая. Забавно, что я действую на него, словно удав на кролика. — Недалеко от врат. Там… души распределяются… — Понятно, — почти шепчу. — Значит, на коронации были демоны… бесы?.. Кто еще? — Вампиры… Оборотни… — Этих знаю. — Твари… — А это еще кто? — Твари? — спрашиваю, прильнув к его шее губами. От него неплохо пахнет. Темным шоколадом и… костром. Или пожаром. Чем-то горящим, неугасимым. Адом… — Это… — Дышит быстрее, кладет руку мне на макушку. — …такая форма… у некоторых… демонов… Они… черные… быстрые… хитрые… Личная гвардия… мессира… Ага. А вот и охрана. Странно было бы думать, что обойдется без нее. — И что же умеют эти… твари?.. — Я не знаю… — почти скулит. — Я их… боюсь… Стараюсь… не… приближаться… Слабак. Ладно. Спрошу у Лилит. — Разве… такой… могущественный… демон… как… ты… — Чередую слова с поцелуями, спускаюсь к ключицам, зарываясь лицом в воланы и складки ткани. — …может… чего-то… бояться… — Ты мне… льстишь… — И как ты догадался? — Я… самый слабый… из князей… и… Блядь. Я настроил такие планы, не узнав, сука, самую важную вещь! Да, им будет легко управлять, да, он сделает все, что я захочу, но какой от этого прок, если любой другой из их шайки сможет раздавить его одним пальцем?.. — Кто самый сильный? — Резко поднимаю голову, смотрю в его большие, подернутые поволокой желания глаза. — В-вельзевул. — Удивленно хлопает ресницами. Торопится оправдаться: — Но я тоже много чего могу. Смотри! Раскрывает губы. Из черноты рта показывается кончик языка. Он спускается до нижней губы, затем до подбородка, но там не останавливается. Влажный и блестящий, он скользит все ниже, ниже и ниже, к груди, к животу. Это выглядит жутко, противно и… «Я могу проникнуть им… куда угодно», — звучит в голове голос, и я вздрагиваю. Куда угодно… Я должен уйти. Мой план провалился. Этот напыщенный идиот ничем мне не поможет… но… Между ягодиц разливается тянущее пульсирующее тепло. От него все, что ниже поясницы, становится тяжелым, неповоротливым. Я, словно гулкая железная бочка, проржавевшая боками, бесполезная в своей пустоте. Меня так надо наполнить… Помню, как впервые меня коснулись языком т а м. Это был какой-то безымянный парень из университета, с которым мы долго обжимались по углам, а затем заперлись в его комнате на всю неделю весенних каникул. Я не хотел ехать домой, он — не мог, потому что поступил по гранту из детского дома. Возможно, на этом мы и сошлись. На том, что нам не к кому было возвращаться. Где-то на третьи сутки, поздней ночью, он лениво гладил мои бедра, оставляя редкие сухие поцелуи, а потом как-то ввернулся, вкрутился губами и носом и провел языком всего лишь раз, но меня уже распластало волной стыда, жара и наслаждения. Никто раньше не касался меня… так. В меня входили, трахали, трогали, растягивали, сжимали, но никогда не… припадали к моему телу, желая доставить наслаждение. Это было… Было… Я кончил через 15 секунд, даже не притронувшись к себе. А затем кончал еще множество раз только от одних воспоминаний. Так хочется… еще раз… хотя бы раз… испытать… снова… Колеблюсь еще секунду, а затем порывисто склоняюсь, и Асмодей понятливо прячет язык, целует меня, цепляясь за плечи, лезет на колени и трется стоящим членом о живот. Пытаюсь найти завязки на его дурацкой бабской рубашке, но только тону пальцами в шифоне. — Блядь… — шепчу в поцелуй. — Сейчас сделаю. — Понятливо кивает, щелкает пальцами, и оказывается абсолютно обнаженным. — А со… — Не успеваю даже договорить. Снова слышу щелчок и чувствую кожей прохладу воздуха. — Правда круто? — Улыбается, блестя глазами. — Правда, правда. — Соглашаюсь, словно с маленьким ребенком. Нет, блядь, нет, это абсолютно лишняя сейчас мысль. Нет. Все. Стоп. Точка. Дыши. Снова щелчок. Вместо спинки дивана сзади оказывается пустота, и я едва не падаю. Вздрагиваю, напрягаюсь и изо всех сил вцепляюсь в Асмодея. — Я просто перенес нас на кровать… — шепчет, припадает губами к моей шее, давит на грудь, побуждая откинуться назад. Просто, блядь. Нихрена не… Спускается на грудь, сжимает сосок, скользит к животу, а затем… Демонстративно садится между моих ног и вновь вываливает бесконечно длинный розовый язык. Касается кончиком основания члена, мошонки, лижет промежность. Кладет ладони на мои колени и медленно раздвигает ноги, поднимает их выше, прижимает к животу и… Едва я чувствую теплое скользкое прикосновение между ягодиц, в животе тут же вспыхивает розовый спазм — совсем как тогда, заставляющий сжаться и раскинуть ноги еще шире одновременно. Он разливается по ногам и паху, ползет к груди и захлестывает голову. Я выгибаюсь и издаю такой громкий стон, что у меня самого от него закладывает уши. Блядь… Как… Да… Боже… Пожалуйста… Язык массирует, нажимает и кружит, а затем ловко проскальзывает внутрь. Сначала только кончиком, а потом забирается все глубже и глубже. Скользит наружу — и снова вглубь меня, а затем опять и опять, и опять… Да! Да! Да!.. Из-под полуприкрытых век я вижу, что Асмодей даже не склоняется к ягодицам. Он жадно смотрит на мое лицо, а язык орудует там, внизу. От него тепло и так сладко, что пальцы сами собой сжимаются, комкая простынь. «Еще можно так…» — снова голос в голове. Секунду ничего не происходит, а затем мой член охватывает что-то горячее, пульсирующее, сжимающее головку. Оно двигается вверх и вниз в том же ритме, что и язык внутри. Распахиваю глаза, но ничего не вижу в районе своего паха, только мой член все больше наливается алым, набухает, язык и невидимая пульсация ускоряются, соединяются в одно громадное бесконечное ощущение сладости и… Наступает тишина. Такая полная и сильная, что я не слышу и не ощущаю ничего вокруг себя, словно парю в невесомости. Лишь через минуту я понимаю, что что-то касается моих ягодиц, приоткрываю один глаз и вижу, что Асмодей дрочит, тычясь членом в ложбинку между моих ягодиц. — Я… сейчас… — скулит, вжимается головкой в анус и кончает, пачкая меня спермой. Гадость. Мог бы и… А, впрочем, не важно. Он трахнул меня языком. За это я готов простить что угодно. Асмодей валится рядом с довольной сытой улыбкой, а я отворачиваюсь. Все, он мне больше не интересен. Теперь у меня новая цель. Вельзевул.