Обезьяны бога (бывш. «Константин Рихтер, к вашим услугам»)

Остаток дня я почти постоянно сплю, изредка выходя на кухню или в туалет. Кажется, безделье должно тяготить, но мне спокойно. Сам не знаю почему. Может, потому что… Иногда, слоняясь по квартире, я встречаю Теодора, и мы болтаем о пустяках. Он смотрит на меня и улыбается, когда я шучу. На меня раньше никто столько не смотрел. Странное ощущение… Под конец дня я даже прошу его покараулить, пока принимаю душ. Он сидит в гостиной и слушает, не раздастся ли грохот, если я упаду. Но пока что я справляюсь сам. Медленно, покачиваясь, но все же. Справляюсь со всем, кроме члена. Он встает где-то на середине и не думает опадать. Сколько я не кончал? Два дня, три? Никогда не делал таких больших перерывов. У меня кружится голова и перед глазами мелькают кадры из порно. Мысли — только о том, чтобы меня трахнули. Можно по кругу, как раньше, на вечеринках, когда с первыми двумя тебе еще приятно, а потом ты просто терпишь. Внизу все колет и горит, но прекращать не хочется, потому что… только так ты чувствуешь себя живым. Пока во мне движется чужой член, пока кто-то капает по́том на мою обнаженную грудь, я существую. Я имею значение. Я заметен. А без этого… Без ударяющейся о ягодицы мошонки… кто я такой? Не знаю. Не имею ни малейшего понятия. В Черной буре мы тоже занимались подобным. Не как в недавнем сне, более камерно. Иногда — ближним кругом. А иногда… Лара и Артур первый раз позвали меня в постель через два года. Это было знаком, символом доверия. Я трахал Лару, а Артур трахал меня. Иногда я сосал ему, пока они целовались. Я был молод. Я им нравился. Я старался. А мне нравилось быть частью их жизни. Я видел в них своих… Помню, впервые познакомился с ними лично через полгода общих собраний и выполнения мелких поручений. Артур вышел ко мне в коричневой кожаной куртке, и я запомнил его большие темные глаза и черную щетину. Он отвел меня в комнату, где сидела Лара — статная, темноволосая, в ярком коротком платье. Они долго расспрашивали меня о жизни, друзьях, связях, а особенно — об отце. Хотели узнать, можно ли привлечь его на нашу сторону. Я честно ответил: нет. Хотел добавить, что он присоединится, если подложить под него пару симпатичных мальчиков или девочек, но не стал. Мне почему-то показалось, что Артур бы принял это как руководство к действию. Его вообще ничего не останавливало. Лара была мягче, разумнее. Именно она устанавливала правила. Первое и главное — убийства неприемлемы. Никакие. Вообще. Во время терактов должны быть разрушены здания — офисы, банки, ведомства, — но никто не должен погибнуть. Ни один человек. И это было правильно. Мы не убийцы. Нам не нужны были смерти. Нам нужен был крах системы. Мы верили, что вместе с ней умрет все худшее в людях. Я до сих пор верю. Возможно, мой отец не стал бы таким, если бы его не засосало внутрь государственной машины. Каким бы он был, не имея поста? Каким бы был Александр Сарт — не министр образования, а обычный… рабочий? Начал бы он… При воспоминаниях об отце член опадает сам собой, и я выхожу из душа, скованно благодарю Теодора и снова иду спать. Кажется, проходит секунда — и я просыпаюсь уже в рассветных лучах весь в поту с колотящимся у горла сердцем. Мне неожиданно снится Лилит, о которой я уже и думать забыл. Ее милое личико искажается болью и злостью, зубы становятся мелкими и острыми, как у лесного зверька. Она вгрызается в мой пах, и вырывает мошонку вместе с членом, а потом садится передо мной, улыбаясь страшно и дико, и я вижу на ее зубах кусочки собственной кожи и завитки лобковых волос… Она придет за мной. Она совершенно точно придет за мной, и я не понимаю, почему до сих пор не пришла. Кому-то до меня она вырвала кишки, так почему все еще не появилась среди комнаты с ножом в руках? Я наорал на дочь Дьявола и выгнал ее из своей квартиры, но все еще жив. Почему? Не понимаю… А может быть… это знак? Она любит тебя сильнее прочих, она тебя простит. Она дает тебе фору — ждет, когда ты придешь и извинишься. Но… я не то чтобы хочу. Хочешь. Ты хочешь. Как только руки заживут, ты пойдешь к ней и будешь на коленях просить прощения, признаваться в любви и целовать ноги. Если нужно — не только ноги. Потому что с Вельзевулом не вышло, и теперь она — твой единственный шанс найти кого-то еще, кто поможет получить магию и выполнить собственное предназначение. Да, да, я… Но… Может быть, я смогу найти кого-то без нее? Это будет сложно, долго, однако… …Однако меня тошнит от одной мысли о том, что она меня коснется, и… Да господи, хватит ныть! Потерпи немного, а потом просто ходи рядом с ней с загадочным видом, кивай и поддакивай. Девчонке не нужны секс-марафоны и шикарные свидания. Она таскает тебя с собой в качестве модного аксессуара. Так будь им. Будь вещью. Потому что ни на что другое ты… Я не вещь! Я не вещь! И я не ною! Я… Стоп. Это что-то… Я что-то не то подумал. Куда-то не туда пошли мысли… Я… Надо отвлечься. Отвлечься на… Я уже пару дней не притрагивался к телефону. Надо бы… проверить… Да, проверить, а то… странное лезет в голову… Да… Кое-как беру телефон с прикроватной тумбочки и кидаю его на кровать. Разблокирую паролем и… БЛЯДЬ БЛЯДЬ БЛЯДЬ БЛЯДЬ Ебаный блядский клиент, которому я обещал ебаную блядскую стратегию. В уведомлениях — 30 звонков и столько же сообщений. Блядь. Как я мог… Трясущимся указательным пальцем печатаю жалкие оправдания про то, что попал в аварию. Это даже почти не ложь. Я до сих пор чувствую себя так, как будто меня переехали катком. Может, отправить ему фото синяков? Нет, глупо. Или… Блядь, блядь, блядь… Все внутри сжимается от ужаса. Как я мог быть таким безответственным кретином? Как я мог нарушить дедлайн? Как я мог подвести? Сука… Отец бы сказал, что мои оправдания — это мои проблемы. Они никому не интересны. Я никому не интересен. Я должен выполнить работу. Я должен. Я должен. Не обращая внимания на боль, поднимаю телефон и фотографирую левую руку. Вместе с фото отправляю обещание закончить все до конца дня. Закончить. Закончить… Блядь, у тебя нет даже ноутбука, ты едва можешь держать смартфон, не говоря о том, чтобы печатать. Как ты собираешься… Мне надо вернуться домой. Мне надо срочно вернуться домой, и срать я хотел на то, что Теодор и Виктор о чем-то там договорились. Мне надо. Сейчас. Срочно. Где моя одежда? Ну же, вспоминай. Ты видел ее в ванной, на стиральной машине — аккуратно сложенную и чистую. Вылетаю из комнаты, ничего перед собой не видя. В голове только одна мысль: исправить ошибку, исправить ошибку, исправить ошибку, иначе… Иногда о н трахал меня в качестве наказания. Нет, «иногда» неправильное слово. Часто. Часто он трахал меня в качестве наказания. Так лучше. Для таких случаев приберегал что-то самое неприятное. Футфетиш. Золотой дождь. Своих друзей. Я никогда не знал, что меня ждет, и от этого было только страшнее. Так же, как сейчас. Сердце всегда билось у горла, руки потели. Иногда мне казалось, что я не выживу, но… всегда выживал. Зачем-то… Уже натягивая штаны, слышу голос: — Константин? Что происходит? Куда вы так торопитесь? Отмахиваюсь от него, как от назойливой мухи. Вопросы, вопросы… Это все не важно, как ты не понимаешь? Сейчас важно только одно. Успеть. Сделать. Загладить вину. Только став старше я понял, что не всегда наказания были справедливы. Слизывать мочу с пола за протекшую ручку — это… Но временами он был прав. Как-то раз я врезал двоюродному брату, который меня доставал. Я не должен был так себя вести. Это было на мамином юбилее. Я украл у нее праздник. Но он так надоел мне шутками про то, что я сосу отцовский член… Не знаю, откуда он узнал. Может, родители рассказали. Или подглядел. Уже не важно. Главное, что я долго держался, держался, но… Позже, вечером, он надел пластиковый пакет мне на голову и… — Константин! Кто-то с силой встряхивает меня за плечи, и у меня все обрывается внутри. Это начнется… сейчас… теперь… прямо сейчас… стой… дай мне исправить… пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста… умоляю!.. Я пытаюсь отбиваться, но чьи-то руки держат меня стальной хваткой, кислорода становится меньше, я начинаю задыхаться. — Константин, господи… Что с вами? Константин… — голос звучит обеспокоенно и знакомо, руки уже не сжимают, а гладят. Это они подбираются ко мне, пробираются в меня, собираются… Лицу внезапно становится холодно и мокро, нос заполняет вода. Я кашляю, отфыркиваюсь, но она не исчезает. Пытаюсь что-то нащупать руками, чтобы она перестала течь, но нахожу лишь чью-то руку, сжимающую стаканчик из-под зубных щеток. Это… — Константин, вы меня слышите? Это Теодор. Константин… — Поднимаю голову и натыкаюсь на его серые встревоженные глаза и чуть пониже — намокший воротник пижамы. Той самой, серой с белым кантом, идиотской. — Простите, что плеснул в вас водой. Я не знал, что делать… — Все нор… мально, — сиплю. Мир такой медленный после… после таких воспоминаний. Такой… Такой… Я вижу волос на полу у раковины. Это мой или Теодора? Если бы сейчас сюда заполз муравей, он бы его забрал? Конечно, забрал бы. Хороший волос. Крепкий… — Что с вами… Куда вы спешили? Что-то случилось? Да. Да, случилось. И теперь неизбежно случится со мной… То есть случилось событие, а наказание… Боже, как тяжело думать… — Я… нарушил обещание… — Какое? — голос удивленный. Кажется, он ожидал чего угодно, но не этого. Ну и дурак. Все же очевидно… — Рабо… чее… — Неужели нужно еще что-то объяснять? — Вы… еще и работаете в таком состоянии? Вам нужно отдыхать. Зачем… — Нет. — Усердно мотаю головой. — Я до того… поо… бещал… — Господи… — шепчет, думая, что я не слышу, а затем добавляет громче: — Все обещания подождут. Вы попали… считайте, что в больницу. У вас больничный. Вам нужен покой. — Мотаю головой и пытаюсь подняться. Как он не понимает? Я не могу ждать, не могу… — Стойте! — Давит на плечи, чтобы я остановился, а затем тяжело-тяжело вздыхает, словно принял на себя все тяготы мира. — Что за обещание? Вам что-то нужно сделать… на улице? Снова мотаю головой. Меня бесит этот разговор, но сил прервать его нет. Мысли текут медленно, вязко, все тело тяжелое и тупое, как… Я сейчас — исписанный карандаш. От меня остался огрызок с парочкой истершихся золотых буковок, и больше ничего. — Нет… Мне… домой… Нужен… ноутбук… — Ноутбук… — Выдыхает с облегчением. — Вы хотите съездить домой… — Задумывается на пару секунд, а затем кивает и начинает говорить мягче, тише: — Хорошо. Давайте я вас отвезу? Заодно возьмем другие вещи. Например, одежду, да? Вы подождете, пока я оденусь и выпью… — Оглядывает меня. — Просто оденусь. Подождете? Нехотя киваю. Бежать уже нет нужды. Время замедлилось, стало тяжелым и долгим. Если раньше минуты умещались в секунды, то теперь растягиваются на часы. Мы успеем… Теодор торопливо выходит из ванной, а я остаюсь на полу. В голове пустота, нет ни единой мысли. Он возвращается, кажется, почти мгновенно, склоняется, и меня по носу щелкает какой-то зелено-синий кристалл с серебристым колпачком оправы сверху, выпавший из-под его ворота. — Извините. — Тушуется, пряча его обратно. — Я принес сумку. В нее сможем положить все, что захотите. — Встряхивает рукой с черной спортивной сумкой. — Помочь вам подняться? Мотаю головой и медленно встаю сам, опираясь на все, что попадется под предплечья и локти, а потом так же медленно выхожу из ванной и надеваю кроссовки у двери. Теодор терпеливо ждет, не произнося ни слова. Какая забота!.. Он напоминает мне пса, смирно сидящего у будки. Ненавижу животных. Они отвратительны. Никогда не знаешь, чего от них ожидать. Сейчас он виляет хвостом, а через секунду уже вцепится в ногу… Думаешь, Теодор так поступит? А почему бы нет? Он какой-то особенный? Отличается от всех других людей на земле? Отличается. Ты сам видишь, что отличается. Он пустил тебя в свой дом, носится с тобой, как… Вот именно! Зачем он это делает? Почему? Что потребует взамен? Но ведь он ничего… Сейчас. Он ничего не хочет сейчас. А потом? Потом, когда я поправлюсь. Никто ничего не делает просто так. Никто не помогает по доброте душевной. И он не исключение. Надо быть готовым к тому, что он предъявит счет. И молиться, чтобы ты смог по нему заплатить. Ну, если он потребует отсосать, я вполне… Ой, господи, заткнись, заткнись, перестань!.. До машины идем в молчании. Я сажусь в салон, не обращая внимания на марку. Что-то чёрное, непримечательное. Средний класс. Ничего интересного. Теодор садится на водительское сиденье и подаёт мне свой телефон. — Вбейте адрес. Какое доверие… Неужели он совсем не боится? Набираю адрес и, не удержавшись, захожу в галерею. Секунду листаю вниз, но там ничего интересного, только… их фото с Марком. Они вместе сидят в ресторане, кормят уток в парке и полулежат в обнимку на диване. Пф, они не просто общаются. Они в с т р е ч а ю т с я. Теодор потрахивает паренька, но… делает вид, что между ними ничего нет? Забавно. Интересно зачем… Выкидываю приложение галереи из кеша и цепляю телефон к магнитной подставке на приборной панели. Теодор, будто прочитав мои мысли, говорит: — Я попросил Марка прийти завтра. Помните, я говорил, что он зайдёт в гости? — Помню, — роняю равнодушно. — Вы не обязаны передо мной отчитываться. — Я не отчитываюсь. Лишь предупреждаю, — подпускает в голос холодок и лихо выезжает с парковочного места. Ладно… …И все же, почему Марк? Какая у них разница в возрасте? Лет 20? О чем они вообще разговаривают?.. Краем глаза рассматриваю его профиль и лежащие на руле руки с аккуратно подстриженными ногтями. Значит, Теодор любит помоложе. Насколько? Неужели он полностью, как… — Вы встречаетесь с Марком, — выпаливаю, не думая, без вопросительной интонации, нападающим изобличающим утверждением. Блядь, ну вот зачем… — Да. — Удивлённо приподнимает бровь, но отвечает спокойно. — Точнее мы с ним это еще не обсуждали, но, полагаю, все к тому идет… — Кидает на меня быстрый взгляд. — А что? — Ничего. — Так, а теперь ты заткнешься и не будешь продолжать, хорошо? — Он ведь почти ребёнок… Не хочу смотреть на Теодора, но все равно на периферии зрения вижу, как искажается его лицо, а потом резко становится спокойным. — Марку 24. Он взрослый совершеннолетний мужчина. Хоть и выглядит моложе своих лет. — Молчит, барабаня пальцами по рулю. — Я понимаю, почему эта тема вас так волнует, однако… вы сами позвали его домой отнюдь не есть мороженое. Он мне рассказал. Вам неприятна именно наша с ним разница в возрасте? Блядь… Зачем я… Что за чушь я несу?.. Зато теперь ясно, что Марк докладывает своему… м о л о д о м у ч е л о в е к у абсолютно все. В том числе и то, как я перед ним опозорился. Трепло. — Что конкретно он вам рассказал? — То, что вы познакомились в баре, пошли к вам домой, но… — Кидает на меня быстрый взгляд. Сейчас соврет. — …оба были слишком пьяны, поэтому не стали заниматься сексом. — Он не это вам рассказал. Вздыхает, выворачивая руль влево на светофоре. — Вы вечно отвлекались на телефон, будто ждали от кого-то сообщения, и у вас не встал. Трепло, трепло, трепло!.. Я видел его два раза в жизни, а он уже меня достал. Придурок ебаный. — Это неправда. — Неправда? Все было иначе? На кой черт он рассказывает обо мне всем, кому не лень? Зачем вообще открывает свой рот? Если завтра я столкнусь с ним в квартире… — У меня встал. После его ухода. — Вот как… — говорит ровно, но я кожей чувствую усмешку. — Хорошо, я понял. Понял… Говнюк. Оба говнюки. Заебали. …Интересно, как он его трахает? Вжимает всем телом в кровать или усаживает сверху, подгоняя шлепками по ягодицам? Берет сзади, не заботясь, что макушка бьется об изголовье? А может, он нежен, долго растягивает и медленно трепетно входит, осыпая поцелуями шею? Или… — Кажется, мы приехали. — Паркуется у полупустого тротуара и вопросительно смотрит на меня. Так быстро? Время снова ускорилось… — Да, пойдёмте. Мы молча выходим из машины, поднимаемся, и я не с первого раза попадаю ключом в дверь. Странно, что я вообще закрыл ее, когда уходил. В том состоянии я мог оставить ее нараспашку… Внутри как-то… одиноко и чуждо. Из окон льётся пустой белый свет, все на своих местах, но… Эта квартира как будто уже не моя, чужая. Кажется, я здесь никогда не жил, а мои вещи кто-то по ошибке раскидал там и тут. Впрочем, они тоже уже не выглядят моими. На всех поверхностях печать отчуждения… — Не буду вам мешать. — Ставит сумку на диван и отходит на кухню. Видит лежащие в беспорядке на кухонном острове ножи и резко поворачивает вправо, к окну. Да, вы все правильно поняли, профессор. Я хотел вскрыть себе вены, но не смог. Слабак, правда?..