Проект ГЕМЕРА

Латвия. Цесис.

1995 год.

      Я сидела в кромешной темноте кузова грузовика, вжавшись в угол холодного сиденья. Мягкое свечение единственного индикатора на приборной панели было единственным источником света, не способным рассеять густую, почти осязаемую тьму, которая давила со всех сторон. В ушах стоял непрекращающийся хор детского плача. Визгливые рыдания смешивались с тихими всхлипами, создавая какофонию отчаяния, от которой мутило. Сама же я, маленькая и совершенно беспомощная, вжалась в угол, прижав к себе своего потрёпанного плюшевого медведя. Страх пронзил меня насквозь, парализуя, не давая издать ни звука. Моё сердце билось часто-часто, отдаваясь гулким эхом в груди, словно загнанная птица в клетке.       И вот, наконец, двери со скрежетом открылись, выпуская полоску резкого, холодного света. Всех сразу же стали сгонять с него, словно скот, не обращая внимания на детский испуг и сопротивление. Воздух на улице был промозглым, колючим, пропитанным запахом сырой земли и чьего-то чужого, стального равнодушия.       — Быстрее! Быстрее! — Звучал командный голос мужчины в военной форме, его голос был резким, как лай собаки, и он безжалостно сгонял всех детей в одну точку. Я сильнее схватилась за своего плюшевого медведя, его пуговичный глаз смотрел на меня с немой тревогой, и встала рядом с другими девочками. Мы были похожи на перепуганных птенцов, сбившихся в кучу.       Было страшно. Где моя мама? Папа? Где Елена и Наташа? Почему меня забрали? Я хочу домой… в Огайо. В голове метались обрывки воспоминаний: уютный дом, смех, тёплые объятия. Все это казалось далёким, нереальным сном.       — Все встали в два ряда! — Громкий, командный голос охранника заставил всех вздрогнуть и поспешно выстроиться. Нас, маленьких, дрожащих от холода и ужаса, выстроили ровной шеренгой. Я встала в первый ряд, совершенно не понимая, что происходит. Мой взгляд беспомощно скользил по незнакомым лицам, пытаясь найти хоть что-то знакомое, но везде была лишь холодная отстранённость и чужой страх.       Тут к нам подъехал автомобиль. Большой, чёрный, блестящий. Из него вышел мужчина. Он был в безупречном, тёмном костюме, его отполированные ботинки блестели в тусклом свете фар, а на лице была странная, аккуратно подстриженная бородка. Он выглядел слишком идеальным для этого места, слишком холодным, слишком… чужим. Я посмотрела на него и ощутила ещё больший, леденящий страх. Он мне не нравился. От него исходила аура угрозы, тонкая, но ощутимая, словно морозный воздух.       Он обошёл всех, кто стоял в рядах, его взгляд был страшным, изучающим, словно он выбирал товар на ярмарке. Он не смотрел, а сканировал, оценивал, проникал в самую суть. Его взор остановился на мне. Задержался, словно что-то привлекло его внимание. Он медленно сел на колени прямо передо мной, его взгляд был на уровне моих глаз, и он пристально, почти пронзительно, взглянул мне в зрачки.       — Как тебя зовут? — Спросил тот на русском языке, его голос был низким, бархатистым, но от этого не менее пугающим.       — Катя. — Неловко проговорила я, мой голос дрогнул, а я сильнее сжала своего медведя без уха. Его единственное оставшееся ухо было почти оторвано, но он был единственным, что связывало меня с домом.       — Катенька… — Проговорил он, и от того, как он произнёс моё имя, меня пробрала дрожь. Он потянулся двумя пальцами к моим растрёпанным волосам, легко коснувшись пряди и прокручивая её в своих пальцах. Затем он протянулся к моему медведю, мягко, но настойчиво забирая его из моих рук. — Какой интересный медведь. — Мужчина улыбнулся. Затем он отдал игрушку какому-то охраннику, который стоял позади, небрежно бросив её. Я тут же дёрнулась за ней, пытаясь вырваться, но он остановил меня, положив свою руку на моё плечо.       — Нет! Мне его мама подарила! — Прокричала я, слёзы уже стояли в глазах, жгучие и солёные.       — Мама? Нет… у тебя больше нет мамы. — Продолжил он, и эти слова, произнесённые так спокойно, так буднично, обрушились на меня, словно лавина. Как нет мамы? Такого не бывает! Это ложь! Мой мир, который и так уже рассыпался на осколки, рухнул окончательно. По щеке скатилась одинокая, горячая слеза. — Ну-ну… малышка… не плачь… — Он вытер мою слезу большим пальцем, и на его лице снова появилась та же неискренняя улыбка. Улыбка сползла сползла с него, когда он выпрямился, возвышаясь надо мной, и повернулся к охранникам. — Эту сразу в сектор «Б». Пускай поколдуют над ней.       Эти слова были последним, что я услышала, прежде чем меня потащили прочь, вглубь этого тёмного, незнакомого места, где мой детский страх должен был стать только началом.

***

Латвия. Цесис.

2006 год.

      Дыхание спирало. Воздух сам по себе казался плотным, тяжёлым, с трудом проникающим в лёгкие. Моё сердце отбивало неистовый ритм, яростно колотясь о рёбра, словно загнанная птица в клетке. Каждая мышца моего тела была натянута словно струна, готовая порваться в любой момент. Я держала руки у лица, мои движения были отточены до автоматизма, выпад, удар, уклон. И так по кругу.       Я наносила удары по светловолосой девушке, Васильевой, ещё одному «светлячку» из нашей группы. Она ускользала от моих кулаков, уворачивалась с грацией, но каждое её движение было предсказуемо. Моё терпение истощалось. Сконцентрировав энергию, я заставила свет вырваться из моего кулака, и нанесла мощный удар ей в живот. Это был не просто удар, а концентрированный выброс фотонной энергии. Она закричала, коротко, резко, когда сила удара подняла её в воздух и отбросила на несколько метров, врезав о холодную каменную стену. Глухой, страшный удар эхом разнёсся по огромному тренировочному залу. Она пришла в себя не сразу, застонав, когда оттолкнулась от стены, и в её глазах тоже вспыхнул свет — отчаянный, ответный выброс силы. Но я была быстрее. Уклонившись от её атаки, я перекинула её через себя, прижимая к полу, фиксируя её руку коленом. Раз. Два. Три. Она тут же ударила ладонью по полу, показывая свой проигрыш. Я встала, её тело осталось на полу, медленно, с болью поднимаясь.       — Громова, превосходно. — Прозвучал резкий, властный голос нашей наставницы. Мадам Фролова, всегда безупречно одетая в строгий костюм тёмного цвета, который, казалось, поглощал весь свет и тепло, приблизилась к нам. Её взгляд был холодным, пронизывающим. Она рассматривала нас с ног до головы, словно мы были не людьми, а дефектными образцами на выставке. — Васильева, неубедительно. — Её слова были острыми, как лезвие. — Я, кажется, тебе говорила, что будет за ещё одну неудачу? — Привкус угрозы в её голосе был почти физически ощутим. Маша (так звали девушку) вздрогнула, её глаза расширились от чистого ужаса.        — Пожалуйста… не надо… — Прошептала она, её голос дрожал от отчаяния. Но Фролова лишь презрительно усмехнулась. Её рука резко взметнулась и с резким звуком, отразилась шлепком по щеке Васильевой. Звук разнёсся по залу, резкий и отвратительный. Голова Маши дёрнулась в сторону, на её бледной коже моментально проступил красный след.       — Мольба — это слабость. — Произнесла Фролова, её голос был низким, почти зловещим шёпотом. Она повернулась ко мне, её взгляд требовал немедленного ответа. — Скажи мне, что ещё слабость, Катерина?       — Любовь. Боль. Страх. — Ответила я, мой голос был ровным, безэмоциональным, словно я декламировала заученный урок. Я смотрела прямо в глаза наставницы, не позволяя себе даже моргнуть, не выдавая ни малейшего чувства.       — Правильно. — Кивнула Фролова, на её губах мелькнула едва заметная тень удовлетворения. — Ты можешь идти в комнату. — Она резко повернулась к двум охранникам, стоявшим у стены. — А её увести в центр сектора «Б».       — Нет! — Резко, отчаянно воскликнула Васильева, когда охранники, словно тени, мгновенно схватили её под руки. Её лицо исказилось от ужаса. Они потащили её прочь, вглубь коридоров, ведущих к тому самому месту, о котором все боялись даже вслух говорить. Место, где ломали волю и стирали личность. — Нет, умоляю! — Её крики, полные невыносимого отчаяния, эхом разносились по холодному залу, постепенно затихая, пока не превратились в едва слышный шёпот.       Я шла прочь, заложив руки за спину, выпрямив спину до идеальной ровности, как требовал того протокол. Мои шаги были размеренными, безупречно контролируемыми. Я лишь спиной слышала её удаляющиеся, душераздирающие крики, каждый из которых словно вонзался мне в сердце острым осколком. Внутри, в самых потаённых уголках моего сознания, я испытала именно то, что было строжайше запрещено: страх. Не за себя, а за неё. Боль. Не физическую, а ту, что жгла душу, от осознания её безысходности.        Сочувствие. И это было опасно. Но снаружи я не показала ни единой эмоции, ни дрогнувшего мускула. Нельзя. Нельзя позволить себе чувствовать. Накажут. Жестоко. Отнимут последние воспоминания, а это всё, что у меня осталось – обрывки прошлого, которые делали меня хоть немного человеком. Надо им показать, что даже с этими обрывочными воспоминаниями я могу работать, что они не мешают мне быть идеальным оружием. Иначе они заберут последнее.       Завернув за последний угол, ведущий к жилым отсекам, я наконец смогла выдохнуть, выпустив наружу воздух, который, казалось, я не вдыхала долгие минуты. Коридор был пуст. Тишина. Лишь отдалённое эхо её криков всё ещё звучало в моей голове. Моя правая рука, та, что выпустила свет, непроизвольно затряслась, мелкой, нервной дрожью. Она туда попала из-за меня. Но что поделать… тут каждый сам за себя. Это было высечено в моём сознании, как на камне, железное правило, которое я должна была принять, чтобы выжить. Либо ты бьёшь. Либо бьют тебя.       Я зашла в свою крошечную, безликую комнату. Четыре стены из серого, холодного камня, жёсткая койка, маленький стол – ничего лишнего, ничего личного. Дверь захлопнулась за мной с глухим щелчком, отрезая меня от мира, запирая вместе с моими мыслями. Я выдохнула, прислонившись лбом к холодной двери, чувствуя её пронизывающий холод, который, казалось, проникал прямо в мозг, к самым центрам памяти.       — Меня зовут Катя Громова. Мне шестнадцать. Мою сестру зовут Наташа… вторую сестру… — Я выдохнула, пытаясь вспомнить, нащупать ниточку в бездонной пустоте памяти.        Это был привычный ритуал. Каждый вечер я напоминала себе всё, что ещё осталось, чтобы понять, что ещё не стёрли. Я зажмуривалась, пытаясь силой воли вытянуть образы из небытия. Нет. Не помню. Помню, что была вторая… но как её зовут? Имя висело на кончике языка, но ускользало, как дым, каждый раз.       — Ладно… так… успокойся… — Прошептала я себе, пытаясь унять внутреннюю панику, которая начинала подступать к горлу. — Мать… мать… Её не было? Или была?        Образы мелькали, но были размыты, нечёткие, словно старые, выцветшие фотографии, которые невозможно рассмотреть. Я раздражённо ударила стену кулаком, глухой стук отозвался в тишине комнаты. Затем, обессиленная, рухнула на жёсткую кровать. Так. Значит, вот что стёрли в последний раз… ещё один кусок меня. Ещё одно имя. Надо вспомнить. Восстановить. Займусь этим потом… Сегодня день был слишком тяжёлый. Тренировка… эксперименты… Я была измотана, устала до кончиков ногтей, не столько физически, сколько ментально. Как же я устала. Хочу домой. Но был ли у меня этот дом?

***

 

Латвия. Цесис.

2008 год.

      Помещение содрогалось от моих собственных криков, каждый из которых рвал горло и разрывал тишину, наполняя воздух эхом невыносимой агонии. Мои руки вцепились в металлические подлокотники кушетки, к которой я была пристегнута. Пальцы сжимали холодные бруски до побеления костяшек, до боли в суставах, до ощущения, что ногти вот-вот оторвутся от кожи. Приборы, подключенные к моей голове, к вискам, к затылку и к сердцу, беспрестанно кололи током, вызывая жуткие, пронзительные боли, которые словно электрические разряды пронзали мозг, выжигая из него всё лишнее, всё человеческое. Каждый импульс был волной чистого, всепоглощающего мучения, заставляющего тело выгибаться в непроизвольных конвульсиях.       Крик становился всё громче, всё отчаяннее, пока я билась в судорогах, чувствуя, как моё сознание медленно, но верно растворяется в этой пытке. Я дёргалась, мои мышцы отказывали, а потом, наконец… всё прекратилось. Резкая, оглушительная тишина обрушилась на меня, прерываемая лишь моим собственным, сбивчивым дыханием.       Я обмякла на кушетке, словно       марионетка, у которой обрезали нити. Тело было тяжёлым, безвольным, а голова гудела, как растревоженный улей. Я изо всех сил старалась сфокусировать взгляд, который плыл, словно сквозь плотную завесу.       — Назови себя. — Послышался голос незнакомого мне мужчины.        Или знакомого? Нет. Его голос я точно не помню. Он не вызывал никаких отголосков в опустошенной памяти. Так… а где я? Почему ко мне подключены эти приборы? Что я тут делаю? Эти вопросы мелькнули на периферии сознания, но были тут же подавлены, словно ненужный шум. Мой разум был подобен пустому сосуду, ожидающему заполнения. А потом, словно по команде, в голове тут же заиграл протокол – единственная истина, оставшаяся внутри.       — Агент 23. — Неуверенно, но чётко произнесла я, мой голос звучал чужим, слишком ровным и пустым. Я посмотрела на мужчину, ожидающе. Я ведь правильно назвала? Сделала то, что от меня требовалось?       — Агент 23, назови протокол действий. — Последовал следующий приказ, и этот голос был уже более знакомым, словно я слышала его совсем недавно, хотя и не могла вспомнить когда.       Шестерёнки моего разума, только что казавшиеся заржавевшими, мгновенно заработали, вытаскивая информацию из самых глубоких, нетронутых уголков. Слова, как нити, сплетались в чёткую, логичную последовательность.       — Подчинение руководству. Выполнение приказов. Анализ обстановки. Нейтрализация угрозы. — Перечислила я, глядя в потолок, на котором плясали тени от редких ламп. Каждое слово было произнесено с такой же безэмоциональной точностью, словно я была машиной.       — Отлично. — Мужчина хлопнул по толстой папке с документами, лежавшей у него в руках, и отошел к смутно знакомой женщине, стоящей рядом. — Она готова. Можно переводить её из сектора «Б» в главный штаб.       — Отлично. Войт будет рад. — Прозвучал голос другой фигуры. В её голосе прозвучала нотка ликования, даже какая-то своеобразная, жуткая нежность. — Он давно хотел её увидеть. Сказал, что с того дня не мог забыть её серых глаз. — Женщина грубо, почти непристойно усмехнулась. Она поправила рукой свой строгий костюм и вышла.        Кто такой Войт? Это имя прозвучало незнакомо, но одновременно я его помнила. Где-то глубоко, в самых глубинах моего очищенного сознания, прозвучало: Руководитель. Да? Значит, нужно подчиняться. Это было всё, что я знала, всё, что мне нужно было знать. Моё существование теперь сводилось к простым, чётким инструкциям. Я была Агент 23, и это было моей единственной, безликой реальностью.

***

База ГЕМЕРы.

2014 год. Наши дни.

      Я застыла с ложкой у рта, смотря куда-то в пустоту. Оловянный привкус каши из синтетических злаков, которую я обычно не замечала, теперь казался резким и неприятным. В глазах всё плыло, словно сквозь туман, а мир вокруг терял свои очертания. Сердце словно остановилось, а потом вновь забилось, но уже не в привычном ритме, а сбиваясь, пропуская удары. Что это всё сейчас было? Воспоминания? Мои? Нечёткие, обрывочные, как осколки разбитого зеркала, они пронеслись перед внутренним взором, оставив после себя лишь горький привкус и навязчивый вопрос. «Меня зовут Катя Громова». Это моё имя? Катей меня назвал тот ученый, который проводил надо мной эксперименты, и которого я убила пару дней назад. Это он был в воспоминаниях? Тот, что сказал назвать протокол? Кажется, да… но я не была уверена. Слишком много пустоты, слишком много вырванных страниц.       Так, нужно продолжить есть. Ничего не случилось. Должна быть видимость обыденности, полного контроля. Мой разум приказал телу, и я повиновалась. Ложка. Вторая. Третья. Механически, бесстрастно, я поглощала положенную суточную дозу КБЖУ, чувствуя, как безвкусная масса заполняет желудок. Закончив, я встала. Выпрямила спину, как всегда, до идеальной ровности. Пошла. Главное — не споткнуться, не выдать ни малейшего признака слабости, ведь писк, стоявший в моих ушах, был таким сильным, что он заставлял разум и взгляд туманиться, а тело — терять равновесие.       Процедура по очистке памяти явно дала сбой. Слишком много обрывков, слишком много вопросов, которые раньше просто не возникали. Может, оно и к лучшему? Может, я наконец вспомню, кто я? Но зачем это мне? Я не знала… Протокол не давал ответа на этот вопрос. Моё предназначение было в подчинении и выполнении приказов, а не в поиске собственного прошлого. И всё же, что-то глубоко внутри меня, что-то, что они так и не смогли до конца выжечь, отчаянно цеплялось за эти обрывки, за возможность стать снова… собой.       — Агент 23. — Послышался требовательный, лишённый всякой теплоты голос за спиной, отвлекая меня от внутренних терзаний. Голос принадлежал одному из охранников, которые постоянно следили за мной, словно я была непредсказуемым зверем. Я повернулась, чтобы увидеть охранника. Глаза выражали скуку, лицо спокойное, его поза напряжённая, готовой к мгновенной реакции. Он боится меня? Не знаю. — Тебя вызывают. — Без эмоций произнёс он, словно передавал сообщение не живому человеку, а бездушной машине.       Я кивнула, даже не задаваясь вопросом «куда» или «зачем». Мои ноги уже сами несли меня в сторону кабинета Войта. Холодный, металлический запах базы, смешанный с едким запахом озона и каких-то химикатов, заполнил лёгкие. Каждый шаг эхом отдавался в гулких коридорах, а в ушах продолжал звенеть навязчивый писк, словно тонкий, невидимый инструмент настраивался на новую, пока неизвестную мелодию. Мой разум, обычно безупречно сосредоточенный, теперь был рассеян, словно пепел на ветру. Обрывки воспоминаний, неконтролируемые, болезненные, продолжали мелькать перед глазами, заставляя моё тело быть лишь оболочкой, пока внутри бушевала невидимая буря.

***

      Я вошла в кабинет Войта, который был больше похож на музей или персональную галерею. Воздух здесь был пропитан запахом дорогого табака и старой бумаги, а стены, от пола до потолка, были увешаны картинами в тяжёлых позолоченных рамах. Сам Войт, в безупречном костюме и с неизменной бородкой, стоял у окна, из которого открывался вид на серый, неприветливый пейзаж базы.       — Мой светлячок… Проходи. Будешь? — Его голос был мягким, почти ласковым, но в нём сквозила стальная нотка, которая всегда заставляла меня напрягаться. Он указал на стакан с виски, стоявший на полированном деревянном столе. Я лишь глянула исподлобья, не отвечая, моё лицо оставалось бесстрастным. — Конечно, не будешь… — Он довольно улыбнулся, и эта улыбка была неприятной, скользкой. — Знаешь, мне так нравится, когда ты вот так молчишь. Есть в этом какая-то загадка… Говорят же, что в женщине она должна быть, да? — Я медленно перевела взгляд с его лица на окно, затем обратно. Мой разум был настроен на анализ, а не на пустые беседы.        — Сэр, вы меня позвали ради… загадки? — Мой голос был ровным, без тени интонации, словно я зачитывала текст.       — Нет, что за вздор! Конечно нет. У меня к тебе важное задание… Пойдём. — Войт подошёл ко мне и положил руку на моё плечо. Его пальцы слегка сжали ткань моего форменного комбинезона, и я почувствовала его тепло, но неприязнь к этому контакту была сильнее.        Он вывел меня из кабинета, и мы пошли по длинным, извилистым коридорам, стены которых также были увешаны его картинами. Это была его личная коллекция, которую он, по всей видимости, ценил больше, чем жизни своих подопечных. Мы остановились у одной из них — «Последний день Помпеи». Копия, разумеется.        — Скажи мне… что ты тут видишь? — Его голос был тих, почти вкрадчив, словно он говорил о чём-то сокровенном.       — Ничего. — Привычно ответила я, глядя на полотно.        — Так говорит тебе протокол, но я сейчас позволяю на одну секунду от него отойти… — Его пальцы на моём плече слегка похлопали. — Просто назови, что нарисовано. Сакральный смысл искать не обязательно. — Я скользнула взглядом по полотну: кричащие от ужаса лица, падающие камни, огненные вспышки.        — Смерть. Огонь убивает людей. — Произнесла я, и моё собственное имя, Катя Громова, на мгновение всплыло вновь в памяти, словно эхо, но тут же скрылось. К чему это?       — Вот именно! — Он наконец опустил мою руку с плеча и хлопнул в ладоши, его глаза загорелись странным блеском.       — Я не понимаю. — Сказала я, слегка качнув головой, чувствуя, как внутри нарастает беспокойство.       — Побудешь для меня этим огнём? — Войт приподнял бровь, словно ожидая реакции. Я лишь молча приподняла свою бровь в ответ. Он закатил глаза, словно моя непонятливость его забавляла. — Тебе известно, что проект ГЕМЕРА один из самых успешных среди ГИДРы, Красной Комнаты и прочих… мелких предприятий? Наши агенты самые… — Он стал обходить меня, осматривая с ног до головы, словно оценивая товар. — Передовые… мобильные… невероятно сильные. У ГИДРЫ такой только один. Зимний Солдат… помнишь его? — Я задумалась. Зимний Солдат? Имя казалось знакомым. И я отчаянно рылась в уголках памяти, но сил вспомнить не было.        — Нет. — Ответила я, не найдя ничего более, что я могла бы сказать.        — Ну да… Как же ты можешь его помнить, ты ведь работала с ним до перезагрузки… — Нарочито грустно, с театральным вздохом произнёс Войт, словно оплакивал потерянную память, хотя самому было до чертиков плевать. — Неважно. У Красной Комнаты все смертоносны… но им не хватает… силы. А светлячки… они все безупречны… могли бы быть. Если бы не одно но…       Он сделал паузу, драматически замолчав, и встал напротив меня, его взгляд был прямым и тяжёлым.       — У нас всего три удачных проекта из двадцати восьми испытуемых с периода 90-х годов по сегодняшний день… Нет, испытуемых, конечно, было в три раза больше, но выжило лишь двадцать восемь, включая тебя. Не все могли перенести ту дозу облучения и фотонового воздействия на тело… — Он снова сделал паузу, словно наслаждаясь эффектом своих слов. — А вот ты смогла. Лучше всех! И ещё две… Но а остальные… в последнее время сбоят. Фотоны распадаются, часть возможностей теряется или становятся бесконтрольными… недавно одна взорвалась прямо на тренировке… не помню, как её зовут.       Мужчина говорил это с таким ледяным цинизмом, с таким полным отсутствием сострадания, что это было невыносимо. Я знала. Он всё помнит. Он никогда и ничего не забывает. Он наслаждается каждой деталью чужой боли.       — И что вы хотите от меня? — Спросила я, стараясь, чтобы мой голос не выдал никакого волнения.       — Ты знаешь, что бывает с бракованной партией товара?       — Её утилизируют. — Сказала я, с лёгким подозрением скосив голову набок. Слово «утилизация» здесь всегда имело только одно значение. Мужчина довольно улыбнулся.       — Умница. Вот это ты и должна сделать. Утилизировать лишний… мусор. Справишься? — Мой взгляд метнулся к картине, где люди горели заживо.        — Вы… хотите, чтобы я… убила их?       — Ну-ну, что ты! Не убила… утилизировала! — Сказал он, похлопав меня по щеке. Его прикосновение было равносильно пощёчине. — И тем более не всех. Я же не изверг какой-то! Самых бракованных…       — Почему я? У вас есть системы отключения… — Я пыталась найти логическое объяснение, избежать этого.       — Я хочу, чтобы это была ты. Считай это тест. — Вдруг его напускная доброта исчезла, словно её и не было. Его глаза сузились, стали холодными и расчётливыми. — Я заметил твоё поведение. Вопросы… взгляды… Докажи мне, что ошибаюсь, и что ты тоже… не сломалась, моя любимая кукла… — Он провёл пальцем по моей щеке, спускаясь к ключицам, затем оставил лёгкий щелчок, словно играя. После чего резко развернулся, уходя. — Тебе скажут, кого именно отправит в утиль. Не подведи, Агент 23. — Мужчина скрылся за поворотом коридора, оставив меня одну в тишине.       Я осталась стоять, смотря на «Последний день Помпеи». Картина, прежде просто абстрактный образ, теперь наводила на меня неподдельный, физический ужас. Всё горит. Люди кричат. Убегают. Им страшно. Я должна сделать так же? Убить светом своих же товарищей? Но… были ли они мне товарищами? Не знаю. Не помню. Мне сказали их убить. Я не могу ослушаться приказа. Иначе проблемы будут у меня. И тогда я стану той самой «бракованной партией». Либо я бью. Либо бьют меня.        Последний раз бросив взгляд на картину, на её пылающие краски и агонизирующие фигуры, я пошла прочь от места, где каждый мазок на холсте был напоминанием о том, кем я была, и что должна делать.

***

      ГЕМЕРА — марионеточная организация, скрывающаяся в тени более крупных и зловещих сущностей, таких как ГИДРА и Красная Комната. Здесь, в стенах этого мрачного комплекса, отбирались дети —  подвергшиеся жестоким манипуляциям с внеземными технологиями и синтетическими сыворотками. Цель одна: дальнейшее развитие их «необычных» способностей, подчинение их разума и воли, чтобы превратить их в бездушные орудия. Проект ГЕМЕРА создаёт «идеальных» агентов, способных уничтожить любую цель, любую угрозу, не задавая лишних вопросов, не испытывая ни капли сомнения.       Иронично, что эта организация носит имя Гемера — в греческой мифологии богиня дневного света, олицетворявшая сам день. Символ ясности, чистоты, нового начала. В стенах же ГЕМЕРЫ свет использовали явно не в божьих целях. Здесь он стал оружием, инструментом разрушения, пытки и убийства. Богиня света стала покровительницей тьмы, покорно служащей тем, кто её создал. ГИДРА вообще питала слабость к древнегреческим мифам, словно пытаясь придать своим злодеяниям некую возвышенность, скрыть свою бесчеловечность за покровом античной трагедии.       Мне выдали досье тех, кого сегодня я должна… «отключить». Это слово, «отключить», звучало так же холодно и механически, как и сама процедура, словно речь шла не о живых людях, а о вышедших из строя машинах, которые больше не нужны. Мой взгляд скользнул по первой строке:

Досье на деактивацию:

      Коваленко Наталья (Агент 29). 1994 год рождения.          Причина: Три сбоя за последние полгода. Объект нестабилен, склонность к импульсивным действиям, проявляет неконтролируемые эмоциональные реакции. Фотокинез нестабилен, мощность выбросов превышает установленный уровень нормы, что создаёт угрозу для окружающей среды и персонала.           Заключение: Подлежит к утилизации.       Зайцева Марина (Агент 27). 1993 год рождения.          Причина: Частые провалы в памяти, неспособность к длительной концентрации. Во время активации способностей наблюдаются судороги и потеря сознания, что приводит к непроизвольным выбросам энергии. Психологическое состояние — депрессия, панические атаки после миссий.          Заключение: Подлежит к утилизации.       Иванова Елизавета (Агент 31). 1995 год рождения.            Причина: Резкое снижение эффективности фотокинеза (до 30% от пиковых показателей). Частичная потеря контроля над формой создаваемого света – вместо концентрированных пучков возникают бесформенные, рассеянные поля, неспособные нанести значительный урон. Несоответствие протоколу исполнения.            Заключение: Подлежит к утилизации.       Смирнова Виктория (Агент 32). 1996 год рождения.            Причина: Проявление эмпатии к целям во время полевых операций. Неспособность выполнять приказы на уничтожение гражданских лиц и второстепенных объектов. Отказ от использования полной мощности в критических ситуациях, что ставит под угрозу успех миссии и безопасность других агентов.           Заключение: Подлежит к утилизации.       Крылова Анастасия (Агент 22). 1990 год рождения.       Причина: Физическое истощение и деградация тканей организма, вызванные чрезмерной активацией способностей. Частые кровотечения из носа, внутренние повреждения органов. Синдром хронической усталости. Постоянные боли в суставах, ограничивающие мобильность.         Заключение: Подлежит к утилизации.       Волкова Дарья (Агент 40). 1997 год рождения.         Причина: Психический срыв во время симуляции боя. Агрессия, направленная на персонал и других агентов. Проявление параноидальных наклонностей, галлюцинации и потеря ориентации в пространстве. Полная неспособность к восприятию и обработке голосовых команд.            Заключение: Подлежит к утилизации.       Мой взгляд скользил по именам, по годам рождения. Они были так же молоды, как и я. Некоторые даже младше. Кто они были до того, как их забрали? Что помнили? Были ли у них свои Наташи или Елены? Или их память была стерта так же тщательно, как и моя, оставив лишь пустоту, которую теперь заполнили приказы? На мгновение в груди кольнуло, но протокол быстро подавил это ощущение. Эмоции – слабость. И я не могла позволить себе эту слабость. Особенно сейчас. Я скользнула взглядом по последней строке в досье. Имя, которое мгновенно выбило меня из колеи, заставив мир вокруг пошатнуться.       Васильева Мария (Агент 26). 1991 год рождения.       Причина: Быстрое восполнение провалов в памяти. Излишняя эмоциональность, проявляющаяся в неконтролируемых вспышках гнева и отчаяния. Проходила 50 чисток за всё время в проекте. Критически много, что свидетельствует о крайней нестабильности объекта.       Заключение: Подлежит к утилизации.       Васильева… Маша? Это та самая девушка из моего обрывочного воспоминания. Та, что отлетела к стене на тренировке, та, что молила о пощаде перед тем, как её вновь увели в «Сектор Б». Она всё это время была тут со мной, в одном комплексе, мы тренировались вместе, а я её даже не помнила. Но она меня наверняка да. Я видела эти взгляды, полные боли, раньше я не задумывалась, воспринимала это как ещё одно проявление её «нестабильности». Но сейчас… мне нужно будет её убить? Их всех… Всех этих сломанных, изувеченных людей, таких же, как я, только менее «удачных»?       Слова Войта эхом отдавались в голове: «бракованная партия», «мусор». Мои руки непроизвольно сжались в кулаки, костяшки побелели от напряжения, словно я пыталась удержать что-то ускользающее, что-то человеческое. Я выдохнула, медленно, с усилием, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. Внутри меня боролись две части: та, что была запрограммирована на беспрекословное подчинение, и та, что, кажется, просыпалась ото сна, наполненная чужими обрывками памяти и невыносимой, запретной эмпатией.       Просто сделай это… Сделай и всё. — Приказ прозвучал внутри моей головы, холодно и неотвратимо, заглушая все сомнения. Это был мой собственный голос, голос Агента 23, который подавлял голос Кати Громовой. Хотя… мой ли это голос?        Я подняла взгляд, и мои глаза, которые обычно излучали едва заметное свечение, были теперь полны чего-то тёмного, чего-то бездонного, словно это были не глаза человека с фотокинезом — существа, способного генерировать и управлять светом, — а наоборот. В них отражалась лишь холодная решимость, готовность к действию, к исполнению самого страшного из приказов. Свет внутри меня, который должен был быть моим оружием, теперь казался поглощённым чем-то более мрачным.       Мне не сказали, как именно их убить. Вариантов было не очень много. На тренировке они будут готовы к отпору, если у них ещё остались силы, к последнему всплеску сопротивления. Я могу не успеть их "отключить" прежде, чем они нанесут ущерб или привлекут внимание. Сделать всё нужно по-тихому. Значит, сделаю это… когда они будут спать. Без мучений. Быстро. Это было не милосердие, а, скорее, эффективное выполнение задачи, очищенное от лишних эмоций. Ведь я не могла позволить себе чувствовать. Либо я бью. Либо бьют меня. И быть "бракованной партией" я не могла себе позволить.       Я положила папки с досье на небольшой металлический столик в своей комнате, словно это были не списки живых людей, а обычные, ненужные бумаги. Затем, плотно закрыв за собой дверь, вышла в гулкий коридор, где каждый шаг эхом отдавался в мёртвой тишине. Не успела я отойти и на пару метров, как меня тут же остановил охранник, который, судя по всему, ждал меня. Его фигура, затянутая в тёмную униформу, почти сливалась с полумраком.       — Получила данные? — Спросил он, его голос был низким, почти шепотом, словно он боялся, что его услышат стены. Или же те, кого я должна была «утилизировать». Я коротко кивнула. — Как намерена действовать? — Его вопрос был прямым, без лишних слов.       — После отбоя. — Произнесла я, и мой голос, казалось, был совсем не моим. Он звучал холодно, механически, словно высечен из камня.       — Принято. — Ответил охранник, и его рука грубо толкнула меня в плечо, отстраняя от себя, словно я была не человеком, а помехой.        Я выдохнула, чувствуя, как напряжение медленно, но верно нарастает внутри. Мне нужен был выход. И единственный способ сбросить это напряжение, не нарушая протокола, был через физическую нагрузку. Я направилась в тренировочный блок. Надо было дать эмоциям выход, пока они не поглотили меня.       Зайдя в огромный, ярко освещённый спортивный комплекс, где уже тренировались несколько «светлячков» — некоторые из них были в моём списке, я направилась прямо к одной из тяжёлых тренировочных груш, висящих на массивных цепях. Её кожаная поверхность выглядела потрёпанной от бесчисленных ударов. Я встала перед ней, ноги на ширине плеч, руки подняты в боевой стойке.       Первый удар был резким, точным, но в нём не было ничего, кроме холодного расчёта. Груша тяжело качнулась, но я чувствовала, что этого недостаточно. Затем я била снова и снова, каждый удар становился сильнее, яростнее, словно я пыталась выбить из себя накопившуюся боль, страх и отвращение к тому, что мне предстояло сделать. Мои кулаки врезались в кожу груши, издавая глухие, хлесткие звуки. Мышцы напрягались до предела, пот струился по вискам, а дыхание сбилось в рваные, короткие вдохи. Каждый удар был выплеском ярости, которую я не могла выразить иначе. Я видела их лица, их имена, их досье, и каждый удар был попыткой заглушить голос совести, которая начала просыпаться внутри.       Наконец, когда груша, уже висевшая под немыслимым углом, почти разорвалась, я выпустила всю накопленную энергию. Мои руки вспыхнули ярким, ослепительным светом, словно две звезды, и я нанесла последний, сокрушительный удар. Сноп фотонной энергии вырвался из моих кулаков, пронзая воздух с шипящим звуком, и ударил в грушу. Кожа лопнула, разлетевшись на ошметки, а наполнитель, похожий на песок, высыпался на пол, образовав небольшую кучу. Удар был такой силы, что металлические цепи, на которых висела груша, жалобно заскрипели, а сама конструкция опасно накренилась.       Когда груша, разорванная и опустошённая, наконец упала на пол с глухим стуком, я выдохнула. Свет в моих глазах и руках постепенно потух, оставив за собой лишь остаточный жар. Осмотревшись, я поняла, что все, кто был в зале, смотрели на меня — одни с испугом, другие с нескрываемым благоговением. Я сделала вид, словно так и надо было, словно это было всего лишь обычной частью тренировки. Моё лицо оставалось бесстрастным, выдавая лишь лёгкое утомление. Развернувшись, я пошла прочь из зала, оставляя позади разрушенную грушу. Осталось одно.       Ждать ночь.

***

      Я надела свой привычный комбинезон для заданий — облегающий, тёмный, абсолютно бесшумный, словно вторая кожа. Он был создан по последнему слову технологий ГЕМЕРЫ, способный поглощать кинетическую энергию, распределяя удар по всей поверхности костюма, не давая ему задеть моё тело. Этот материал был незаменим, когда приходилось иметь дело с мутантами, чья чувствительность слуха превышала человеческую в сотни раз. На всякий случай, в специальный потайной карман на бедре я скользнула кинжал с лезвием из чёрного обсидиана. Его холодный, гладкий эфес лёг в ладонь, словно был создан специально для неё. Ну всё. Готова.       Я ступала по коридорам, и мои шаги не издавали ни единого звука. Тишина базы в ночные часы была оглушительной, прерываемой лишь далёким гулом вентиляционных систем. Моя комната была одиночной, привилегия, удостоенная не всеми. Агенты 29, 27, 31 жили в одном блоке. Агенты 32, 22 и 40 — в соседнем от них. Маша же жила отдельно от них, в своей собственной одиночной камере. И это было не за заслуги, а из-за опасности: в её досье ясно говорилось, что она просто могла в ночи «разорваться» — неконтролируемый выброс энергии, способный уничтожить всё вокруг, включая других агентов. Её «утилизация» была не просто приказом, а, по их меркам, «превентивной мерой». Ладно. Миссия началась.       Я бесшумно шла по коридору, моя фигура едва различима в полумраке. Решила на всякий случай использовать свою способность поглощения света, чтобы создать вокруг себя подобие невидимости. Это не было истинным исчезновением, скорее, оптической иллюзией: я целенаправленно абсорбировала фотоны окружающего пространства, изменяя их траекторию, так что свет, падающий на меня, не отражался обратно к наблюдателю, а отклонялся или рассеивался таким образом, что контуры моего тела становились размытыми, почти прозрачными. Я словно становилась частью самой тени, растворяясь в ней. Я дошла до комнаты первых трёх агентов. Медленно надавила на ручку — она оказалась не заперта, что было странно, но удобно. Я скользнула внутрь помещения.       Темно. Но для меня это не проблема. Мои глаза, адаптированные к минимальному освещению, легко различали силуэты кроватей и спящих на них фигур. Они мирно лежали, погружённые в сон, не подозревая о приближающейся участи. Сон был для них единственным убежищем от жестокой реальности.       Я подошла к первой — Агенту 29. Её тёмные волосы, собранные в тугие две косы, лежали на подушке. Глаза закрыты, ресницы подрагивали, а дыхание было мирным, почти невесомым. Такой хрупкой она казалась в этот момент.       Аккуратно.       Я нависла над ней, и в этот момент внутри что-то сжалось. Голос. Чей-то неуверенный и писклявый, словно голос ребёнка, прозвучал в глубине сознания, моля: «Не делай этого…» Я подавила его, жёстко, безжалостно. Поздно сомневаться. Нужно делать. Выбора нет. Я протянула руку к ней, и свет в моих ладонях начал собираться, бледное сияние, которое вскоре станет убийственным. Резко коснулась одной рукой её лба, а второй закрыла рот, чтобы она не могла издать ни звука. Сфокусированный луч света хлынул ей прямо в голову, пронзая череп. Она распахнула глаза, полные дикого, мгновенного ужаса, но не успела издать и писк, как я выжгла ей глаза, выключила мозг, уничтожила сознание. Мертва. Её тело обмякло, и я почувствовала, как жизнь уходит из неё, оставляя лишь пустую оболочку. Затем я перешла к Агенту 27. Её бледное лицо, усыпанное веснушками, было искажено во сне каким-то болезненным выражением. Она, кажется, видела кошмары даже во сне. Мне не нужно было знать их. Мой взгляд был пуст, моё сердце – холодным. Я нависла над ней, повторила то же движение, те же действия. Прикосновение к её лбу, ладонь на рту, вспышка света. Её тело изогнулось в последнем, беззвучном спазме, затем застыло. Смерть.       И последняя в этом блоке — Агент 31. Она спала, обхватив руками подушку, словно ребёнок. На её лице не было никаких признаков борьбы, лишь спокойствие сна. Это было почти милосердно. Я закрыла ей рот, положила руку на лоб, и луч света пронзил её сознание. Ещё один безмолвный уход. Я вышла из комнаты, мой костюм был так же безупречен, как и до входа. Но что-то изменилось. Почему рука, которой я держала кинжал, которую только что использовала для убийства, трясётся? Я посмотрела на неё, как на что-то инородное, не принадлежащее моему телу, словно она была не моей. Это было ошибкой. Слабостью. Я подавила дрожь усилием воли, заставила мышцы затвердеть. Пошла дальше.       Следующая комната. Агент 32. Её лицо, даже во сне, казалось нежным и по-детски невинным, длинные светлые волосы разметались по подушке. Ещё один «брак». Я подошла к ней, нависла над ней, и та же процедура повторилась. Сфокусированный луч света, беззвучный крик, и тишина.       И тут я подошла к Агенту 22. Её рыжие волосы струились по подушке, словно огненная река. Рыжие волосы… В голове словно встали на паузу кадры с какой-то девчушкой, чьи волосы были такими же, кто-то близкий, кто-то…       «Катя, мама зовёт ужинать!»       Голос. Живой, звонкий, наполненный теплом и радостью. Голос, который я никогда не слышала, но который почему-то был мне так знаком. Я отшатнулась от этого голоса в голове, словно от удара. Зажмурилась, пытаясь отогнать видение. Сердце забилось бешено, отголоски боли и смятения заполнили грудь. Я видела лица, незнакомые, но такие родные: улыбающуюся женщину, мужчину с морщинками в уголках глаз, смеющуюся девочку с такими же рыжими волосами. Кто они? Моя семья? Нет! Это невозможно. Протокол. Протокол! Я сжала виски, пытаясь стереть эти образы, заглушить этот голос. Это была не моя жизнь. Это было чужое, опасное вмешательство в мою очищенную память. Боль разрывала голову, словно череп сейчас лопнет.       Но я всё же поборола себя. Приказ. Исполнение. Выживание. Бесцеремонно зажала рот Агента 22, а затем, с дрожью в руке, выжгла ей мозг, уничтожив и её, и ту хрупкую нить, что связывала меня с чужим, или моим, прошлым.       Подошла к Агенту 40… совсем девчонка. Надеюсь, меня она простит. Не знаю, откуда эти мысли... Я убила и её. Её маленький, невинный взгляд был обращён в пустоту. Уже на негнущихся ногах, словно каждая клетка тела сопротивлялась, я зашла в комнату к Маше. Эта была последняя цель. Она сидела в комнате на кровати, обняв колени, смотрела в стену. Она не спала. Я тут же опешила, резко затормозив, моё тело напряглось. Она медленно повернула на меня голову. Её глаза, полные какой-то древней, глубокой печали, смотрели прямо в мои.       — Привет. — Сказала она, и её голос был тихим, ровным, без единой нотки удивления или страха.       — Привет. — Тихо ответила я, мой голос звучал хрипло. Что делать? Мой план был рассчитан на спящих, а не на тех, кто бодрствует, кто готов к своей участи.       — Почему ты тут? — Спросила она, наклонив голову набок. — Тебе не спится?       — Да… не спится. — Я старалась держать лицо.       — Мне тоже. — Её голос был едва слышен. Она прижала колени к груди и обняла себя, словно пытаясь защититься от невидимого холода. — Я вообще не сплю.       — Никогда? — Настороженно спросила я, пока в голове лихорадочно придумывался новый план действий. Я медленно подошла и присела на самый край её жёсткой кровати, не разрывая визуального контакта.       — Каждый раз… когда я закрываю глаза, я слышу их… — Её голос дрогнул.       — Кого? — Почти шепнула я, хотя протокол кричал: «Не вступай в диалог! Исполни приказ!»       — Голоса… тех, кого я убила… мою… семью… — Слеза скатилась по её щеке, блеснув в тусклом свете.       — У тебя есть семья? — Спросила я, совершенно не ожидая, что она может помнить такое. Мой собственный мозг был пуст, кроме обрывков.       — У тебя тоже… была, наверное. Она была у всех нас… но они это стирают. Забирают… и наказывают. — Она посмотрела на меня с такой невыносимой болью, что это заставило меня вздрогнуть. Ещё одна слеза скатилась по её щеке. — Ты меня помнишь, Катя? — Надо было расположить её к себе… для выполнения приказа. Поэтому я соврала.       — Помню. — Она горько усмехнулась, и этот звук был полон отчаяния. — Ты врёшь. Я знаю, почему ты тут… — Тихо сказала она, её взгляд был пронзительным, словно она видела меня насквозь, до самой сути. — Я подслушала… Сбежать я не смогу… я не смогла найти чип у себя в теле… так что меня бы всё равно деактивировали. Поэтому делай, что задумала. Делать, что они хотят, у меня больше сил нет… — Я посмотрела на неё, и в душе зародилась боль. Сильная. Страшная. Жгучая, как обжигающий луч света. Это было чувство, которое я не знала, которого боялась. — Но Катя… ты должна вспомнить. — Она подняла на меня свои глаза, и в них была не мольба, а призыв. — Вспомни, кто ты есть… и сбеги… уничтожь… я знаю, ты это можешь… Никто не может… а ты была лучшей из нас…       Я не понимала, о чём она говорит… или не хотела понимать. Её слова пронзали меня, задевая что-то глубоко внутри. Это была не просто «бракованная партия», это была живая, страдающая душа. Я тут же, не давая себе ни секунды на размышления, положила руку ей на голову и прожгла её. Последнее, что я от неё услышала, был тихий, почти беззвучный вздох, полный облегчения.       — Спасибо…       Её тело обмякло и упало на кровать, словно марионетка, у которой оборвали нити. Я тут же выскочила из комнаты, почти бегом добираясь до своего отсека. Ноги не слушались, тело было тяжёлым, словно свинцовым. Зайдя в свою комнату, я тяжело опустилась на кровать, затем встала и тяжело задышала, ощущая, как что-то бежит по щеке. Я смахнула рукой и посмотрела на неё… это что, слезы? Нет. Быть того не может. Наверное, это пот… да… просто влага.       Дыхание спирало в груди, словно невидимая рука сжимала горло. Я задыхалась, делая судорожные, хриплые вдохи, но воздух, казалось, не достигал лёгких, оставаясь где-то вверху, тягучий и тяжёлый. Почему? Я не понимала. Это было не похоже на физическую боль, не похоже на усталость от тренировки. Это было что-то новое, что-то глубоко внутри.       В голове, словно на сломанном проекторе, мелькали их глаза. Глаза Агента 29, полные ужаса, застывшего на мгновение перед смертью. Взгляд Агента 27, уставший и обречённый даже во сне. Пустой, невинный взгляд Агента 32, которая спала с мягкими игрушками. Рыжие волосы Агента 22 и тот голос, что шептал мне моё имя, словно пробуждая что-то. И, наконец, глубокая, всепонимающая боль в глазах Маши, которая словно благодарила меня за избавление. Боль. Их боль стала моей. Она пульсировала в висках, давила на грудь, заставляя мир вокруг плыть.       Зато теперь… они, те, кто отдавал приказы, наверняка были уверены в моей полной покорности. В том, что Агент 23 — это безупречное оружие, лишённое сомнений и эмоций. Значит, проблем со стороны руководства не будет. Мой статус «идеального агента» подтверждён, и мне не грозит участь «бракованной партии». Это была их победа, их уверенность в том, что программа работает безупречно.       Но мне казалось… теперь проблемы были лично у меня. И эти проблемы были куда более глубокими, чем любой физический сбой. Это была не просто дрожь в руке или недостаток воздуха. Это было разрушение того, что они так тщательно строили. Я была запрограммированной машиной, а теперь, словно в трещинах идеально отполированного зеркала, сквозь навязанные протоколы проглядывало что-то живое, раненое, но моё. Те обрывки памяти, те чужие/мои голоса, те глаза, которые я «выключила», теперь смотрели на меня изнутри.       Это была агония осознания, медленного, мучительного пробуждения. Я была огнём, как хотел Войт, но этот огонь теперь сжигал не только других, но и меня изнутри, выжигая остатки запрограммированной пустоты и оставляя после себя лишь пепел из вины и вопросы, на которые не было ответов в протоколе. Я успешно выполнила задание, но эта «утилизация» была не только их, но и моей собственной. Я уничтожила свои цели, но потеряла что-то куда более ценное, что-то, что только начинало проклёвываться в глубинах моего сознания. И эта новая, жгучая боль, эти слёзы, которые я упорно пыталась отрицать, были лишь началом. Началом настоящих проблем.