Operae Veterrimarus, Mendacis

Языки рассветного пламени аккуратно проходились по древесной роще, огибая скалы и окутывая долину в нежном сиянии. Пагоды возносились к небесам вокруг внушительного дворца над глубоким ущельем; блеск двух светил разливался по городской площади, освещая один домик за другим — пронзал перегородки из рисовой бумаги, освещая коридоры в плетёных циновках. Фучиками наполнялся жизнью и люди устремлялись по делам кто куда; здесь и швея, что размышляла над цветом ткани для большого заказа, и банкир, уставший дожидаться задолжавших, очередной стражник, назначенный в патруль лениво зевал, готовясь пойти на службу, скаредный секретарь, замозабвенно пересчитывавший цифры в декларациях, почти купаясь в кипах смет…

Дворцовый люд, как и иные, готовился к новому дню — и что уже стало негласной традицией, каждое утро, во дворце по коридорам проносилось глухое, но отчётливо слышимое рычание.

Комок шерсти под шёлковым покрывалом крайне нехотя шевелился, но спустя пару минут — чем-то стал похож на наследного принца царства Исёль-Ута. Он мог бы часами валяться так, наслаждаясь сонной негой — но по этой причине, хорошо известной его родителям и прислуге, каждый день покои посещал один и тот же человек, который как раз, ровно по расписанию, собирался войти. Резная дверь из акации скрипнула, и в комнату прошмыгнул слуга. Увидев ленивую тушу, перекатывающуюся с бока на бок, собирался было подойти ближе — и, в его сторону тут же полетело постельное бельё, в упреждающем, почти как приветственном, жесте. Спящий несколько мгновений провалялся без движения — и слуга смиренно стоял рядом, дожидаясь пробуждения того, кто с утра ничем не отличался от трупа.

Вдруг из-под постельного белья показалась косматая голова, удостоившая терпение верного слуги раздражённым взглядом заспанных глаз.

—      Уже полдень, господарь Байлонг. И Вас всë ещë ждут… К обеду. —      Твою мать, Йесод — почему не поднял раньше?!.. Йесод с досадой и некоторой виноватостью — будто лично был причиной регулярных просыпаний, тяжёло вздохнул, чуть заметно закатив глаза. Байлонг второпях подскочил с постели, схватился за одежду, одержимо мотаясь по покоям и, вместе с тем, нервно мотая хвостом и мудьями, что можно было легко назвать стандартом утреннего моциона для обоих; едва Йесод покинул покои, вслед за ним — и быстрым шагом до ванной. После пятиминутной задержки, неслыханно краткой по своим меркам — почти пролетел по лестнице мимо полчища гвардейцев, с большими стараниями сохранившими неприкаянное лицо — и наконец аккуратно зашёл за массивные двери, где застал своих родителей, что уже вот-вот и потеряли бы последнее терпение — отца, Сёнг-Ил ар' Дайбуцу, во главе стола, и мать, Марико ар' Дайбуцу, по левую руку от него.

Взгляд царя, что и без того никогда не отличался кроткостью, выглядел тогда особенно хтонически…

—      Ма-а, за окном солнце сейчас почернеет — процедил Сёнг-Ил — Нам явно стоит поклониться перед алтарëм и воздать хвалы Кхайбэ-Цусима, что наша бестолочь наконец воскресла. —      Замечательная шутка, аманн, — Байлонг невольно отвёл глаза. —      Кхайбэ йо, Байлонг, не ёрничай, — добавила Марико менее грозно, хоть и с очевидным нахрапом, — Присоединяйся. —      Я не понимаю настолько безответственного отношения, Байлонг. Или ты избегаешь лично кого-то из нас? Я, разве, что-то тебе сделал? —       Не нужно делать вид, что ты сам ничего дурного в жизни не делал. —      Ты сейчас обвинил меня во вранье, Байлонг? Советую с этого момента тщательнее выбирать выражения. Едва стоило и захотеть возразить, что-нибудь, что угодно ответить — каждая мысль тут же начинала казаться такой же жалкой, как лодка перед надвигающимся штормом, едва появлялась, любой вариант дотошно отбирался и сразу же улетал в печь где-то на задворках собственного ума. Голову снова застилал непроглядный, ядовитый туман, дым этих же сожжёных посылов, попыток и нужд душил каждый раз слишком взаправду. Оставалось лишь промолчать, в надежде, что ничего лишнего, хотя бы на этот раз, точно не сорвётся с губ... —      Маёок-хэ, он только недавно был ребёнком, штудировал книги и едва ли вовсе выходил из покоев. Вспомни себя в его возрасте — у тебя тоже был такой момент в жизни. —      Ребёнком, са? В Исёль-Ута, совершеннолетие c четырнадцати, а юуран-хэ, на секунду, будущий правитель. Я обо всём прекрасно помню, рай-хэ. —      Аманн, пожалуйста, не надо этого, снова!.. — кое-как выдавил из себя Байлонг. —      Что значит «снова»? Исёль-Ута перейдёт в твоё правление, а ты не способен распоряжаться даже собственным временем!.. Ты ведëшь себя недостойно сына правителя. —      И, разумеется, у тебя самого однажды будут наследники, — дополнила Марико, — С таким поведением, ты никогда не найдëшь себе достойной жены! Ты знаешь, как требовательны Исёль-Утские девушки? Да лучше б, порой, и не знать, са'о н'да?.. —      Мэй! —      А разве я неправа? Ты, хоть раз, себе присматривал пассию? Кого-то, кроме му~ —      Нет. Обсуждать здесь нечего. Нечто вспыхнуло в глазах Байлонга — эта искра, почти слепящая, будто бы волшебным образом заставила даже Сёнг-Ил сдержать пыл, Марико тут же замолкла следом. Никто не решался продолжать обсуждение. Полностью перехваченный контроль над ситуацией получился всего за одно неосознанное движение — но ценой вещи, которую все, похоже, прекрасно знали, и хотели бы не помнить.

Любое риторическое преимущество было иллюзорным, а если нет, то точно крайне шатким.

—      Ма-а… У меня просто никогда не находилось времени на подобные мысли, — неописуемо нервозно, почти что в хрипе отвесил Байлонг, — С Вашего позволения, я закончу трапезу. Прошу извинить за мои ошибки — я сделаю все необходимые перемены.

***

«Моркольче не отступит от своего. Х'джатти-Сай пойдёт на уступку ввиду неимоверной выгоды — к тому же давние экономические договоры, которые по-прежнему действуют, просто не позволят им отказаться — но они и не захотят. Пешки с их МИДов по-прежнему снуют в кварталах Неприкасаемых, будто у себя дома — и любые патрули разбирают на части, контроля и преимуществ там нет ни у одного госоргана Исёль-Ута.

Однажды Дужедума может всë-таки добиться своего — а Венцеслав просто посмеëтся нам в лицо, даже не пытаясь никогда скрыть своих стремлений к экспансии любой ценой. Со времён Стражевьяры, пшеки так и не изменились ни разу»…

Байлонг редко позволял себе думать, что Сёнг-Ил делал хоть что-то неправильно. Всегда правил твёрдой рукой, и граждане всегда ощущали уверенность в каждом новом решении монарха своей страны. Но в этот редкий денёк — он явно задумался о своём сыне куда больше обычного. Царь был полностью уверен, что Байлонг должен стать достойной заменой ему, когда придёт время — но была какая-то деталь, которую он постоянно упускал, отчего не удавалось на него правильно повлиять…

И ничего не злило Байлонга сильнее, чем собственное бессилие.

***

Теплые сумерки окутывали поляны, леса и лощины. Сам город вместе с дворцом уже погрузился в темноту. Царица вернулась домой весьма поздно, все уже спали, только караульные изредка гремели доспехами, совершая невольные движения. Свет лампады в чуть подрагивавших руках Марико давал мрачный, мистический блик, растягивая тени и ветвей по стенам пустых коридоров. Она тихо скользила вдоль окон, будто и сама была невесомой тенью, и оказалась подле дверей покоев своего сына. Ему снова не спалось ночью — стоя у окна, он разглядывал звёзды, пока вереницы меланхоличных и тревожных мыслей бесконечно проносились в голове. Марико вдруг услышала странный громкий звук, будто что-то железное ударилось о дерево. Она, тут же встревожившаяся не на шутку, аккуратно приоткрыла дверь… —      Лэй’чжа, Байлонг! Давно не виделись, сонн’ка? Хвост, распушëнный как веник, возбуждённо мотался из стороны в сторону — очевидное волнение, нетерпение, будто бы приметные в полумраке искры во взгляде. Чья-то огромная тень мелькнула в окне, удар двух ног о половицы, и оглушительный грохот чего-то металлического о них же, после.

Мияко окаменела — оружие ли?..

—      Чи-Шань?.. Великие Духи, сумасшедший… —      Ты не рад меня видеть, с'оккорэ? —      Точно слишком рад видеть этого больного на голову. Две тени вдруг слились в одну. Блеснувшие серебристые очертания обнажили форму пугающей загадки — выхолощенная броня городской гвардии. Прерванный вдох, тихие стоны, поцелуи — ничего из этого было никак не обозвать чем-либо «платоническим». Царица отшатнулась с лицом красным как помидор, пытаясь не материться от столь неожиданной картины…

Или хотя бы делать это тише, пытаясь тихо добраться до уже своих покоев.

***

Пара была тогда с головой погружена в компанию друг друга — вместе рухнули на постель, но спустя несколько пылких и чувственных мгновений — Чи-Шань внезапно вынырнул из объятий. —      Нет-нет-нет, без этих развлечений здесь. И не надо меня так тискать — рëбра сломаешь! —      А может мне не представится больше такой возможности? Нас никто не заметит, если это тебя так гнетёт, расслабься! Байлонг тут же ехидно фыркнул — то ли в недовольстве, то ли наоборот аккуратно подначивая. Он сам не был уверен, как это прозвучало для чужих ушей. —      Успеешь ещё. Даже у стен есть уши, и особенно здесь. Я вообще-то хотел вытащить тебя на прогулку. Наверняка сидишь тут, без меня, книжки шерстишь… Заплесневеешь, скоро. —      Ты правда думаешь, что я спущусь по этой штуке за окно? Ми’ттан са, я не настолько бесстрашный, как вы, гвардейцы. —      Брось ты, Кхайбэ да. Сегодня ночь такая отличная — тепло, звёзды… Ты сам мне сколько твердил, что обожаешь такую погоду, нан'дарэ са? —      Эр’на га… Са, дайки-нэ пхэтта, уговорил… Но если я разобьюсь, это будет твоя вина! —      Да хватит нагнетать, Кхайбэ йо — иди, уже!

***

Благодаря знанию всех тайных троп дворца и его двора, Байлонгу регулярно удавалось незамеченным покидать домашние стены, когда ему того хотелось. И одной такой ночью прогулок по пустым улицам столицы, по той же дороге шёл навстречу гвардеец… Он обозначил практически сходу, что принцу так прогуливаться, как минимум, небезопасно. Но собственные родственники что следили за каждым шагом, контролировали круг общения, пороли за каждую ошибку в обучении или непослушание в наказах, снова и снова повторяя, что даже у стен есть уши, и свято утверждали, что «каждый сможет и захочет изорвать его на клочки», стоит ему хоть немного отвлечься от подготовки к будущей службе в рядах Юстициаров Синода — как ответил Байлонг, не стесняясь подробностей, были для него много хуже, чем любой нож головореза или вора. Чи-Шань не был шокирован. Многие Рода в Фучиками, особенно столичные, муштровали своих детей по огромному количеству причин, начиная с личных принципов, и заканчивая политическими нуждами. Никто не возражал, да и не было смысла…

Скорее, такая прямолинейность и честность, настолько необычная для представителя Короны, была причиной практически шока для Чи-Шаня.

И была ли его речь так красива, или, быть может, он сам оказался таким харизматичным — но что-то заставляло сердце Байлонга биться чаще пока они часами болтали о чём-то бессмысленном, получая удовольствие даже от простой компании друг друга…

Но Байлонг был уверен, что нельзя торопиться с выводами.

На каждое прикосновение он отвечал отчего-то отстранëнно, сдержанно, порой и вовсе озлобленно — потом дополнял извинениями, кратко, порой откровенно нескладно. Всегда смущëнно прятал глуповатую улыбку, боролся с нараставшей дрожью в коленях после каждого неожиданного, резкого слово лишаясь на пару мгновений дара речи. Попытки как-либо объясниться нарушались невыносимым ощущением чьей-то незримой хватки на горле, чьих-то яростных, осуждающих глаз. Было не выразить и единого нужного слова, мысли слишком быстро терялись где-то в омуте беспричинного, почти звериного страха…

Байлонг не мог не заметить этих ощущений в чужом поведении — слишком они были ему лично знакомы.

Двое прошлись вперёд, немногим вдаль от замка, приближаясь к лесу. На укрытых зелёной пеленой дикой травы и бурьяна холмах, они легли прямо на траву — над головами расстилалось звёздное полотно, сияющее, безгранично большое. Среди белых сверкающих точек вдруг появились зелёные, подвижные, их чуть заметное жужжание словно бы чем-то дополняло недостающей нотой в этой природной партитуре пение шуршащей листвы на ветру… —      Мита, рой светлячков! Красота, какая... —      Они прекрасны. А знаешь, что ещё прекрасно? Байлонг снова покраснел, но своë смущение скрыл под маской строгости. И несмотря даже на неописуемое желание пробить себе ладонью лицо, от смехотворно безвкусного пассажа, он попросту не смог на сей раз скрыть не сходившей с лица улыбки.

И даже толщи страхов и тревог, терзавших за само явление настоящих чувств в этой глуповатой, простецкой улыбке во все зубы никак не могли захоронить её саму.

—      Какой же ты оригинальный, са… Мягкое прикосновение чужой ладони к его собственной, до того в панике сжимавшей траву, заставило Байлонга издать тихий, едва заметный напуганный возглас. Всего секунда — и его уже увлекли в поцелуй. Мгновение забытья, волна малопонятных чувств… —      Я услышал твой стон или мне показалось? — ехидно обронил Чи-Шань. —      П-Показалось, Шикью тебя побери!.. Я так не делал никогда! Быстро, за одно простое и ловкое движение Чи-Шань запустил руку между ног Байлонга — тот моментально изогнулся будто кошка, испустив очередной жалобный писк и, оживлённо, почти яростно замахал руками с лицом краснее киновари. Упорно пытался сделать вид, что его разум полон сугубо целомудренных вещей и вопросы эротики его не колышат, несмотря даже на самую очевидную провальность такой пантомимы, а опровержение его лжи Чи-Шань заметил сразу же, как отстранился — член его компаньона стоял уже наполовину, лишь от прикосновений и поцелуя, на лице cмешались смущение, злость и страх при виде этой громады, хищно оглядывающей словно бы каждый сантиметр его беззащитного, дрожащнго тела. Сбивавшееся всë больше дыхание, ощутимая ломота где-то за грудиной, ноги и руки будто норовили утянуть в землю под собственной тяжестью… —      Да не нравится мне, что ты, блять, заладил-то?.. —      М-ма... Йян’та. Я, похоже, не так тебя понял. Я к тебе больше не полезу. Извини. Байлонг выглядел потерянно. Чувствовал себя дурно, неправильно, даже, отчего-то грязно. Внезапно возникшее молчание поразило его одним метким ударом в сердце, будто кинжал и выбило с глаз слезу… Чи-Шань обернулся к нему как не в чëм ни бывало, только дополняя тревоги — его взгляду предстали, словно щенячьи, печальные глаза, и самая кислая мина, какую можно было вообразить. —      Я думал, ты меня возненавидел!.. — сломавшимся голосом выкрикнул Байлонг, и быстро голос его стал почти неслышим, — Я н-не хотел так реагировать, просто…! —      Да погоди так убиваться, К-Кхайбэ йо, — встревоженно ответил Чи-Шань — Если ты не хочешь, я не буду. Мне явно не стоило на тебя так наседать… Вдруг — зубовный скрежет; тихое, озлобленное придыхание, смешавшееся с нечленораздельным бормотанием. Когти, впивавшиеся в лицо, словно пытаясь соскрести с себя все лишние эмоции вместе со скальпом. —      Тан'м'та, да ты не наседал вовсе, — слова Байлонгу пришлось из себя практически выдавливать, в горле стоял непроходящий ком, — Это я не отталкивал… Ты же сам понимаешь, са!.. —      Ничего не понимаю, если честно. К чему столько выкрутасов? — с недоверием, и крайне раздражённо процедил Чи-Шань, — Уматтай о н'да, но как-то это не ладится. Ты чего вообще от меня хочешь? —      Погоди, мне... — тяжёлый вздох, — Мне нужно сначала обсудить кое-что c тобой. —      Я надеюсь, что не услышу нигде упоминаний про свои ответы, потом?.. Байлонг застыл на месте, с пустым выражением лица. Его поразил не сам выпад, даже не противоречивая формулировка — но как эти слова прозвучали; если бы у травмы доверия был собственный голос — он бы звучал именно так. И он был слишком знаком, чтобы не расслышать аккурат эту манеру. —      Если бы я хотел о тебе трепаться так сильно, ты бы уже в живых не был, так что~ —      Ты мне угрожать пытаешься?.. Советую с этого момента получше подбирать выражения, Байлонг. Выражения Чи-Шаня стали так похожи на отцовские, во время привычных разборок. Настоящий страх, будто что-то зарытое в глубинах памяти просочилось через слова, через взгляд, язык тела, дав о себе знать более чем прозрачно, но только, возможно, их обладателю могло бы быть понятно, были ли на самом деле заметны все эти переживания Чи-Шаню... —      Да просто выслушай меня!.. Это необходимо, чтобы тебе стало понятнее, что к чему! —      Я ничего не заставляю тебя рассказывать, – с ощутимой строгостью, даже в чём-то болезненно ответил Чи-Шань, – Если ты сам хочешь, то говори, а я выслушаю. —      То, что я представитель Короны, не делает меня меньше человеком, Чи-Шань — я думал, что капитан гвардии будет без таких предрассудков!.. Об этом, не узнают. Это, блять, важно для меня и для меня тоже! Не будь таким мудилой!.. —      Ма сэн... — он скосил взгляд в сторону, пытаясь спрятать полный боли взгляд, ремарка явно сильно его уколола, — Са. Я весь внимание. Что у тебя на уме? До того, быть может лишь мельком, в паре слов или случайных оговорок, или, возможно, в паре чересчур болезненно прозвучавших шуток — но никогда напрямую Байлонг прежде не упоминал о первопричине своих тревог, о постоянном, удушающем страхе, едва что-то в разговоре задевало тему его переживаний, в особенности, прошлого, и родителей. Многие их требования стали данностью, а от переживаний он просто оградился. Давно известные понятия строжайшего воспитания в Исёль-Утских высокородных семьях, каким подражали, какими восхищались, какие всегда были образцом для любого будущего взрослого гражданина Царства — всегда имели за собой такую же весомую неприглядную, тëмную сторону, о которой было принято никогда не распространяться. Традиции держать апломб и фасад «непогрешимого величия и чистоты» всегда и всюду, впрочем, были свойственны для многих наций Анахроноса по почти что историческим причинам — но не было где-либо ещë это так до боли приметно, как в Старших Родах Фучиками, где иностранные делегации, туристы и попросту случайные путешественники оказывались всегда в первую очередь, и как представитель династии выхолощенных до последней нитки одеяний и закалëнных веками дипломатических баталий, Байлонг прекрасно знал многие вещи о подноготной стороне Исёль-Ута. Давняя поговорка: «Что знает Корона, то Синод узнал ещë задолго», превратившаяся ещë со времëн первого официального формирования Экклезиархии Синода Цусима практически в «бородатый анекдот», очень хорошо отражала основу, на которой зиждился строгий контроль над распространением любых знаний о чëм-либо сколь немного политическом, и Род Дайбуцу, что легко было назвать очевидной иронией судьбы — всегда был de-facto провозвестником, учредителем и охранителем этого режима и, что примечательно, первоисточником для той самой небезызвестной поговорки.

И как представителя Дайбуцу, Байлонга всë та же муштра задевала особенно серьëзно, по причине достаточно простой — к этому добавлялась ответственность прямого отношения к Короне.

Понятие семьи в Исёль-Уте всегда было «столпом» существования морали и культуры, а дети и молодëжь — главным их двигателем и опорой. И потому, самые юные представители высокородного помëта Дайбуцу подвергались самой серьëзному и бескомпромиссному обучению. Можно сказать, что подобная строгость была одной из немногих вещей, какая весьма сильно роднила их по натуре со своим давним заклятым врагом и, издревле, оппонентом на внутриполитической арене столицы, Родом Оробаси.

“Никогда не верь тому, кто не с твоего Рода».

“Не допускай утечек информации».

“Предавший Род — недостоин жить».

“Нет ничего хуже еретиков».

“Кхайбэ-Цусима — твой единственный судья».

“Слабый дух равен слабости в целом».

Эти категоричные убеждения являлись практически хордой для Рода знаменитых, и порой в дурном свете, «помазанников Синода», и взращивались в умах всех его представителей практически с грудным молоком. Ежедневные практики «закалки духа», подготовки ко всему, что могло бы ждать за стенами родового дворца — сомнения в ценности которых не допускались даже в сиюсекундных мыслях. Не было ничего, что могло бы отвратить наказание для того, кто рискнул покуситься на догматы Дайбуцу, кто посмел усомниться в вере чьей-либо — или в собственной.

“Сомнения — равны смерти».

“Служение Кхайбэ-Цусима — уже награда, выше которой ничего не может быть».

“Если еретик — то ниже и насекомого».

На судах над преступниками всех мастей, начиная с карманников и заканчивая предателям интересов нации, что обозначалось всегда просто и ëмко — «еретиками», регулярно демонстрировался образец этого отношения. Понятие веры для Рода Дайбуцу не ограничивалось чем-либо религиозным. Для тайных судов Экклезиархии, какими испокон веков заведовали патриархи и матриархи Рода — всё, касавшееся культуры, понятий о нации, морали и еë столпах, имело прямое отношение к вере в Исёль-Уте.

Религиозные идеи и термины, несмотря на свой сохранявшийся по лексическому смыслу суверенитет ровно в тех же их убеждениях, были скорее способом объединить всë, что могло бы, даже теоретически — оказаться под пятой Инквизиции и интересов Синода.

***

—      Мэй, аманн?.. Вчера к вам заходил один человек, на Совет — на огромного кота был похож, в гвардейских доспехах, кто он? —      Никто, и звать никак, — сквозь зубовный скрежет, процедил Сёнг-Ил, — Забудь, что он вовсе здесь был. —      Почему это? Детское любопытство только распалялось, каким бы парадоксальным это не казалось старшим представителям Рода, их необъяснимой тревогой и очевидной злостью в словах и выражениях — что доводилось обоих почти до белой горячки. Любопытство, которого не должно было быть. Интерес, который должен был исчезнуть, без следа, без вопросов и сомнений.

Вместо сына — они вскоре начали видеть лишь нарушение вековых порядков и устоев. Для Короны — это недопустимо. Исключений не может быть.

—      Потому что он педераст, — с пугающим спокойствием, и необъяснимой, ненормальной улыбкой, продекламировала мать, — Какого должны были казнить ещë лет пять назад, но бумажная волокита вставляет нам слишком большие палки в колëса. Он полезен на своём месте — и за его пределами, его для нас не существует. —      Была договорëнность, меж нами и Хван-Хавон, больше тебе знать не нужно, — Сёнг-Ил словно горел презрением, в каждом слове читалась ненависть за пределами объяснения, — Не смей к нему приближаться даже на пушечный выстрел. —      Но что такого ужасного он сделал?.. Почему вы про него так говорите? Он выглядит таким же, как и все остальные! Роковая ошибка, за которую Байлонг корил себя по сей день. Не смолчал, не повëл себя умнее, пошëл на поводу собственной принципиально-пытливой натуры, какая себя являла даже с самого малого детства…

Если бы не собственная природа, какую он уже давно стал презирать — быть может, ничего дурного бы тогда и не случилось.

—      Мы разве недостаточно недостаточно много для тебя сделади, раз ты ведëшь себя так неблагодарно? — в глазах отца засверкали яростные огни, — Мы плохие родители, по-твоему? Слушай, что тебе говорят, Байлонг! —      Мы делаем только то, что пойдëт тебе на благо, юуран-хэ, — всë с той же странной улыбкой пробормотала мать, — Не всегда тебе получится нас понимать, но мы говорим только важное. —      А рискнëшь и подышать в его сторону, мы отправим тебя в Адитум, на перевоспитание. И нам будет стократ больнее, чем тебе. Не заставляй нас быть к тебе строже.

***

Байлонг не замолк, не остановил себя от рассуждений, от попыток вызнать правду — и родители исполнили обещание почти мгновенно. Он не знал, как они вовсе выяснили о его интересе, его старательном штудировании каждого лога, записи, отчëта и смет — возможно, заметили документы не на их полагающемся месте, или, быть может, нашлись его отпечатки, волосы на бумаге, как-то, незамеченные, внутри сейфа… Но это уже не имело значения — было уже не до размышлений вовсе. Адитум — не то место, чтобы иметь какое-либо мнение в принципе, кроме того, какое предписано по сводам Устава Синода.

Адитум — это неприступная тюрьма, с лощëными стенами и практически вылизанными полами, хорошей едой и удобными постелями, которыми не воспользоваться, пока ты не возненавидишь каждую мысль, которую предписано ненавидеть, а каждое малейшее отклонение от правил — не обратится в желание причинить себе мучительную смерть.

Адитум — это magnum opus методов индоктринации Синода Цусима, какой не даëт осечек, где каждый воспитанник — и заключëнный, и кастеллян, и надсмотрщик, и пыточных дел мастер, и врач, и священник.

Адитум — это яма c проклятыми, где осуждëнные за самовольство и нарушение вековых порядков рвут себя же на части, под дифирамбы Экклезиархии, грохочущими голосами откуда-то с белоснежных балконов при огромном атриуме для регулярных собраний послушников.

Они виделись, как призрачная надежда на спасение, как эфемерный голос свыше, что без запинок или пауз зачитывал указания, список провинившихся, раздавал поощрения и регулярно напоминал, снова и снова…

«Мы вас всех любим, как достопочтенных из Рода Дайбуцу».

«Мы желаем вам лишь счастья, и хотим лишь помочь вам стать сильнее, преодолеть свои страхи и слабости».

«Мы всегда слышим и видим вас, где бы вы ни были».

«Нам больно, когда вы обращаетесь ко грехам, и наше сердце рвëтся от боли — мы всегда хотим для вас лишь чести, процветания, величия, свободы».

«Те из вас, что не хотят преодолеть свои грехи, кто продолжает причинять нам эту боль — причина, почему мы должны продолжать ваше воспитание».

«Те, кто отвергает нашу помощь из своей гордыни, уверенности, что они знают всë лучше иных — это наша боль, наша печаль, и ваша несвобода».

***

Ночью было не заснуть. Грохот и приглушëнные крики, плач где-то за стеной, не давали и помыслить об отдыхе. словно официальным заверением каждой из возможных тревог. Капли спëкшейся крови, которые услужливо и с улыбкой вытирали послушники Адитума; они были счастливы, ведь они «становятся, так, достойными высшей истины и любви Кхайбэ-Цусима». Их лица были всё равно что камень, такие же безжизненные, блёклые, но в глазах горели ярость, обида и помешательство. В рядах ходили вдоль стен, перебирая чëтки и безостановочно зачитываля псалтырные молитвы, пока голоса не обращались в болезненный хрип. Вопли боли перекрикивались хвалебными песнями и счастливыми слезами наблюдавших, пока малолетние пенитенты терзали свои тела веригами, кнутами и плетьми, морили себя голодом и до потери сознания молились за здравие и искупление греха перед огромными, ослепительно-помпезными алтарями. Фразу: «умерщвляю плоть свою, она полна греха», можно было слышать чаще, чем любое приветствие. Из иссохших от обезвоживания, голода и недосыпа, детских уст это звучало гротескно, почти смешно... И каждый раз, они уверяли, что "наконец-то всë осознали", поняли веру, поняли грех и освобождаются от него — но объяснения слову «грех» никто дать и не мог. Спрашивать об этом не стоило — итогом было лишь ещë более остервенелое самобичевание, либо же сам спросивший отправлялся под удары плетьми. Ведь Экклезиархи всегда говорили одно и то же...

«Помогите им, заблудшим, раз они не слышат нас. Будьте добры ко крови своей — не ропщите, не сдавайтесь их мраку, выведите их ко свету, ко любви Кхайбэ-Цусима, чтобы они, наконец, освободились от своего греха»…

«И вы будете вовеки героями веры, образцом для подражания, свободными и преосвященными, без суда и упрëка. Пусть не пугают вас боль и муки — они временны, покуда чистота духа — вечна, превыше любой плоти».

«Ваша вера — единственное спасение от зла самих себя».

«Мы любим вас, и Кхайбэ-Цусима — любит вас, безгранично».

***

—      Великие Духи, я… Почему ты не говорил об этом раньше? — пробормотал Чи-Шань, и, спустя мгновение, осëкшись, тут же дополнил, — Тьфу, а с чего бы ты вообще захотел… Последовавшая тишина и крайне прозаичный кивок уже были более чем достаточным ответом. Но медленные и меланхоличные диалоги после — постепенно становились всë быстрее, оживлëннее, словно бы всë выпущенное в словах Байлонгом напряжение, прежде взведëнное до упора, как пружина в заклинившем часовом механизме, ударило душу оземь по инерции, а затем механизм ума и сердца, очистившийся от многолетних засоров, возвращался, с каждой секундой, в прежний темп.

Этот темп, щелчки стремящихся наружу намерений, звучал всё чище, чëтче, уверенней…

—      К'эмащта, тебе не нравится, что я «строю недотрогу», са? Ты хочешь секса? — с самой невинной физиономией выпалил он, — Я... Я был бы не против. И я уже, ма-а, давно об этом думал. Ты мне нравишься, Чи-Шань!.. —      Ма-а, насколько ж ты прямолинейный… Он невольно, будто и вовсе спонтанно, прижался ближе. Чи-Шань не сказал на это и слова, без видимой реакции вовсе — Байлонг словно даже и моргать стал реже, ожидая что будет после, перебирая сценарий за сценарием уже будто одеревеневшим от слишком тяжëлых, переполненных эмоциональным грузом мыслей, разумом. Он примечал каждое малейшей движение и реакцию, осознавая будто даже каждую долю секунды — непонятное чувство, что-то будоражащее, заставившее кровь с силой застучать в висках, растекалось по уму и телу, вымещая любые другие мысли и ощущения… —      Ты в порядке? — Чи-Шань сдерживал неловкий смешок как мог, но ехидная улыбка всë равно прорвалась на поверхность. —      Я просто волнуюсь, — разозлëнно отрезал Байлонг, терзаемый невыносимым смущением, — Это… Будет мой первый раз. Если ты сам ещë не понял. Уши встали торчком, лицо — тут же в краску, стоило только выдавить эти слова, и прежняя простецкая улыбка Чи-Шаня тут же обратилась крайне ехидной ухмылкой. Тихий выдох, кипящее волнение в разгорячëнном дыхании было почти что видимым в прохладе ночного бриза — его прикосновение к шее по воле чего-то, скорее, инстинктивного, как по щелчку — робкие прикосновения пальцев заместились касаниями губ, болью неожиданных укусов, каждый раз заставлявщие испуганно вздрагивать, темп движений, манера — всё менялось головокружительно быстро… —      Я хочу тебя, правда! — сумбурно пробормотал Байлонг, одёрнувшись, — Но я не мог так просто, ма-а… —      Ты не обязан объяснять. Ты мне ничем не обязан. —      Н-но я не понимаю, только, что именно тобой движет, мне нужно знать... Зачем тебе я? Байлонг резко изменился в лице — непривычная, почти гротескная строгость во взгляде, будто бы всего за несколько мгновений умудрился постареть, и вдруг, почти рывком — притянул ладонь Чи-Шаня ко своему члену, и, чуть прогнувшись, сам — вперëд, его лицо оказалось в паре сантиметров от чужих глаза, и свои — стали иными, словно что-то, до того никак не способное проклюнуться, наконец расцвело, и горело во взгляде.

Он видел отражение в чужих — оттуда смотрел кто-то совсем иной, вместе с Чи-Шанем…

—      Я хочу тебя, и прямо сейчас. Нужно ли что-то здесь уточнить, для тебя? —      Кх-хайбэ йо… — Байлонг не мог больше связать и двух слов, — Йян’та, думаю, что~! Резкий поцелуй тут же заткнул ему рот, будто прежде Чи-Шань только входил во вкус, и от небольшого толчка в нужном направлении что-то пробудилось, и требовало только одного, и прямо сейчас. Байлонг и сам был слишком возбуждён, но слишком неопытен, слишком мало случаев настолько тесного контакта, настолько желанного и долгожданного, без возможности даже понять, как выглядит в реальности то, что он вовсе желал — все чувства одинаково кружили голову, и многие, нерациональные сами по себе, казались такими правильными, естественными... Припухшие будто от жадности губы соскользнули с чужих; ниже, по жилистой шее, намеренно болезненные укусы, будоражащие и собственное тело, вес чужой руки с силой утянул ко давно отвердевшему члену, к раскрасневшимся альвеолам — языком, чужие, удивительно цепкие пальцы уже cхватились за волосы, насадив словно на бревно, капли преякулята заблестели в полумраке, стекая с подбородка, смешиваясь со слюной и слезами. Он аккуратно навалился на Чи-Шаня, пытаясь подобрать более удобный угол; инстинктивные, бездумные движения по всей длине его члена вырвали из груди обоих гармоничный, рокочущий через кости одновременный стон, какой не вышло удержать ни у того, ни у другого — самый долгожданный звук спустя эти годы воздержания, непонимания и страха... На мгновение потупив взгляд, поднёс пальцы ко рту, собираясь облизнуть — Чи-Шань тут же крепко схватил партнёра за руку, бросив уже будто не человеческий, довольный взгляд. Поднёс его ладонь ближе, неторопливо целуя, зубы касались подушечек, будто швейные иглы, предвкушение момента до нового укола, где каждый — обещал столько новых, прекрасных творений, едва шьющий и его иглы смогут объединить усилия...

Рука Чи-Шаня двинулась, наконец, меж тут же напрягшихся бëдер, раздался тихий, напряжённый вздох — Байлонг опал ему головой на плечо, будто бы в секунду обессилел. С громким, почти смешным сопением, он невольно впился в рëбра Чи-Шаня с такой силой, будто пытался вытащить одно…

—      Ты уверен, что хочешь продолжать? — спросил он, пытаясь проигнорировать попытки проткнуть грудную клетку, — Тебе же явно… Б-больно. —      Инай да! — неумело скрыв острый дискомфорт и приступ обиды, почти в рычании выпалил Байлонг, — Всё в п-порядке, это несмертельно, я прив-выкну. —      Нет, так не годится, я не хочу причинять тебе боль, — Чи-Шань рывком отстранился, будто бы обжёгшись, — Я, блять, не насильник. Нет. —      Чи-Шань, твою ты мать — я прошу тебя! 'Зарэмас-с, просто трахни меня, уже!.. Он был готов разрыдаться, судя по выражению лица. Два пальца — и Байлонг едва сдержался, чтоб не взвизгнуть. Девственная плоть стягивала движения пальцев почти до боли, несмотря на многократные попытки убедить «расслабиться». —      Да знаю я, блять!.. Э’тта о са… Не выходит. Прости меня, я н-не хотел, чтобы всё~! —      Тише, тише, дурень, всё в порядке!.. — с тихой усмешкой, прогулил Чи-Шань ему над ухом, — Са, у меня идея, одна, есть… Насколько у тебя грудь чувствительная? Моментальная перемена заставила разум и все тревоги растеряться в ещё таких незнакомых, но уже слишком заметных будоражащих ощущениях, пронизывавших тело, изнеможденные стоны. Едва анус стал чуть более расслаблен, едва заметно подрагивая в темп дыхания, больше ни в каких прелюдиях не было нужды — но явно всё ещё сликом крепко стягивал, резко вошедший на полную длину, член Чи-Шаня. Стиснутые зубы, слезящиеся глаза, жадный вдох, Байлонг тут же обхватил любовника за спину, повиснув поверх почти безвольно — резкий, неумелый поцелуй, Чи-Шань впивался в своего партнëра, и тот пытался словно бы слепить свою плоть с его, в одно целое тело, не замечая боли; шерсть обоих вымокла от пота, пьяноватые, исступлённые взгляды глаз в упор друг на друга, растворяясь в отражении чужих. Звон исступлённых причитаний лишь из имени партнёра, будто бы Байлонг хотел выразить всё своё желание, выкрикнуть его целиком, исполнить как песню, посвящённую исключительно этому неисчерпаемому, кипящему чувству, каждой секунде впивавшихся в его плоть когтей, каждого будоражащего соприкосновения кожи — и оргазм настиг обоих, пока они оба впивались друг в друга почти до хруста костей…

Оба рухнули на траву, с глупыми, изнемождёнными лицами глазея на звёзды.

—      Линхва да, — пробормотал Байлонг, тяжело дыша. —      Линхва датта’о са… Байлонг, счастливый, вернулся во дворец — с надеждой, что никто не узнает о его маленькой авантюре, Марико и Сёнг-Ил точно не спустили бы это с рук. Чи-Шань, тем временем, наконец объявился в штаб-казарме, ко глубокому шоку однополчан от внезапного появления начальствующего лица перед воротами в столь поздний час — пропустили, разумеется, но в их движениях и реакциях была почти ощутимая, даже будто звенящая в самом воздухе нервозность на грани с паникой.

***

—      Доброй ночи, Байлонг. —      Доброй, мэйшэн-хэ, — тяжело вздохнув, почти что с раздражением пробубнил он в ответ, — Случилось что? —      Нандамо, юуранн-хэ са. Я просто… Заметила, недавно, кое-что крайне странное. Байлонг тут же почувствовал неладное, к горлу подкатил ком. О чём она говорила, он ещё не знал, но слишком хорошо ощущал, что это могло быть только об одном... —      Я с трудом представляю, как это вообще возможно и куда смотрела стража — но у тебя, похоже, был гость, который объявился через окно. Ему явно не занимать храбрости и сноровки, как и слабоумия. И, как мне показалось, вы были… Очень близки. Даже слишком. Лицо Байлонга исказилось от испуга и стыда. Невольно сжав одеяло пальцами, он опустил голову, прятал глаза, пытался не показывать эмоций, держа лицо — но мать поймала его на горячем. Гнетущий вес паники был непозволительно большой, это было уже не скрыть и не подавить — любой здравый смысл крошился в труху...

Он мог бы изобразить непонимание или какую-нибудь амнезию, как нередко уже срабатывало, но сейчас это бы выглядело нелепо. Было слишком страшно даже открывать глаза.

—      Отец не знает, не сказала ему. Миминэнна, есть на свете вещи в разы страшнее, чем неортодоксальные предпочтения... Марико погрузилась в задумчивое молчание на пару мгновений, и вдруг — зычная, раскатистая усмешка, едва ли под стать привычной скромной, сдержанной природе Марико, которую её сын всегда знал и помнил... —      Если б это было так плохо, Дайбуцу бы уже весь Исёль-Ута оскопили, с их-то фанатичностью. Они, сами, все, пидорасы — больше половины точно. Отцу об этом не говори, а то будешь доказательства обратного выслушивать часов шесть. Байлонг, спустя несколько секунд шока, загоготал от неожиданной ремарки — и пристально посмотрел в глаза, будто выискивая подвох, или, возможно, нечто «недосказанное». Он не заметил даже, как чувство благодарности омрачилось болезненным ожиданием наказания… —      Ты слишком слишком спокойно к этому относишься… Почему нет больше осуждения? —      Я сама, в молодые годы, не была и немного целомудренной, знаешь ли, — Марико широко и ехидно улыбнулась, — Это молодость!.. А я больше не молода. А у тебя ещё слишком многое впереди. —      Мэ-эй!.. — Байлонг тут же почти вспыхнул алым, — Мне н-не было нужды это знать! Зачем ты мне это г-говоришь? —      Мне всё-таки лучше знать, каково должно быть воспитание, Байлонг. Никогда не знаешь, когда может нагрянуть беда, успею ли я сказать и сделать всë, что нужно, а потому, не пререкайся! А то Синод услышит, и священник с Дайбуцу в окно к тебе залезет, и накажет кочергой в жопу... —      Мэй! Это н-не смешно!.. Она, со звонким, почти мелодичным смешком, потрепала почти пополам сворачивавшегося от стыда сына по голове и так же беззаботно отправилась ко двери. —      Духи да охранят, юуран-хэ. Помни, сначала головой думай, потом — всем остальным. Это на будущее. —      Д-да охранят, мэйшэн-хэ… Са, спасибо за совет. Байлонг лежал некоторое время на постели, без сил заснуть. Фраза матери отчего-то заставила его встревожиться, и он никак не мог себе объяснить почему. «Это была лишь забота и переживания о дальнем будущем», как он себе втолковывал — но тревога вцепилась в разум слишком крепко, чтобы пресытить её такими «оправданиями». —      Дурное у меня предчувствие… А что, если она соврала, и что-то у неё на уме? — Байлонг усмехнулся с такой мысли. — А зачем ей врать? И о чём?.. Лучше просто лечь спать, пока ещё чего, хуже, в голову не ворвалось.