Operae Veterrimarus, Mendacis

Бывают дни, когда судьба даёт прозрачно понять, что пришла пора "платить за слишком долгий покой". Так и началось утро для Байлонга — с этой мысли, громкой птичьей трели за окном и почти что истеричных воплей слуги. И к глубокому удивлению Йесод, куда большему, чем даже срочность, прозвучавшая в его изначальном объявлении, Байлонг тут же подлетел будто ужаленный, с глазами, которые могли быть шире только, может, у испугавшейся совы, резко оглянулся по сторонам, с поведением таким же совиным — и вскоре, обнаружил старика рядом.

Тот не двинулся и на шаг, но вот ощущение себя и пространства вокруг себя Байлонгу было необходимо поискать, после такого начала дня.

—      Прошу прощения, господарь, Ваш отец потре~ —      Са, можешь не продолжать. Байлонг тут же пришёл в настроение невыносимо раздражённое, что отчётливо читалось на лице. —      Нет же — он сказал, что высечет Вас, если Вы не будете внизу через, в крайнем случае, десять минут, в облачении «сподручном, для черновой работы». —      Да я же сказал, Йесод, со всем уважением, можешь не продолжать... Не новость. Бвйлонг нехотя встал с постели, направился к комоду, ворча — надел плотную льняную рубашку и матерчатые штаны, лежавшие заботливо сложенными в комоде, и поднял с пола где-то в углу, облегчëнный ламинарный панцирь — золотистая вышивка давно скрылась под слоем грязи и пыли. Слуга с толикой иронии взглянул на очень нелюбимый предмет одежды, после чего многозначительно посмотрел на принца. Будь на том месте Сёнг-Ил, то он непременно бы дал тяжëло подзатыльника своему нерадивому сыну за одно только состояние — пусть этот панцирь и находил своё применение только в ситуациях весьма редких, и очень нежеланных…

Например, в очередной, сегодняшней.

—      Как думаешь, аманн придерётся, если я отойду "по срочному распоряжению" Собора?... —      Господарь... Йесод тяжело вздохнул, явно удерживая себя от более резких ремарок. —      Собор не выдаёт распоряжений без прямого указания Владыки Сёнг-Ил. —      Блять... — едва слышно прорычал себе под нос Байлонг.

***

На небольшом пеньке лежало два меча в ножнах — оба деревянные. Внутренний двор дворца в очередной раз превратился в площадку для тренировок — в том числе, для словесных. —      А вот и ты, юуран-хэ! Рад, что ты соизволил прийти сам, и даже без пинков, — Сёнг-Ил взялся за лежащий на пеньке меч и броском передал его принцу, — Почти. —      И тебе здравствовать, аманн. Я полагаю, ты меня не обменяться любезностями позвал? —      Тьфу, в мать весь — такая же язва, — прожужжал Сёнг-Ил почти что с грустью, — Марико в отъезде, на приëме наших, весьма ветреных, «друзей» … Акцент на слове «друзья» был непередаваемо злобный; словно бы со скрежетом, как у трущихся металлических прутьев. Старания сдержать неуместную ругань, были видны невооружённым взглядом. —      А господарь Чаоси – у меня на подхвате. Так что у меня есть свободное время для занятий с тобой. —      А разве у тебя нет других дел?.. —      Как я могу упустить возможность над тобой поиздеваться? — ухмылка царя стала шире, — Нет, юуран-хэ, никаких больше. —      Са, са. Даже не собираешься прикидываться добряком, аманн, йян’ка? —      А мне нужно было? Ему ничего не оставалось, кроме как смириться с волей отца, пусть даже и неописуемо яро сетуя в сердцах на «нелёгкую». Байлонг не сильно потерял в сноровке за время без тренировок, чем порадовал отца — и, с удивительной непринуждённостью, посреди тренировки, что начинала всë больше походить на бой настоящий, двое говорили о чëм-то отвлечëнном. —      Ты по-прежнему считаешь меня...? —      Мудаком? — взгляд Байлонга стал словно обезумевшийна пару мгновений, — Нет, ничуть, аманн. —      Я никогда не делал ничего, что бы давало тебе права так меня называть, — прорычал Сёнг-Ил, но будто бы постеснявшись чего-то, в разы тише, чем мог бы, — Если тот случай с кинжалом был таким тяжким, то я озаботился тем, чтобы этого не повторилось. —      Я, порезался об кинжал, когда мне было девять, са, – Байлонг саркастично усмехнулся, парируя два быстрых удара гардой, – А не ты, мне, воткнул его в ладонь, потому что решил, что я не уважаю тебя достаточно, йян'та о са. —      Столько шуму-то было… Взгляд Сёнг-Ил вдруг стал мутным, будто он уже купался в омутах воспоминаний и даже не услышал крайне циничной ремарки. —      Марико грозилась меня им вспороть где-то с неделю, едва я даже думал о продолжении тренировок… Печально, но впрочем, я уважаю еë решения. —      Мать нас в ежовых рукавицах держит, как посмотрю. —      Верно. У неë везде есть уши, будем творить непотребное — оба получим. —      А что в твоëм понятии, непотребное? — вдруг выпалил Байлонг. —      То, что, я думаю, тебе исчерпывающе объяснили сверстники-Дайбуцу. Мы не должны совершать таких ошибок — от этого зависит честь августейшей семьи. —      Йян'та, аманн. Попрошу только не проворачивать на мне таких объяснений. —      Тебя имели в уши ничуть не слабее, чем в задницу, насколько я знаю, так что неудивительно, что возникло недопонимание. Но я надеюсь ты усвоил, что такие вещи неприемлемы в нашем Роду. Лицо Сёнг-Ил искривилось в безобразном выражении, полном холодного презрения. Байлонга будто парализовало на месте — яростная, безумная искра во взгляде, прежде объявлявшаяся мельком, на долю мгновения, вспыхнула и тут же обратилась в пожар. —      Мне интересно, какое благо может принести «воспитательный» секс — Тхуан объяснял? Он же был важной шишкой среди Синода, стоял у истоков! Он когда в тебе свой хер прятал, тоже говорил, что это тебе на благо пойдёт? —      Я, быть может, ослышался?.. —      Са, са, если это дело Синода, ты же не откажешься, старый гомос~! Быстрое движение — и болванка воткнулась в полено так же легко, как если бы меч был настоящим, громкий треск раздался эхом по этажам дворца. Он стоял ровно, полубоком, чуть склонив голову, вдруг плавный оборот головы, лицо — безучастное, будто вовсе бездушное. Тишина, непередаваемо оглушительная, где-то с минуту. —      Так рот открывать в моëм присутствии не имеет права никто. Но пока что, ещё не поздно закрыть ебало, извиниться, и окончить эту тему. —      Cвоë ебало закрой, для начала!.. Хочешь на мне применить любимые «методы воспитания» Дайбуцу — так, может, мне сразу раком встать, чтобы, блять, «извиняться» было проще?! Вновь, повисла тишина. Кипящая ярость обоих, казалось, скоро перегреет воздух, и дворец вспыхнет от одного лишнего слова. Рывок — удущающая хватка на горле, и абсолютно пустое выражение лица Байлонга, будто бы у трупа. —      Не смей открывать свою пасть, шавка, пока я тебе этого не разрешил. Скажешь ещё хоть что-то без моего прямого дозволения — я буду вырывать тебе зубы и когти, пока ты не научишься уважать старших, через кровь и страдания. Внезапно объявившийся во внутреннем дворе гонец замешкался, увидев тревожную картину — но царь лишь вздохнул с нескрываемым разочарованием, хватка ослабла настолько быстро, будто Сёнг-Ил ожидал объявление посыльного секунда в секунду. Отрешëнные движения и пугающе развязная походка — пока его сын лежал на земле, задыхаяясь... —      Владыка Сёнг-Ил, господарь Байлонг — Отец-Небо да осветит ваш путь! —      Мать-Земля да проложит тебе дорогу. С чем, к нам? —      Господарь Чаоси велел сказать, что среди рутинных бумаг есть две, особой важности. Они требуют немедленного внимания Владыки. —      Хорошо, можешь идти. Байлонг, обсудим эти вопросы с тобой позже. Сейчас, свободен.

***

Старательно, каллиграфично вычерченный отчëт по внутренней разведке лежал на рабочем столе, нетронутый ещë минут пять, прежде чем Байлонг наконец смог окончить параноидальные домыслы и прикоснуться к фактам…

И паранойя – как ему показалось, гласила о чëм-то куда менее тревожащем.

«В городе обнаружили следы работы группы сектантов, зовущих себя «Детьми Исконного. Похищения, терроризм, возможно, человеческие жертвоприношения — помимо того, существуют слухи, что они выращивают чудовищ из тел живых людей с помощью неописуемых ритуалов» … —      Синод Цусима готовил нас всех к этому случаю… Придëтся вернуться ко старым практикам. Вспомню, может, что-то хорошее, в прошлом. Второе письмо рядом, с сургучной печатью, один вид которой провоцировал у принца нервный тик — куда менее трагичное в сущности, но крайне неприятное для Байлонга лично. Делегация от княжества Морхольт, собиралась в скором времени приехать с дипломатическим визитом… «Князь Венцеслав Светозарный никогда не был обделëн хорошими войсками — чего он добивается этим? Чего он хочет? Это явно очередная манипуляции, чтобы перехватить больше контроля над территориями царства изнутри, где этого не заметят, через низкие классы, трущобы, аккуратные лоббирования либеральных вельмож в Совет…

Он прекрасно знает, что открытая война с нами устроит мировой скандал — и Торговый Анклав вздëрнет и его, и Августину, напару. Они всë больше давят на новое поколение дворян — веяния их моды уже испоганили слишком много Исёль-Утских традиций…

Ничего нового. Совершенно ничего».

***

—      Я опять застрял в своих мыслях… Мне нужно спать дольше пары часов, — напряжëнный стук в дверь прервал поток его тревожных мыслей на бумагу окончательно, — Да что там ещë? Я же говорил – не беспокоить в это время!.. —      Ты снова засиделся со своими записями? Прошло уже больше трёх часов. —      Ты вернулся с новостями, стало быть? —      Обсудим в кабинете. Идём.

***

Байлонг вошёл в уютную комнату с архивом и вереницей могучего вида книжных шкафов из красного дуба. Источников света в комнате было немного — худая свечка в подсвечнике да солнце за окном, которое уже скрылось за холмами. Но ощущение гнетущего мрака в кабинете было совсем не из-за освещения... —      Са. Уже знаешь про «Детей Исконного»? —      Да, получил доклад. Сектанты. Быстро распространяют влияние и активно набирают новых членов в свои ряды, кланяются, как там… Ялдаваофу. Ничего такого, с чем мы не сталкивались. У них получается лучше, чем у иных? —      Они предрекают миру конец и перерождение своих последователей в новом, райском мире, и у них по сей день растут ряды – c уточнением, что с такой доктриной сталкивались не раз, у них получается лучше. —      Есть явная симпатия, раз люди до сих пор покупаются на такую чушь. Их трактовка настолько популярна? —      Са. Пусть такая доктрина уже существует далеко не первый день, и не первый год, даже не первый миллениум, они поддержали свои рассказы очень... Наглядно. И, в исчерпывающих формулировках. Байлонг приложил ладонь к лицу, постучала пальцем по виску, в глазах – отстранённость, почти что разочарование. Будто бы он ожидал большего от людей, пошедших под его знамëна. Или, быть может, от самого Культа, по какой-то причине... —      Были проблемы с продовольствием, — добавил принц, горько вздохнув, — Реагенты работали, разумеется, но мародëры напали на конвой с прекурсорами, сожгли весь груз и скинули останки в резервуары. Каналы пришлось перекрыть, и засуха стала серьёзной проблемой... Слишком грязная работа для организованных бандитов. Если только это и не было целью. —      Предполагаешь теракт? —      Отвественность никто не брал — но в своих публичных заявлениях где-то за день до, у Культа прозвучали «предсказания» со слишком точным описанием обстоятельств. Не исключено, что Культ и организовал нападение. Бандитам нечего иметь с такого конвоя, и они не ходят по непроверенным маршрутам. —      Либо это, либо халатность стражи и безукоризненный подбор времени. Са. А всё остальное?.. Байлонг, шумно вздохнув, закатил глаза. Сёнг-Ил плавно поднялся с кресла — его собственные суставы щëлкнули в такт со скрипом древесины. Он взглянул сыну прямо в глаза — решимость, гордость, но и нечто пугающее, гнетущее. Оно заставило Байлонга, спустя лишь мгновение, как собственный взгляд заметил эту удущающую, холодящую кровь черту, отвернуться... —      И, как обычно, где вспыхнет один дом, вспыхнет и соседский. К нам едут представители Венцеслава, с... Предложениями. Говорится о внеплановом визите по личному обращению. Этот отбитый на голову князëк-чернокнижник снова пытается завязать над тобой нити, аманн? —      Байлонг, дайя’баттанн’да инай са, — царь тут же нахмурился, — Поливать его грязью глупо. —      На нëм и так, с родных земель, еë достаточно... Как бы там ни было, ты о чём-то с ним уже договорился, йян'та но ка? Какие это даст нам перспективы? —       Милитарный союз и торговое соглашение, какие дадут нам достаточно средств к установлению полного контроля над провинциальными регионами, и продовольственную подушку в случае очередного бедствия. —       Мы получим армию и деньги, став марионеткой Дужедумских чинуш, и будем до конца дней вылизывать им задницы по единому щелчку по долговому обязателсьтву. Гайддзя’н ва — инн’ана кхоондзëтта сонн’муоттэ ва то’оттэ са. —      Это наш шанс выбиться на мировую арену, рай-хэ. Не стоит так ощетиниваться по отношению к Моркольче лишь по личным убеждениям. Они могут дать нам многое, если правильно использовать их внимание. —      Отчаяние? Манию? Фанатизм? У нас в достатке своего. Туманные отблески намерения сделать хоть что-то, кроме самоубийства с шансом на грандиозное и громогласное возрождение? Это гамбит в масштабах целой нации — а шанс всё ещё только один. —      Ты думаешь я не знаю об этом, Байлонг? Мы воспрянем, а не исчезнем, позабытые. Один договор способен изменить для нас всё! —      Договор с собственной гордостью. Любое благо уже давно всë иссякло, кончилось, и не вернëтся. А тебя ослепил этот вертлявый демагог, Сёнг-Ил. Росчерком пера на его резолюции, ты продашь свою душу за билет на игру с жизнями сотен тысяч, и собственной. —      Я не понимаю, откуда такая убеждённость в гнусности Влодека? — Сёнг-Ил зыбко усмехнулся, — Мне казалось, ровно такими тезисами обычно всегда оперировала Марико... —      Ты бы понял это, если б нашёл хоть миг лишний не на его сказки, а о том, что в сказанном было правдой. Заигрывает с князем и интеллигенцией, через эпатаж и меценатство — так он ослепляет их, скрывает cвои преступления, и превращает их в своих марионеток. Он ослепил тебя так же. Наша нация не может иметь ничего общего с его грязью. Мгновение чудовищно громкого молчания. Треск свечей рычал подобно льву у самого уха. Книжные страницы под гнëтом ветра — грохотали, как тысячи тонущих баркасов в шторм. Стук двух сердец, августейших и властвующих, стал разом таким тихим и ничтожным, словно напоминание о мирской тщете...

Момент, как окончится этот стук, однозначно — будет едва ли примечательным, и тоже забудется.

—      Это работа между народами, а не с определением наций, в политике. Любой диспут ведут политики, до поражения одного и победы другого. Но рассуждая об их страстях, а не чьи решения эффективнее, мы ничего не добъёмся и как нация, и как народ. —      Его решения обольют нас кровью тысяч. Ты играешь за одним столом с самой Судьбой, нашей судьбой, всей нашей страны. На кону мы сами. —      Так было всегда, и так будет впредь. Кроме Короны, никто более не примет таких решений. Мы получим защиту от вторжений, исчезнет геополитический статус-quo, а также будет время на ответный удар за столом переговоров, если Мистфоллшир захочет выдвинуть очередной ультиматум. Они станут нашей эгидой. —      И когда придёт время — мы сломаем их самодовольные чешуйчатые рожи, их же собственными руками, я так понимаю? —      Скорее, это значит, что у меня есть план, и у меня всё под контролем. —      Приятно слышать. Он свежий? Или по старому опыту? Диалог принял странный оборот — едва Байлонг принялся допытывать отца, будто бы случайно, роняя подробность-другую, тот немедленно принялся за попытки вытянуть что-нибудь в «обмен»...

Байлонгу всегда казалось, что источников информации у них обоих было поровну — оттого, это ощущалось почти как нечто ритуальное, и, очень привычное Юстициарам.

—      У меня всегда есть план, юуран-хэ. Но вопрос с сектантами остался. —      Малефикары, чудовища... Правда, давно уже мы такого не слышали… Недавний случай с храмом всех поставил на уши, но в таких обстоятельствах, риск «излишних красок» со стороны прихожан, очень весомый. —      Этого не было в сводках, — Сёнг-Ил вдруг новострился, — Где узнал? —      Слышал мельком про разборку возле одного из храмов. Пятеро, два трупа, следы жестокости и ритуальные атрибуты с вандализмом. Оставшиеся в живых жертвы заявляли, что один из них стал одержим и применял чары. Но это может быть и не больше, чем отравление беладонной, спорыньëй — терминальное пьянство, в конце концов~ —      Ма, ты об этом... Мимиттанай нара'о са. Но расследовать это необходимо — верно подмечено. Отряды Синода давно ждали шанса вспомнить свою работу на практике. Самое время. Байлонг пошатнулся, cловно бы сами слова дали ему звонкую пощëчину из ниоткуда, когда он и не мог быть к тому готов. Он мягко улыбнулся, склонив голову чуть набок. Фальшиво до омерзения, но Сёнг-Ил как будто не заметил, или, быть может, вовсе не хотел замечать — только развёл руками. Тяжкий вздох, грузное приземление обратно на кресло... —      Для начала, стоит озвучить людям информацию, которая проверена, и напомнить, какую опасность несёт каждый такой новый Культ. Мы должны обозначить, почему именно новые деноминации так же опасны, как и раньше. Я займусь этим лично. —      Не лучше ли глашатаю объявить об этом, как и всегда? Это серьёзный риск — речь о фанатиках. Шанс попытки нападения будет огромен. —      Люди верят нам больше, чем нашим представителям. Они верят в зрелища. Но едва они попытаются меня тронуть и пальцем, в одночасье окажутся средь пепелища. Они, быть может, и сумасшедшие, но явно не идиоты. —      Смело, юуран-хэ. Но тебе нет нужды в такой самоотверженности. —      Я должен быть достоин своего отца. —      Ма-а, что на тебя так сильно повлияло? — Сёнг-Ил, почти мгновенно просветлев, радушно прижал сына к себе с лучезарной улыбкой, — Я приятно удивлён! Но всё же, оставь эти моменты матери, юуран-хэ, не надо зазря рисковать. —      Й-йян'та о са, аманн-хэ, м-мне пора возвращаться к бумагам~! —      Са. Не теряйся!..

***

Поднялся, затем, на балкон этажом выше. Едва шагнув за порог —принялся бесцельно бродить взад-вперёд, утыкаясь взглядом во всё, что стояло подле. Спустя какое-то время в меланхоличном забытье, он осел на каменный пол, размял ноги, и, тут же скрестив их по старой привычке, погрузился в размышления. Звуки дождя всегда располагали к подобному, но среди ударов капель, постоянно звучало что-то лишнее. Тихий, странный треск, необъяснимо тревожащий, постоянно прерывал его руминации — слишком неестественный звук. По краю зрения вдруг скрользнуло нечто, с уже знакомым треском; смазанный образ молниеносно прополз по стене, скрывшись за ближайшей колонной. Байлонг тут же сорвался с места и подкрался к колонне, резко прыгнул за неё — но ничего не обнаружил, к своему шоку... —      Показалось? Нет, быть не может. Там точно что-то было! — сделав вид, что уходит, он спрятался за эмалированной вазой, решив понаблюдать за мнимым «нечто», — Не показалось, мне точно не показалось~! Минута, другая. Странное создание аккуратно спустилось с потолка — манера движения напоминала паука, но слишком большого. В слабом освещении, силуэт, пусть и с большим трудом, но удавалось рассмотреть. Не паук, даже больше напоминало руку — и странный, небольшой пучок на месте сустава, колыхавшийся, будто трава на ветру. Байлонгу стало заметно дурно — он протëр глаза и ущипнул себя, удостоверившись, что не спит. Всë ещë не верилось… —      Господарь Байлонг, в столь поздний час не стоит гулять — это вредно для здоровья. За считанные мгновения подлетев с корточек и трижды чертыхнувшись в сердцах, обернулся. В дверном проёме — его наставница, госпожа Аризу, и её пронзительный взгляд будто бы уже выпытывал ответы на ещë незаданные вопросы. —      Как и Вам, вероятно, ириечи-сэн'ммас , — молниеносно парировал Байлонг, чем вызвал странную искру в еë глазах, будто бы малый испуг, — Вряд ли Вы настолько увлеклись планированием распорядка дня, что забыли заснуть, господарь. Она отвешивала ответы размеренно, почти ритмично, из-за чего это выглядело отрепетированно, будто бы хорошо выученная роль. Байлонг бросил колкий взгляд в своего ментора. —      Вы не можете знать, что у меня в голове. —      Но знаю Вас довольно, чтобы сделать такой вывод. Более того, я могу сделать вывод, почему Вас не было на сегодняшнем занятии. Снова. Аризу едва заметно чертыхнулась, явно пойманная на горячем, но Байлонг не придал этому большого значения — только озирался на колонну; странного существа уже и след простыл...

А зависимость Аризу от «горячительного» он почему-то почти никогда не воспринимал вчерьёз.

—      Господарь, Вы себя сами слышите? Откуда такие громкие заявления?.. —      М-ма, прошу прощения, ириечи-сэн, — тут же смутившись, ретировался Байлонг, — Я всё ещё часто думаю вслух. Ма-а… Просто рассеян. Как и всегда. Аризу резко приложилась руку ко лбу и помотала головой, выражение её лица было недовольно-уставшим. —      Когда-нибудь у меня кончится терпение, господарь Байлонг, и расскажу всё вашему отцу, про эти «мысли вслух». Матери уже и вовсе надоело Вас шпынять, как погляжу. —      Са, са, понял… Больше не повторится, и’катта са. —      Сами-то, в это верите, господарь Байлонг~ Куда Вы всё время смотрите? —      Никуда, ириечи-сэн. Просто… Байлонг решил, что ему не поверят, а потому, о своей «находке» решил не упоминать — и подумал сразу же после, что оно, наверняка, просто превиделось. На уставшую голову можно и не такое увидеть...

Проще было думать именно так.

—      Задумался. —      Вам не помешает делать это почаще, не сочтите за грубость, господарь, — Аризу упёрла руки в бока, искоса глядя на нерадивого воспитанника, — и эта ваша «проблема» может исчезнуть сама. —       А разве так не получится только чащ~? Крайне ядовитый взгляд Аризу был более чем прозрачным намёком на закрытие этой темы, немедленно. —      'Тта'с-с . И всё же, уже почти середина ночи — а мы предаёмся праздным беседам, со’о да нэ? —      Если Вам так хочется от меня избавиться, так и скажите, о'кемасс-датта. Байлонг сконфуженно почесал затылок и невольно ухмыльнулся — осознав, что даже самые страшные угрозы не могут противостоять его слишком болтливой натуре... —      На-ан оттамэ кара'о са, ириечи-сэ'нн да, йян'ка нандемо'са? —      Что ж, час действительно поздний. Духи да охранят, господарь. —      Охранят, ириечи-сэ. Прошу меня простить, мне правда никак не удержаться, от этих «мыслей». Они, порой, будто бы опьяняющие... Демонстративно фыркнув, Аризу ушла прочь, не дожидаясь конца нового язвительного пассажа Байлонга. Словесные баталии всегда были его самой большой слабостью...

Скорее, потому, что он не способен остановиться до победного, если появится повод.

—      И что это была за штуковина? — тревога Байлонга никак не унималась, — Стоит ли рассказать родителям? Вероятно, не поверят... Может, просто нужно проветриться?..

***

Сумерки вязкой пеленой сгустились над страной, погружая в покой большую часть народа. Не спят немногие — те, кто живёт ночами. Сквозь тёмные улицы курсировали люди с большой дороги — воры и ассассины. Ночной Исёль-Ута пусть и красив, но опасен, как ядовитый зверь — одно неудачное, нерасчитанное движение гарантирует если не смерть, то потерю всего, что составляло несчастного, будь то вещи, рассудок, части тела, сама личность и память...

Лишь немногие смельчаки, или просто глупцы, решаются остаться наедине со мраком ночи без охраны или оружия.

Неясно, был ли Байлонг одним или другим, но он обожал гулять ночами, лишь бы сбежать от неусыпного взора родительского глаза. Возможно, ввиду юного возраста и склада характера, он в целом считал сон непростительной потерей времени. Навстречу приключениям и чувству свободы. Погода была хороша — на небе не было ни облачка, можно было разглядеть каждую звезду. Ласковые потоки ветра развевали волосы — Байлонг недалеко ушёл от места своего почти добровольного заключения, наслаждаясь ночным бризом...

Но, разумеется, не было смысла стоять вечно — он побежал, куда глаза глядели. Мимо скромных домиков, мимо белых стен, вдоль каменных дорог, свободный, как птица…

—      Есть охота… Не возвращаться же домой. Шёл всё дальше и дальше, пытаясь подумать о чём-то кроме еды, но эти мысли всё так же настойчиво преследовали, как и липшие к лицу мошки и комары. —      Я б сейчас даже от простого сухаря не отказался бы… Вдруг — шум. Тихий, едва различимый. Чавканье и хлюпанье, что раздавались прямо за углом. Байлонг почувствовал себя крайне неуютно, но любопытство взяло верх. Аккуратно встав у самого угла, он мельком попытался взглянуть на происходящее…

И, разумеется, слишком поздно дошло, насколько это была ужасная идея.

Шипящий, оглушительный вдох, рывок в сторону, щелчок суставов от слишком быстрого оборота головы. В глазах, чего-то у каменной стены, что стояло в центре уродливого полотна из алых, сизо-розовых, коричневых и жëлтых кусков, в россыпях луж, брызг и пятен на мостовой — отразился взгляд мальчика, с ужасом на пике возможного, миражи чистейшего кошмара и видений ночных параличей скользили по внутренним сторонам глазных фоторецепторов кинжалами — по нервным рефлекторным дугам вонзаясь в мозг, вскапывая путь для обезображенного бессознательного, наружу.

Но это не было галлюцинацией, ночным кошмаром, никаких правил о бессмертии и неприкасаемости — лишь настоящий, истинный страх, воплоти, где грани меж агонией лихорадочного фантазма и чудовищами реальности, стëрлись, слились в одно отродье.

Мужчина, лица не увидеть. Оголëнные, измазанные в человеческом фарше, почти безграничные ряды бритвенно-острых зубов, и огни пылающей серы в глубинах пропастей безвеких глазниц — голод, неизмеримый и равнодушный голод в ненавидящих искрах немигающих, хтонических глаз. Байлонг — парализованный, в безобразном и бессильном приступе звериного страха, каждое сухожилие и каждая кость будто единовременно обратились в недвижимую кость. Гротескное отродье, омерзительно человекообразное, ещë хранящее черты чего-то с эмоциями, с мыслями, идеями — хрипло заскрежетало, затряслось, в плавном, почти самодовольном движении — удар громадных копыт, вместо привычных ног, разрывающий уши гул, подобный удару пушечного ядра по колоколу, звенел будто вечно после каждого нового. Он выпрямился — был как четыре роста собственных перед ним. Байлонг тогда услышал, как пахнут чистые ненависть и голод: тошнотворный запах металла, болотной тины и мокрой псины. Запах пепла, костей, мочи и жжëных волос. Этот запах, слепленный воедино в ансамбль — осадил чутьë, едва не лишая сознания. Запаха, одного лишь его — хватило бы на остаток жизни в страхе и кошмарах каждую ночь. Щелчки челюстью, дикое рычание, дрожь в ногах, в глазах мутит — каждый новый шаг отродья был медленным, нарочитым, столь сильно, что ожидание буквально пронзало каждую мышцу тела адреналиновой агонией. Он уже знал, что Байлонг не побежит. Он наслаждался моментом, находя прелесть в наблюдении за каждым мигом его парализованной, почти беззвучной истерии. Отродье с оленьими рогами и словно бесконечной мяснической ухмылкой — чуть затряслось, издавая хриплый, трещащий звук...

Смех, беззаботный, полный искреннего веселья. В его стальной хватке лежало нечто изуродованное и красное — сердце.

Штаны укрылись расползающимся пятном, жëлтые капли потекли по трясущимся ногам. Никогда в жизни ему не хотелось чего-либо так сильно как закричать изо всех сил, сорвать глотку и связки в кровь, лишь бы только услышать свой собственный крик. Но горла словно и не было, не было голоса и тела; был только тот, кто теперь ухмылялся своими бритвенными зубами прямо перед лицом Байлонга, кто раздавил ими сердце, окропив смердящими брызгами сжиженой гнили, крови, слюны; только полностью алое лицо, заставлявшее молиться кому угодно лишь бы просто ослепнуть — и оно так невиннно и искренне улыбалось, так по-детски...

И эта радостная и такая человеческая улыбка, словно вспыхнула в ослепительном алом, под светом бездушных уличных фонарей, обращая всë — в алый.

В голове — лишь жажда выжить. Байлонг бежал, как никогда не бегал в своей жизни. Он выжимал из своих ног все силы, отчаянно пытаясь спастись. Но дыхание людоеда, казалось, звучало прямо над ухом. Будто и не старался догонять — словно это было лишь простой игрой в салочки. Одним движением, он мог бы переломить хребет, вырвать ноги с суставами, выпотрошить за мгновение…

Но он попросту бежал вслед, развлекаясь.

***

Впереди показалась чья-то открытая дверь — взмах, оглушительный свист, порыв ветра, отравленного тошнотворной вонью; Байлонг с размаху влетел в дверной проëм, захлопнул дверь прямо перед носом у зверя. Удары, один за другим, неописуемой силы — прилетали в спину, пока он отчаянно держал дверь своим телом; неважно, как, дверь — как сам он, держали эти удары — это как-то работало; пока что это точно почему-то работало...

И вдруг — ничего. Мёртвая тишина. Хтонический выродок бесшумно ушёл, будто испарился — явно довольный развлечением от своей сегодняшней охоты.

***

Долгожданная тишина — и приступ худшей боли за всю свою жизнь. Приступ паники, ужаса, взгляд уцепился за рану, какая дала о себе знать едва угроза исчезла; глаза Байлонга, казалось, уже начали бы скоро вытекать от мучительного жжения; уже кончившихся слëз — идеально гладкий срез, аккурат поверх ахиллового сухожилию, и вверх — под острым углом. Трепещущие мышцы, вываливающаяся жировая ткань, и кровь, так много крови, адская, неописуемая боль — ни тело, ни разум Байлонга более не могли это выдержать, и…

***

Вдруг, вздрогнул, совсем позабыв, где он — и насколько долго был без сознания. Напуганные, воспалëнные глаза, сквозь болезненное марево, кое-как разглядели перед собой мужчину, оправившись от истощëнного обморока. Белокурый, кудрявый, кареглазый, одетый в бордовый генеш и ген-хар — и крупная повязь, поблекшая, но явно дорогая, поверх его лба. —      Мэт’та омойтта, с-сэрана ва, ма-а, кхонта-о ни…! —      Та’нда-о’нда, я просто хотел помочь. За тобой кто-то гнался, ведь так? Байлонг закивал головой, всё ещё измождëнный, но стократ активнее, чем ожидал — и силе своего воспитания даже сам поразившись. —      Са. Ты в безопасности. Я подлатал твою ногу... Даже дети теперь не могут жить спокойно… В какое же паршивое время мы живëм! Он облегчённо выдохнул — некоторое время назад, даже и не мог надеяться, что вообще откроет глаза ещë хоть раз. И, организм, осознав своё безопасное положение, снова вернулся к вопросу насущному — живот до неприличия громко заурчал... —      Ма-а, ты, видимо, голоден? У меня накрыт стол – так что, если хочешь~? Тот тут же запротестовал, до глубины души смущëнный подобной добротой — даже в этом положении, Исёль-Утское воспитание никогда не давало осечек...

И самого Байлонга впервые за долгое время это начало настолько раздражать.

—      Ин-нанда о'кара, эр'на га…! —      На’рэмас-кара, — прервал его подозрительно радушный незнакомец, — Тебе необходимо поесть. После такого, это жизненная необходимость. Возьми костыль — я оставил возле тебя, иди. Кое-как освоившись, он смущённо поковылял вслед за мужчиной. Байлонг наконец увидел накрытый стол — всё было заставлено ароматными блюдами, и их явно было больше, чем мог бы съесть один человек. Было похоже, что мужчина действительно ждал кого-то…

Пусть голод разыгрался не на шутку, глядя на такое застолье – но Байлонг по-прежнему не торопился подходить ближе.

—      Ну же, проходи. Сдерживаться ни к чему. Настаиваю! И, преодолев страх, они сели вместе. Мужчина пронаблюдал ещё чуть более, как Байлонг пытался съесть весь стол взглядом — решил предложить ему ножку утки. После ещë одной минуты из формальных пассажей, стеснения и извинений за беспокойство, любая стеснительность уступила голоду — принялся уплетать так, что за ушами трещало. —      Будто вовсе про еду впервые узнал! — усмехнулся старик, — Давно ты блуждал по улицам, бедный?... Он улыбался в ответ, сам не понимая даже близко, что мог делать в столь поздний час на улице. С виду был благородных кровей, возможно чинуша, и воспитан быть учтивым к нищим. Но было неясно, зачем он так нянчился с обычным бездельником... Байлонг задумался, насколько глупо и беспомощно он выглядел в чужих глазах — и стыд снова затуманил разум, но никогда этот стыд не был способен сдержать душу в желании уйти куда угодно на свете. Разум не справлялся с эмоциями, которые непреклонно отрицали всë, что связано с отцом и матерью. С Родом Дайбуцу…

Со всеми, кого он знал. И не мог предоставить вразумительных объяснений никому, включая себя.

—      Инан'да… Вовсе нет. Байлонг услышал торопливый топот, почти что ощутимая тревога во скрипе старых половиц, спустя некоторое время — мужчина вернулся назад, со странным, неописуемым выражением на лице...

Так обычно смотрят либо на что-то очень милое, либо очень трагичное.

—      О'ярэмас да, господин, еда замечательная! —      Это мелочи. Высокий слог, са'нн ка? Ты с дворян? —      'Най да, – со странной, косой ухмылкой, ответил Байлонг, – Я с Севера. Байлонг на секунду впал в глубокий ступор, будто бы что-то его поразило. Хитрый прищур, и, вдруг – неожиданная фраза, почему-то заставившая вереницу мурашек пробежаться по спине. —      Я на минуту, нужно связаться с одним человеком. Я не могу оставить тебя так. Приляжь поскорее, тебе нельзя тратить силы. Ты выглядишь… Очень болезненно. Байлонг не успел и ответить, как его сознание вдруг затянула густая непрозрачная пелена. Кое-как доползши до постели, он, лишь несколькими мгновениями позже – рухнул на простыни ничком, беспробудно. Белокурый старик глубоко вздохнул — и осмотрел тело издали, будто созерцая.

Снисходительная, но всë такая же отчего-то неправильная, кривая улыбка снова пробежала по его лицу.

—      Почему вы всегда такие наивные, как ни воспитывай? — тихо, почти со скорбью, раздался шëпот в глухой тишине старого дома, — Всегда куда-то норовят отправиться, что-то совершить... Ты так похож на Сяохэя, будто… Вспышка в глазах – искра, чего-то безумного. Помешательство, горевшее ярким огнëм, как свет свечей, отразившийся в его расширенных, будто бы в, наркотическом, забытье, зрачках. Чуть позже, аккуратно подошëл ближе, будто боясь потревожить — ласково прикоснулся к лицу Байлонга, пригладив шерсть, залитую редкими пятнами спëкшейся крови. —      Может, правда ты?… Голос сломался – истеричный смешок, оглушительно, в унисон с треском досок половиц от ревущего за окном ветра, эхом грянул средь обшарпанных, старых стен иселутской усадьбы. —      Я не мог ошибиться! Судьба не дарует такого бесцельно! Пара мгновений, и страдальчески-сочувствующее лицо мужчины сменилось на маниакальную ухмылку, одержимый взгляд, на сдержанные, счастливые рыдания и причитания. Рывком, к постели, кряхтя – он выкатил из-под кровати два короба, на повозке, как будто уже давным-давно подготовленные к такому случаю. С силой и рвением распахнул оба короба – в первый, уложил спящего Байлонга, на подушку, укрыв, после, с головой, шëлковым чëрным покрывалом. Над вторым – мужчина провëл время, попросту что-то шепча на ухо кому-то, кто уже там лежал. Запах уксуса, сухого, вяленого мяса и подтухающей рыбы ударил в нос старику, но тот лишь слегка поморщился. Со второго этажа, мужчина принëс пару склянок и тряпьë, и, почти что с благоговением, принялся обтирать лежавшего. Можно было бы подумать, что там был другой человек, спящий…

Если бы не почти неузнаваемые черты его лица, истлевшие, с уже просевшим от телесных жидкостей материалом посмертной маски.

***

Укрыв оба ящика в матерчатые мешки, что дорогого стоило позвоночнику старика — и едва закончив, отправился куда-то прочь, во тьму пустынных улиц Фучиками. Всë дальше и дальше, минуя городские стены, уходя прочь от плантаций, куда-то много дальше… Спина мужчины окончательно сдалась где-то по прошествии издевательски долгих трëх часов пешей дороги — и мужчина, недолго думая, решился присесть на ближайший пень, так сподручно оказавшийся рядом... К его неожиданности, и чудовищно некстати, мимо проезжала повозка. На ней – сверкавшие в ночном полумраке штандарты Торгового Анклава. Понять, что это был некий торговец, мужчине не составило труда. Понять, что это могло принести ему большие проблемы – так же было крайне легко. Повозка была под завязку нагружена разнообразными ящиками, по бокам свисали два эклектичных свечных фонаря. Внутри кабины — Вульпес, нации Люпус, лесной волк, грязно-серый тон шерсти перемежался со странноватым ярко-оранжевыми полосами на лице, наряд – обыденный, почти скучный. И даже не столько цвет вызывал тревогу, пусть и был неестественен, и даже не наряд, непохожий ни на напыщенный по стандартам Анклава, ни на строгий пафос Люпус... Скорее, факт, что Люпус вдруг решил прокатиться на повозке по земле, покинув родную спину Левиафанов, гигантских морских чудищ размером с маленький материк, где эти «торговцы данными» всегда жили, и обычно — никогда не покидали, без чрезвычайно веских причин, вызывал подозрения. —      Good evenin', dandy sir! — воскликнул торговец на своём родном, — Хороша ночь сегодня, верно? —      Kanduo diesakuree with yuoh, — Старик ответил ему на тот же манер, знакомый с языком Люпус, хоть и с кошмарным акцентом, — Бриз весьма приятен. Мать-Земля да проложит вам путь. —      Простите мне моё любопытство, сэр, но куда вы идёте в такой час с этой телегой, да ещë и без мула? You don't strike me a sort who'd fancy a night stroll. —      Я возвращаюсь от лесника, а там — лесная дичь. Мне не слишком радостно гулять ночью с таким грузом — но, увы, выбора не было, что касалось времени. —      Got'chu, – Люпус понимающе закивал в ответ, – Anyways, I was wondering… Сможете ли подсказать, где здесь проезд до Ичибанских Доков? У меня срочная доставка. —      А почему вдруг в такое время? — Старик резко насторожился, тут же почуяв что-то странное, — Поставки происходят много позже. Что Вы везëте, и кому, Вы это везëте? —      У меня к Вам ровно эти вопросы, — Люпус презрительно оскалился и впился взглядом в телеги, — Мешки, по форме, очень хорошо бы скрыли два тела, и очертания как-то уж слишком схожи. Советую отдать мне эту вашу «дичь» — чтобы ни у кого из нас не было проблем. Тригонкалвес, в одно резкое движение, убрал повязку со лба. Десяток глаз по всей его поверхности дëргались, асинхронно моргали, щурились, и взгляд каждого — причинял почти физическую боль, будто ожог отравленной плетью. —      Поди прочь, выблядок, пока я не заставил тебя задохнуться на этих же словах. Исёль-Утцы уже однажды превратили всю твою расу в консервы — и я легко могу провести наглядный урок истории. Люпус шарахнулся в сторону, испуганно сверля мужчину взглядом, бормоча призывы к божественному. На пару мгновений, образ его стал выглядеть иначе, будто некий мимолëтный мираж — слишком схожий с Авес, чтобы так же быстро исчезнуть; кучер дёрнулся, едва не лишившись шляпы, и с силой дёрнул за уздцы...

Лошадь подскочила и поскакала прочь, унося повозку с собой, в город.

—      Имамо'ч'сса, и тут без SEIU не обошлось… Ебучие шпионы, совсем озверели. Гайзен'о мак'са онда, юуэн’цзи э са!...