Operae Veterrimarus, Mendacis

Беседа меж Йесод и Байлонгом не затянулась надолго — через минут пять, объявился небольшой, вооружённый до зубов кортеж из человек пяти, во главе которого — Тригонкалвес, внешне был возрастом не сильно старше Байлонга, в массивном полушубке. Множество странных украшений и амулетов свисали с кистей, шеи, поверх одежды, помимо того — небольшая серьга в носу и, несколько таких, в ушах. Взгляд — тяжëлый, проницательный, и будто бы чем-то озлобленный, оценивающе прошëлся по внешнему виду его гостей, будто проверяя что-то, или, может быть, попросту невзлюбив их стиль одежды.

Гнетущее ощущение чего-то невидимого, мрачного и неестественного, источающего злобу и холод — окружало, как колючая пелена, всех пятерых патриархов Рода Ооками.

—      Сянуо-Аннтян о дан гуо шэ, сэ куалэй’шэнн цзя, — продекламировал будто бы уставший, хрипловатый голос, время от времени прокашливаясь, — Приятно знать, что Вы не имеете проблем с самомнением. Без какого-либо оружия или охраны, господарь Байлонг... Йесод презрительно фыркнул и неслышно рассыпался в язвительной матершине. Сам Байлонг же — чуть ухмыльнулся, с толикой агрессивного азарта. То немногое, что всегда поднимало ему настроение — это особо «трудные» дипломатические переговоры и возможность переломить своего оппонента. В огне острых диспутов, когда всë висело на волоске — она всегда чувствовал себя в «своей тарелке», ощущал, как жизнь резко вспыхивала красками на свой максимум, и все ощущения становились так непередаваемо острее: адреналин, курсирующий по каждой мышце тела, до покалывания в руках, чистота и трезвость каждой мысли, чувство собственной жизни, становящееся настолько необъяснимо явным, настоящим… —      Мать-Земля да проложит дорогу, Отец-Небо путь да осветит, господарь ‘ар Ооками, — Йесод чуть поклонился, — Хранение доисторических традиций, которые забыли практически все — меня всегда впечатляло, как выбор пути. Назовите Ваше имя, господарь. —      Видеть, что царскую династию всë же заботят чьи-то имена и фамилии мне искренне греет сердце, — язвительно процедил Патриарх, и словно бы пытался уследить реакцию на каждое его слово в мимике Байлонга, — Моë имя Фэнг, господарь. С позволения Короны, вернëмся к делу. Нас уже ожидают в Палате Собора. На это — принц показал кривую, будто бы переломанную ухмылку, в неудачной попытке скрыть свою тревогу. Боялся ли он на что-то конкретно или природной, язвительности Йесод было уже достаточно для страха — но сказать с уверенностью о ней никто бы не мог, не спрашивая. Но чужая нездоровая тяга к «сложностям» и неизмеримая гордыня уже стремительно стягивали разум неистощимым и почти безграничным желанием потом «отыграться» за эти сцены... —      Са, господарь Фэнг, — ухмыляясь уже едва ли как человек в рассудке, ответил Байлонг, — нет смысла тратить время на сентименты. Я бы хотел тоже хотел поскорее вернуться к повестке дня. —      Вы очень милостивы, господарь Байлонг, — в странной манере процедил патриарх Рода Ооками. Принц сконфузился — буквально на мгновение приметив довольно странную манеру в поведении и речи Фэнга, какую он никак не мог для себя объяснить или даже оправдать, но слишком знакомая. С неприкрытым злорадством, но какое даже больше напоминало некие ненавязчивые заигрывания, нежели настоящую злобу... Настолько необъяснимо знакомая, слишком понятная реакция невольно тревожила чрезвычайно пытливый разум — и невесть откуда взявшаяся тревога теперь будто бы жонглировала мучительно-мрачными, параноидальными доводами и идеями внутри собственных чертогов разума…

И, вдруг, Байлонг подлез под ухо Йесод, аккурат под завершение обмена любезными колкостями с патриархом, своим настоятельным шëпотом заставив его чуть оживиться.

—      Ты, разумеется, не маленький, и сам всë знаешь — но не лезь на рожон, Великими Духами заклинаю. —      Я, и на рожон? — ехидно усмехнулся Йесод, — Я так и вовсе не умею. —      Мита’нн э, умный, ты, и сдержанный, — Байлонг слегка хлопнул того по спине, во взгляде проскочила искра раздражения, — я тебя знаю не первый год. Если проебëшься — сам виноват будешь. Я сделаю всë возможное, чтобы предотвратить катастрофу, но ровно в пределах моей компетенции. Не больше. —      Предаëшь представителя Синода? Неужто твоя верность делу Дайбуцу была фарсом?... Байлонн едва ли мог сдержать собственный болезненный гогот. —      Прошу меня простить за вольность, — саркастически процедил сквозь зубы Байлонг, — но Вы нахуй сейчас пойдëте, с такими юморесками. —      Я тебе помочь пытаюсь, чтобы ты снова не устроил, потом, «случайный» пожар. Я смотрю, ты с Влодеком не «наигрался», тогда — что опять норовишь на поводу у своих «хотелок» пойти. —      Да не ëрничай ты так, волосы выпадут. Меня действительно беспокоит такое поведение. —      Я тебя услышал, и воспринял, Байлонг. Не превращайся в престарелую мать троих детей — тебе не к лицу. —      Тебе — не к лицу безответственность, Йесод. В твоих глазах сейчас детство блещет, и огромная ответственность на твоих плечах такого не терпит. —      Довольно, Байлонг, — вдруг отрезал Йесод, — Я тебе не сын-молокосос, чтобы меня так муштровать. Не забывайся. Ответа на ремарку не последовало. Ценности в любом ответе Байлонг не смог разглядеть так или иначе — и он быстро отвлёкся на осмотр окрестностей. Внешняя натура городов Севера его сильно впечатлила, к его собственному удивлению — он ожидал увидеть что-то куда более примитивное и «языческое», безвкусицу и куцые остроги на каждом шагу… Но его взору, едва компания миновала массивные ворота, предстало удивительное место: десятки палисадников, оранжерей, теплиц и ухоженных, чуть припорошëнных чистым, «молодым» снегом пролесков, меж которых сияли огни, искусно выточенных из кости, из песчаника, или кропотливо слепленных из обожжëной терракоты, фонарей, ламп и жаровен, прокладывая освещëнные тропы меж гаргантюозных башен, замков, крепостей и пагод — напоминая Сёнг-Ил о доме, Фучиками, разнясь с привычной архитектурой только в пресловутом количестве роскоши столицы, позолоты и красок, здесь же — вся живописность и величественность крылась в духе нетронутой, древней природы, и этот дух пронизывал тут всë, до последнего булыжника на дорогах. Изобилие непостижимо древних тотемов, монументов и зиккуратов немного задело за живое из-за давней истории — но он всë-таки признавал, негласно, для себя, что если обойтись без какой-либо «язычности», мистический, необъяснимый шарм, какой явно не раз заставлял сердце каждого гостя невольно трепетать, у города бы заметно поубавился.

***

Добравшись до Палат Собора, царь столкнулся с крайней настороженностью и неприветливостью в движениях и словах практически каждого из присутствующих на переговорах — будто бы они ожидали какого-то подвоха или засады, в любую секунду. Едва Байлонг осел на сиденье — добрая дюжина пар озлобленных и почти презрительных взглядов начала тщательно вглядываться будто бы царю в душу, оценивающе, холодно. Треск ритуальной жаровни в центре массивного стола отбивал загадочный ритм — единственный сколь немного успокаивающий звук, посреди хруста старых суставом, кашля, шуршания одежды и крайне негодующего, раздражающего сопения со всех сторон. Плящущие тени от патриархов Рода Ооками на стенах, хаотично кружили хороводы меж штандартов, увесистых амулетов и росписей поверх холодных стен, и как будто пытались поглотить разум царя, утянуть вслед за собой в этот безудержный, яростный пляс. Сердце мужчины колотилось с силой, на лбу выступила небольшая испарина. Сам воздух, казалось, скоро ощетинился бы ножами и иглами от всей тревоги и агрессии, звеневшей в нëм…

Всë пахло кровью, травами, ржавчиной и смолой.

—      Начинайте, господарь Байлонг, — объявил Фэнгцзы, вальяжно рухнув на подобие трона у края стола, — Что Вы хотели нам предложить? —      Даже без формальностей, со'нан ка? — тут же выпалил Йесод, — Как прогрессивно. Но к счастью Байлонг тут же изменил русло фразы, пока мысленно уже чертыхался почëм свет стоит. —      Мы рады, что Ваш подход настолько практичный, господарь Фенг, это очень хорошее и редкое качество!..

В ответ — пожимание плечами, загадочная ухмылка и медленный кивок.

Все ждали услышать только одно — что вовсе хотели здесь представители Короны. Во мрачном огне огромной жаровни, искры интереса в глазах каждого из старейшин и патриархов Рода Ооками, казалось, приобрели видимый отблеск — цвета того же пылающего, ревущего огня. Байлонг кое-как собрал в себе силы начать говорить... —      Начну с вопроса — вас всех устраивает влияние и присутствие Торгового Анклава? И без того оглушительная тишина как-то стала ещë громче, напряжëнней. Во вспышках пламени будто бы проскочили чьи-то расплывчатые силуэты — нечеловеческие, огромные. Странный звук, похожий на тихое звериное рычание, будто бы откуда-то из-за стен. —      Это риторический вопрос? — с саркастичной усмешкой, спросил Фэнг, — Про их вездесущих пешек на наших землях, может быть вовсе вопрос? —      'Най да са, вопрос вполне обычный, — обронил Йесод. —      Предположим, что я не имею понятия об общих мнениях, и про их присутствие по всей стране, — спешно дополнил Байлонг, в тяжком воздержании от попыток убить своего компаньона взглядом, — Что могли бы Вы об этом сказать? —      Зачем, господарь? — вновь схъедничал патриарх. —      Скажите нам это «общее мнение». Оно, у нас, кстати, может быть и другим — смело было бы думать, что кто-то может решать за иных вовсе. Но насколько мне известно, большинство Родов Исёль-Ута действительно не хотят их присутствия на своей земле... Йесод чуть слышно чертыхнулся; где-то брякнуло что-то металлическое — будто меч, чуть вынутый из ножен, или что-то ещё. Что бы оно ни было, остальные явно это заметили... —      Поскольку те вмешиваются в их дела. Поэтому, я хочу узнать и ваше. —      У нас нет мнения, — озлобленно процедил Фэнг в ответ, — Мы, видать, мыслим чужими мозгами, и все остальные Рода тоже, потому что августейшие ублюдки в Центре решили не считаться с нами и нашими правами! Что теперь изменилось, что Вы, наконец, спросили у нас мнение, господарь Байлонг? Во что нас хотят втянуть? —      Мы хотим оказать взаимовыгодную поддержку, господарь Фенг. У нас есть предложение, которое может Вас заинтересовать. —      И сколько с нас за это «предложение» возьмут? —      Просто выдай им деньги, и не тяни! — прошипел Йесод, но гораздо громче, чем стоило, — Что толку батраку объяснять о политике? Секундная пауза впилась в уши — тихий, но крайне уязвлённый смешок Фенга прозвучал громче выстрела. —      Ваша наглость меня поражает. Теперь Вы равняете нас под одну гребëнку с иными — может, для вас мы все, и впрямь, просто челядь, которой можно ебать мозги напропалую, пока ей платят? —      Может, господин закончит мысль, без этих выëбистых комментариев, и станет яснее, что он имел в виду? — взлетев с места, зарычал Йесод, цепко впиваясь ладонями в стол. Зычный смешок в ответ — словно бы Фэнг только и ждал, пока тот потеряет самообладание. Грохот стульев, звон оружия, за мгновение — все собравшиеся теперь стояли на страже, плотной гурьбой,  в любую секунду готовые к атаке, в их горящих взглядах читалась непробиваемая решимость и злоба... —      Хотите честного мнения, господарь? — надменно затянул патриарх, медленно вставая с места, — Нам всем откровенно похуй, что, и кто Вы, есть. И на ваш план, и предложение. Нам замечательно живëтся и без ваших политических перипетий. А ежели служка Ваш будет при нас и дальше строить из себя самого важного хуя Анахроноса — поймëте, почему лучше ходить с охраной. —      А то что, господарь? — глаза Йесод вспыхнули яростью и азартом, — Рискнëте напасть на принца Исёль-Ута? Может, это не мне стоит подумать о проблемах с самоуверенностю? —      Вы больно дохуя себе дозволяете, господарь, а Вы даже не августейшая особа. Не советую меня — нас, провоцировать дальше. Или под землю жить отправим. —      Рискни, недоносок. —      Зря ты, служка, так балаболишь, — с горделивой ухмылкой во всë лицо, прорычал Фэнг, — Либо ты сейчас же извиняешься, либо будет потом уже нечем. —      Попробуй заставить. И этот "важный хуй" – оставит тебя без твоего. Ослепительно быстрое движение со всех сторон, рокочущий шум стали, с десяток ревущих голосов, вспышка пламени на весь зал, словно бы что-то взорвалось. несколько секунд, и…

Едва пламя в жаровне унялось, наступила всë та же напряжëнная тишина.

Нынешняя картина перед глазами Байлонга была, по меньшей мере, ошеломляющей — дюжина огромных, крепко слаженных мужчин во всеоружии и могучих доспехах, все как один, лежали на полу почти недвижимо, корчась в агонии. Каждый их сустав был связан кандалами, будто бы из чистого пламени — обездвижив патриархов и старейшин полностью, и каждое лишнее движение приносило им, легко заметную со стороны, сильнейшую боль…

В их глазах горели ярость, обида и стыд.

—      Есть ещë вопросы, господари? — вальяжно отряхиваясь, выпалил Йесод, — Или мы закончили, с дешëвым бахвальством?... —      А все говорили, что великие помазанники Рода Дайбуцу никогда не приемлют тауматургии, ибо «богохульство»… Тьфу, блять. Пиздаболы вы, все, «святоши»! —      Разумеется, – почти что удивлённо утвердил Йесод, – А кто-то спорил? Патриарх был, как минимум, неописуемо раздосадован, в каждом звуке его голоса будто бы звенел яд. Байлонг же равнодушно, и словно бы неприкаянно, наблюдал за происходящим вокруг, будто бы и не видя ничего «необъяснимого», пока Йесод, ехидно урча что-то себе под нос, перебирал цепь из этефламмы меж тонких, жилистых пальцев... —      И как хорошо ты точно-не-знаешь-ничего об Искусствах, служка? — ни то риторически, ни то с искренним интересом, печально вздохнув, спросил Фенг. —      Абсолютно ничего, – щëлкая искрами Эфира меж пальцами, почти проурчал Йесод, будто сытый кот под солнцем, – Ни единой детали, и нигде им не мог с малолетства в тайне учиться — как, однозначно, и все остальные представители Синодальной Инквизиции. —      Ма-а, ты и впрямь не так прост, как я думал, — Фенг просветлел в лице, неясно, наигранно ли, — Яо’дуа, я ошибался. Ты ещë имеешь желание вернуться к обсуждению своих политических махинаций, или и дальше будешь выëбываться, стоять, нан’цзя? —      Да мы ж не умеем выëбываться, господарь Фэнг, как и чары применять, — до тошноты ехидно, процедил Йесод, — Клевещете, безо всякого стеснения. Ну и времена пошли, са… Давно мы на «ты» перешли, к слову? —      Когда ты старших из Рода кверху гузном уложил, блять, так и перешли, говноед, — потирая лоб и скрипя зубами, злобно пробубнил Фенг, — Теперь, всë равно, что лично каждого узнал, да породнился. —      Йян’танн дэ са. Прошло минут десять, прежде чем все планы и идеи горящего энтузиазмом царя смогли как-то уложиться в голову, ещë не слишком довольным таким поворотом событий, старейшим представителям Рода Ооками. Ещë двадцать — ушло сугубо на их полноценное разъяснение и доказательство, зачем такие манипуляции и перипетии вовсе нужны именно Роду Ооками. Где-то пара часов — чтобы за добрым десятком стопок невесть чего, Байлонг смог окончательно примириться со своими недавними спарринг-партнëрами по неволе — точнее, чтобы те смогли примириться с Йесод, и Байлонгом, постоянно в его, чрезмерно напористой, тени... Пьяный угар и внезапный кутëж резко увели русло беседы в совершенно другую сторону, и политические разборки как-то потерялись посреди множества других, мгновенно позабывшихся, тем. Но Йесод, какому не впервой было держать ум трезвым даже под самым тяжким для разума градусом, ничего не забыл — и более того, старательно выжидал момента, когда изначальный его замысел можно было бы выудить на стол переговоров обратно, из-под непрекращающейся болтовни, гомона и зычного хохота… —      На-ан’да. —      Сарэ?.. С чего это? —      Нет, говорю. Не пойдëт. Нам это не нужно. —      Это с чего бы, не нужно? Вам всем это будет на пользу! —      Да похуй мне на эту твою «пользу», коль честно. Но… На лице солидно пьяного Фенга – снова та самая странная ухмылка, которая ещë при первой встрече, отчего-то, заставила Байлонга занервничать. Ладонь — уже на его плече, в мутноватых от алкоголя глазах патриарха виднелась какая-то искра, непередаваемо знакомая, бессознательно. Взгляд патриарха — едва ли был похож теперь на пьяный, но всё такой же будто бы одурманенный. Жгучее, и будто бы тяжëлое, дыхание теперь обжигало царю шею. Странный, едкий запах бил в нос, отнимая силы к сопротивлению и последние капли выдержки; был ли это какой-то токсин или что-то подобное — никто не знал, но был точно в этом уверен, свято и однозначно, что этот противоестественный запах — лишал его рассудка, менял восприятие… —      Мы можем договориться. Хочешь свой план, и наше участие в нëм — ацзя’о дан ся. Но ты, Байлонг — будешь одним из нас, как часть Рода Ооками. —      Каким именно образом?.. —      Да ты уже сам должен понимать, как это бывает, не маленький!.. Фенг резко подался вперёд — его ладонь оказалась, будто невзначай, аккурат на паху Байлонга. —      Брак, там, первая ночь. Всё по традициям, как и любят Дайбуцу... —      Ты что творишь, пьяная харя?! — тут же ошалело заорал Йесод, и его ноги предательски подвернулись об стул, — Отъебись от него, пидор, блять!.. Вдруг — рывок, запястье мужчины оказалось будто в тисках, рука его удерживавшая — уже мало походила на человеческую. Перед двоими — теперь был огромный, старый Вендиго, похотливо смотревший Байлонгу прямо в глаза. Запах, казалось, разом усилился стократ — сердцебиение, казалось, ускорилось до невозможного предела. Йесод только сильнее продолжил убеждать себя и своего «подопечного», что это был лишь некий галлюциноген, или что-то похожее, что их нагло обманули, обвели вокруг пальца… Его эмоции и принципы — разумется, заставляли в это верить. Такую реакцию это вызывало лишь по одной, весьма понятной причине — и сам Фенг, судя по неописуемо довольному выражению своего «окостеневшего» лица, прекрасно знал ответ...

И уже предполагал, что Байлонг тоже понимал правду, хотя бы отчасти.

—      Может, не стоит? — пристыженно прощебетал Байлонг, застряв меж двух огней, точнее, будто дышащих огнём разъярённых и пьяноватых громил, — Н-не перед ним же, мне~! —      Не ломайся так, — уверенно прорычал Фэнг, тут же обхватив огромной лапой ягодицы Байлонга, — Мы оба прекрасно знаем, что если бы ты не хотел этого — ты бы не шёл на поводу ничьих провокаций... —      Это не так работает, Фенг, и ты явно в курсе, просто дурака включил, — прошипел Йесод. —      Он может просто свалить, и всё, — с заметно смягчившимся тоном, прошипел он на ухо Байлонгу, но продолжая бесстыдно вжимать ладонь ему в ягодицы, — Никто его не тронет. —      Ты опьянил его какой-то дрянью пахучей, а теперь, блять, говоришь, что не тронет?! — сконфуженно огрызался Йесод, почему-то не торопясь действовать, — Не держи меня за идиота! —      Не идиот, а ломаешься почëм зря. Ещë и мою настойку, самую обычную, «дрянью пахучей» зовëшь. Вендиго, без малейшего стеснения, тёрся об уже почти полностью вставший член Байлонга собственным — и явно упивался тихой яростью и отвращением в глазах Йесод. —      Неужто, Вы, умудрëнный представитель Синода, да и не знаете про то, как алкоголь работает?... Си ань'гуо, у него стояк крепче моего! Резкое движение, глухой удар, хриплый вздох — трое словно бы полностью растворились в шуме всеобщего пьяного кутежа. Байлонг — прижатый спиной ко столу, длинные чëрные волосы раскинулись по плечам, крепкое, укрытое шрамами тело, прижимавшее его ко столу чуть заметно дрожало. На раскрасневшемся лице Йесод застыло разъярëнно-смущëнное выражение. Надорвавшийся в пылу пьянки и разборки тонкий плетëный пояс — окончательно лопнув, освободил полы шерстяной накидки Байлонга, обнажив взмокшую от пота рубашку. Йесод неотрывно смотрел на Фэнга, аккурат в глаза, те — будто два хтонических огонька в чëрной бездне пустых глазниц. Оба стояли вплотную друг к другу, вцепившись в Байлонга, будто два пса в игрушку. Бритвенно-острые зубы Фенга были лишь в паре сантиметров от сонной артерии — по спине снова и снова пробегал саднящий холод от каждой секунды осознания этого факта... —      Что, угостишь, его, тогда останками сирот, раз уж мы на таком свадебному рандеву оказались, отродье людоедское? Не теряя запала, Йесод продолжал с исступлением словесно атаковать хтонической наружности громадину, пока Байлонг собирал в себе хоть какие-то моральные силы чтобы сдвинуться — разрываясь меж страхом вновь получить из-за чужих огрех, смущением перед слишком сложной и щекотливой ситуацией и злостью из-за полного игнорирования его собственных слов... —      А почему б не ведьмой на костре, цзя’о ма? — тут же парировал патриарх, две пуговицы на рубашке Байлонга оторвались прочь от его неловкого движения, — Люблю хрустящую корочку... Синод, как знаю, тоже. —      Байлонг, идём отсюда, нам тут нечего делать! —      Отъебитесь от м-меня!.. Никто здесь не собирается заниматься этим — и тем более, с тобой! — проревел он, оттолкнув и вендиго, и агента Хван-Хавон прочь, — Прекратите, блять, оба! Я не хочу ничего, и ни от кого! Фенг, отпусти..! —      Так почему мне не врежешь и не уйдёшь, цзян'ма? Я что тебе сделал? Я тебя даже не держу — тут твой придурок, ручной, говном швыряется! Фэнг еле-еле сдерживал хохот, но проявлял почти что родительскую снисходительность — это вызывало странное, слишком смешанное впечатление, вынуждавшее почему-то только у большей опасливости перед ним. Но поведение пьяного патриарха Рода Ооками, куда более пугающего с виду и незнакомого, не вызывало такого отторжения и непонимания, как попытки Йесод отстоять нечто, что Байлонга вовсе не волновало — но зачем-то он пытался удержать статус-quo, который едва ли бы ему был полезен, и кому-либо здесь вовсе. И на это Фэнг указал, со всей справедливостью, полностью точно...

Опасался Байлонг, всё же, только из-за Йесод, и уважения к его роли. Но оно начало слишком быстро гаснуть.

—      Как же жестоко Дайбуцу полируют мозги молодняку. Я боюсь даже представить, насколько тебе башку промыли, служка... —      Тебе что знать, язычник, о правде и вере?! — проголосил Йесод, снова потянув Байлонга под руку, — А он знает, что Дайбуцу праведны, и праведней любого!.. Байлонг вдруг замер – слова Йесод словно бы задели за что-то живое, что-то больное, и всё никак не возымевшее до того шанса прорваться на поверхность. Годами разраставшееся чрез разум и бессознательное, годами стягивавшее своими путами любые другие идеи и желании под свои корни — желание. Настоящее, глубокое, неисчерпаемое желание — правды, чего-то настоящего, не наигранного... —      Себе-то, хоть, не ври! Я в жизни не поверю, что ты что-то вообще знаешь про веру! —      Я с малого детства воспитывался при Церкви Цусима, и Байлонг знает об этом! Я настоящий верующий, а ты — еретик ебучий, ты животное~! И барьеры, стачиваемые этим желанием, годами – наконец, рухнули. Байлонгу надоело сопротивляться правде. Надоело молчать. —      Да ты сам не верил ни во что, пока тебя Юстициары не пнули под эшафот! — сорвался он, его хрипящий голос теперь больше походил на звериное рычание, — У меня не было никогда веры Синоду, я его презираю, после всего, что Экклезиархи со мной сделали! Самому, ебать, не стыдно, быть частью всего этого аморального дерьма?! Будь, блять, мужиком, и ответь себе сам, честно!.. —      Наконец-то, блять, я слышу слова мужчины, а не самовлюблённого святоши! — громогласно объявил Фенг, провожая взгляд стыдливо уходящего прочь Йесод, — Поучись на его примере, фанатик!.. Байлонг потерял контроль над происходящим вокруг, образы перед глазами слиплись в одно цветастое марево. Он помнил какие-то раззадоривающие издëвки Фенга, потом какие-то флиртующие шутки над ухом — и как когти стягивали с него одежду. Волосы, постоянно лезшие то в рот, то в глаза, собственное саднящее горло. Тяжëлые, и одновременно по-своему нежные прикосновения на своей груди, спине, голове. Запах пепла, хвои, пота, металла, круживший голову, порой почти до тошноты… Ощущение чего-то до боли огромного внутри себя – мощные, отрывистые движения. Резкая боль в шее, что-то обжигающе горячее постоянно текло по бëдрам, щиколоткам. Грохочущий рык почти у самого уха...

И, «самый сильный оргазм в своей жизни», как отозвался Фенг.

Но понимание, что должно было произойти худшее, нечто поистине непростительное для него – было вровень, удерживая душу и разум от полëта фантазии. Он впервые за столько лет почувствовало нечто большее, чем меланхолию, боль и негодование, которые он был вынужден скрывать за суровым, грубым фасадом.

Что-то, что к глубочайшему ужасу Байлонга, было неприемлемо похоже на влюбленность.

Ровно такую, за что Сёнг-Ил понукал и порицал своего сына бесчисленное количество раз прежде – давно больше неспособного вернуться ко старым, всем привычным укладам Рода Дайбуцу. Но этому – не стать нормой, каким-то ключом ко дверям в счастливую жизнь. Не после всех оскорблений и непростительно-бессмысленной жестокости. Слишком много скорби и горя Байлонг уже причинил себе и без того. Ужасной вестью стало осознание — он почувствовал себя обычным человеком. Смог забыть о дрязгах и серости окружающего мира. Почувствовать себя…

Живым. Дышащим. Жаждущим. Свободным.

И всë же, он понимал — такие вещи неприемлемы. Он не мог позволить себе таких послаблений, пустить всë на самотëк. Он никогда не должен был забывать о вездесущности потенциального врага. На политической сцене нет личного, эмоционального, абстрактных условностей некой морали и души человеческой — и никогда не могло быть. Но такой бой было никак не выйграть, потому как ни один человек не способен победить собственную природу...

Но по крайней мере, секс с Фэнгом ничем плохим не закончился — даже был хорошим. Возможно, не для него самого, ввиду неразделённых чувств, но для Байлонга — наверняка.

***

—      Итак, — до боли нервно, Мияко обозначила начало внепланового Собора, — мне нужна информация. Кто-нибудь знает, что происходит? Среди заседавших — Чи-Шань, к явной неожиданности всех остальных, несмотря на отсутствие в этом чего-либо странного ввиду его должности, поднялся с места первым. —      Господарыня — очевидцы говорят о катастрофах по всему городу, и событиях, которые разобрать по свидетельствам невозможно. Звучит всë, как больная галлюцинация. Но, кратко — говорят они о~ —      Кхайбэ, — тут же обронила она, — Они вернулись, как и обещали. Кхайбэ всё-таки объявились на Анахроносе снова... Во взгляде Мияко читались некие малопонятные эмоции, вереницей, будто бы, ею лично зримые, обличия и образы — и, однозначно, болезненные. Она не стала язвить по поводу пространной формулировки Чи-Шаня. Напротив, её реакция давала понять, насколько много она осознала из этих общих, неточных слов... —      Кхайбэ? Разве это не легенды и сказки для детей? — военный советник вдруг вмешался в разговор, — Д-даже если и так, то каким образом мы будем отбиваться от живого мифа? —      Они предъявили требования? — тут же проигнорировав полностью чужой вопрос, процедила свой Мияко, — Какие-либо? Всё, что было похоже на требование?.. —      Вас, господарыня, — ответил капитан гвардии, удивительно точно и кратко. Мияко на мгновение растерялась и вдруг чуть слышно рассмеялась, то ли от нервов, то ли от какой-то больной иронии. —      М-меня?.. Что они хотят? Убить, са’о ма? —      Никто никого не убъёт. Это просто инкассация. Байлонг продекламировал это со странной уверенностью — и Старший Советник тут же подлетел с места, будто лично оскорбившись в такой решительности в выборе выражения. Мияко моментально побледнела в лице. Еë сын не мог ничего об этом знать, это даже не его обычная речь...

Значит, ответ был только один. Это были не совсем его слова.

—      «Инкассация»?! Тут, блять, апокалипсис идёт полным ходом, и мы даже не знаем его причину, а Вы заявляете такую хе~! —      Держите себя в руках, азарэмасу, — озлобленно гаркнул Байлонг, обернувшись на происходящее за окном, — Эвакуируйте всех. С остальным, я сам справлюсь. Реакция всех заседающих, в первую очередь — шок, и почти что отчаянные мольбы не допускать «таких неразумных жертв». Мияко, с будто обезумевшими глазами, бессловесно разделяла их мнение, не в силах выразиться речью от изобилия чувств. Её мимика, обычно куда более спокойная, почти равнодушная, сейчас – говорила громче любого слова... —      Выхожу сейчас. Мэйшэн-хэ — иди с остальными. Нельзя терять время. Люди будут умирать с каждой секундой нашего замешательства. —      Почему ты решаешь за нас?! Для чего я обучала тебя, тогда, если ты решил на верную смерть пойти?! Ты обещал мне! —      Они хотят убить не меня, а тебя, — со стальной, холодной строгостью в голосе, ответил Байлонг, — Тебе нужно уйти с остальными. —      Байлонг, вместе — больше шансов выжить!.. Ты не справишся с этим, ты ничего о Кхайбэ не знаешь! Не будь идиотом, такая жертва бессмысленна! Но его решение уже ничему не изменить – что Мияко, кто знал его натуру лучше всех, уже полностью осознавала. Но она явно никогда бы не перестала отчаянно это отрицать...

Она никогда не могла, к сожалению Байлонга, смириться с его характером. Даже когда это было для него важнее всего.

—      Остальным понадобится твоя защита. Здесь буду работать только я, и причина на это проста и понятна. Твой опыт будет много ценнее для этих людей, чем для меня. —      Байлонг, не смей! Не тебе это решать! Крепкие объятия — и несколько скупых слëз на плечах друг друга, будто бы очередная бессловесная договорëнность... —      Мне жаль, мэйшен-хэ. Здесь не нужны лишние жертвы. В этом, ты права. —      Байлонг!..       Взмах — Мияко и старшие чины растворились в порывах астрального ветра. Байлонг уверенным шагом замаршировал по коридорам с почти надменным видом, пока не вышел за двери дворца... Вокруг — живое оцепление из неисчислимого количества роящихся на каждой поверхности мотыльков. Огромное, ревущее облако из насекомых беспрестанно шевелилось, мерцало тысячами бликов — загородив даже солнечный свет...

И вдруг – наступила мëртвая тишина.

—      Доброго дня, Байлонг. Мы рады, что хотя бы ты соизволил явиться на аудит… Спустя лет пятнадцать, нас устроит любая коммуникация. Вокруг – гнетущее гудение ламп, тихий скрип половиц. Кабинет, обставленный строго, но по-своему помпезно – уютные диваны в шëлковой обивке, мраморные изваяния и кариатиды, подпиравшие своды потолка, украшенного резными панелями из слоновой кости. Перед Байлонгом – секретер, и человек, или что-то на человека очень похожее, в могучего вида кресле. Весь его вид практически вопил о чëм-то ужасающем, смертоносном. И что-то бессознательно заметное в нём, безостановочно твердило о том, что в кресле напротив, сидел именно тот, кого Мияко столько лет мастерски избегала по крайней серьёзным причинам…

А именно — Смерть, воплоти.

—      С кем имею честь? —      Заведующий епархии Явления Ультен'леты Ипостаси Инномагнам, основатель локальной ячейки Плутократов... Йерохам. Рад тебя снова видеть. Скорее, потому, что, как надеюсь — больше не придëтся. Он взмахнул ладонью — зарево пламени Пустоты, вспышка устремилась в Байлонга. Казалось, не прошло даже мгновения, как стрела магического огня…

Потухла. Не осталось даже следа.

Из-под непроницаемой маски, казалось, проблеснул иронический взгляд. Не злоба, не обида, даже не гордость – какая-то почти родительская снисходительность. Жалость...

Или, возможно, стыд?

—      Серьëзно?.. Это такая традиция, у вас, убить пытаться? —      Не будь таким инфантильным. Хотя бы сейчас. На это была причина. И ты всё ещё жив. Байлонг зычно усмехнулся, но ноги уже начали предательски дрожать. Сам воздух в этих стенах – словно бы сдавливал всё его тело. —      Попизди больше – веселее потом Мияко искать ещë пятнадцать лет будешь. Какая нужда продиктовала попытку меня зажарить, ублюдок? Мужчина встал из-за стола – шаг за шагом, уверенно и плавно, в сторону Байлонга. Стук каблуков грохотал эхом в голове Байлонга – когда он смог осознать, что его тело более ему не подчиняется. В паре сантиметров от еë лица – промелькнула ладонь в кожаной чëрной перчатке, и – удар. В глазах – темнота, боль, серое, непроглядное бельмо. Он прикоснулся к месту удара, болело адски – и явно куда сильнее, чем стоило бы ожидать от обычной пощëчины. Спëртое дыхание, сломавшийся голос, глаза, полные ужаса – на ладони осталась огромная алая клякса, мессиво из иссыхающей плоти...

Она стремительно превращалась в соль.

—      Думаю, что обычных объяснений не было бы достаточно, – куда-то в воздух, произнëс аудитор, – Теперь, станет понятнее. Начнëм аудит. Не будем тянуть с этим, дел и так невпроворот. In vocat, ut contractus impleas... —      Ad voco, явился пособник издревлих запретов,  Заветов, в булатных сенях лиминалей ума.

De-jure на привязи, к жерди затëртых советов —

De-facto, спесивая твердь поныне одна.

Тихий треск сигареты, затяжка через маску – и снова проблеснул странный, полный едкой иронии взгляд аудитора. Словно бы он только сэкономил время, раз кто-то ещё объявился здесь. —      Благодарю за вызов свидетеля. По договору Modus-Tura-Hermetica, представитель интересов нарушителя может предоставить любые комментарии по факту нарушения договора, в случае их релевантности, они будут учтены... В свободной, устной форме. —      Где молитвенны строфы обернулись в булат,

Пересказан, под читку, полный боли мандат —

Спесь могильных курганов расцвела под набат,

Переосмысленных лет, и ударив, как град.

Скрылась киста, под корой апельсиновых древ — И пребыла сытой, ведь забылся рассказ;

Цвет видала, душа, как и сама, в тузе треф —

Но игральные карты вдруг сменились на сглаз.

Что прежде обрящена, юдоль, при печи, Семейный очаг — рухнул в серные ямы.

Ad meliora temporam; hic, ждут кирпичи,

Как возлечь в капитолия твердь, или храма.

—      Этого довольно, спасибо. Есть ли у Вас какие-либо комментарии, которые Вы считаете необходимыми к оглашению? —      Нет, – монотонно объявил некий очень знакомый голос, будто бы только что с чем-то примирившись, – Я не буду ничего дополнять. —      Моя личная благодарность за экономию моего времени. Мы все понимаем, что тебя ждëт, верно? —      Разумеется, – почему-то задорно, ответил этот чрезвычайно знакомый голос, – Я жду оглашения приговора. —      Зачем? Ты и так его знаешь. Время пришло. И – голос исчез. Ни одного следа от еë тела или даже души – всë растворилось за мановение век. —      По крайней мере, это прошло быстро. Байлонг, чуть расслабившись и скрипнув креслом, начал довольно что-то жужжать себе под нос. И вдруг, раздался громкий треск будильника... —      Вы свободны – поскольку не являетесь соучастником или пособником нарушителя. Надеюсь, что Вы таких вольностей допускать впредь не будете. Йерохам низко поклонился – и исчез во вспышке серного пламени, без каких-либо комментариев, чем несказанно обрадовал Байлонга. Спустя пару мгновений – он и сам испарился куда-то вовне кабинета, за чашкой кофе… —      Такой странный… Ты действительно понимал, что делал? Байлонг подумал — насколько болезненным был этот удар. Насколько это больно — когда твоя плоть превращается в соль? Он не мог знать, но видеть это на ком-то ещё, пусть и незнакомце, который угрожал его матери — всё равно было крайне неприятно. Это выглядело крайне болезненным ощущением, с учётом, как он скорчился... Стоило ли испытывать сочувствие к незнакомцу? Тем более, к тому, кто сам хотел заставить Байлонга пережить подобную боль — вполне, вероятно, понимая, что он бы испытал? Но понимал ли сам Байлонг, почему он и Йерохам просто поменялись местами, и почему он сам воспринял это лишь как данность, даже не обратил внимания на саму реальность, которая вывернулась наизнанку?.. Если и понимал, то сказать об этом было просто нечего. Странности имеют свойство происходить. А жизнь имеет свойство заканчиваться. Ни на то, ни на другое, Байлонг никогда не был способен влиять через понимание причины процессов, которые их составляют. Жизнь всегда была странной. И, всегда будет конечной. Байлонг был, и тоже, однажды, не станет быть. Странностью это не будет. По крайней мере, для него самого. Но пока его жизнь продолжается, каждое столкновение с конечностью жизни всегда будет странным, несмотря ни на что.

И Байлонг никогда не был уверен, кому должно быть больнее, меж собой живущим, и теми, кто был, и решился прекратить быть.

***

Небольшая, но необычайно броская, ослепительная процессия – неторопливо, словно лодка на мягких волнах, направлялась к воротам дворца. Двое, отец и сын, впервые за столько лет – заговорили тет-а-тет, без обиняков с порога. —      И зачем позвал-то? —      Мне уже нельзя просто с тобой поговорить?.. —      О чëм, скорее, интересно. Если тебе захотелось меня снова за что-либо отчитать — подожди, хоть, до конца траура. Представители Синода — явились лично. Личный ритуал похорон семьи уже был окончен, теперь — траур и похороны были обрядом общенациональным. Останки Мияко никто не нашëл — точнее, только что-то отдалëнно их напоминающее. Сёнг-Ил и Байлонг практически не говорили на протяжении почти что месяца, со дня исчезновения Мияко — и вот, первый шаг сделал он, к искренней неожиданности сына...

Личные покои Сёнг-Ил давно уже не вязались в голове с чем-либо хотя бы отдалëнно спокойным — слишком уж многое произошло аккурат в этих стенах…

—      У меня не было возможности говорить с тобой открыто обо всëм, что тебе нужно было знать прежде, знаешь ли. —      Что, очередной рассказ про меня и мои "огрехи", поведаешь? — уже на чистом автоматизме съязвил Байлонг, и тут же съëжился. Но реакции не последовало. Ни злобы, ни ругани, ни ударов — тишина. Байлонг даже почудилось, что он спит. —      Как-нибудь без этого обойдëмся, — почти что весело, ответил Сёнг-Ил, — Инанда, я хотел обсудить с тобой то, что ты наверняка не знал. О твоей матери, Мияко. Байлонг невольно отшатнулся, лицо приобрело болезненно-бледный оттенок. —      О-откуда ты~? —      Я прекрасно знал обо всëм, что она делала, кем была, и ради чего задумывала. Изначально. Я далеко не такой дурак, каким она меня рисовала. —      А поточнее? —      Начнём с того, что если что-то касается Репентициаров я не знать об этом не могу, — лицо царя помрачнело, в глазах разливалась тихая, глубокая скорбь, — Мы всё-таки основатели Проекта «Juris Ecliptica». А в остальном... Собрав в себе все моральные силы, Сёнг-Ил начал выкладывать детали своих далеко не самых счастливых взаимоотношений со своей женой. Думать о худшем исходе приходилось — но вспышка моральной боли тут же отправляла эти мысли прочь. Временами до ушей Байлонга доходил хруст суставов, сжимающихся кулаков и скрип зубов – и он тут же бледнел и будто бы едва заметно пытался свернуться в клубок. —      Ты вообще любил мэйшен-хэ? — почти украдкой спросил Байлонг, –  Скажи правду. —      Са. Разумеется, любил. Но вот она — изначально имела только один план. Меня прикончить. Ни о какой любви от неë и речи не шло. —      А Марико, что?… —      А она просто была «случайной жертвой». Род Дайбуцу планировал выдать еë замуж за меня, чтобы укрепить своë влияние — а вот меня, никто, разумеется, не спрашивал. А вот что до Мияко… Сёнг-Ил вдруг посмотрел куда-то вдаль, будто бы прокручивая воспоминания перед глазами. На лице — искренняя, хоть и глубоко печальная, улыбка. —      Она действительно стала моей любовью. Она пыталась подчинить меня, сломать, поработить — но обсчиталась, потому что я с самого начала был её рабом, и был готов на всё ради её симпатии. Превосходящая сила и авторитет никогда не канали против старых, как мир, женских чар... Сам посуди, чем кончилось. Байлонг не знал, что и подумать, кому верить. Мать никогда не говорила ничего прямо об отце, об их взаимодействиях, каких-либо — лишь старательно изолировала его от Сёнг-Ил, любым методом. Но что-то в глубине души говорило — в словах старого инквизитора нет ни капли вранья. Точно не в этот раз...

Это звучало не как простой разговор — но как полноценная исповедь.

—      Зачем вы были вместе? — Байлонг вдруг осëкся, под ехидную ухмылку отца, — 'Най, вопрос глупый вышел, не об этом. Как вы вообще не убили друг друга?.. —      Ради тебя, юуран-хэ. У Байлонга тут же встали уши торчком, и он ещë раз слишком глубоко усомнился, что не спал. —      У нас был уговор, что мы храним иллюзию покоя и мира, чтобы дать тебе хоть немного нормального воспитания. Я настоял на этом сам, но вышло… Сам знаешь, как. —      Вышло, как хуйня из-под коня, притом очевидная, — опять огрызнулся Байлонг, хоть и не с таким апломбом, и куда более потерянный, чем могло бы быть раньше, — Чего ты этим хотел добиться? —      Если бы мы не были рядом, без этой договорëнности — разборки между Обороси и Дайбуцу похоронили бы всë. И нас, и тебя, и всю страну. Мияко, да упокоит еë душу Кхайбэ-Цусима, натворила редкостной херни… Но я ничем не лучше. Но мы оба тебя всегда любили, ракхэн-хэ. Байлонг хотел было что-то возразить. Но желание спорить пропало, будто бы попросту испарилось, само собой. И впервые он почувствовал себя так тепло и уютно в компании отца. Словно бы прежде и не были они семьёй — а сейчас, как будто бы — снова стали, в полной мере.

Это чувство — одновременно чудовищно болезненное и столь приятное, никак не отпускало, и Байлонг чувствовал себя, как меж двух огней — потерянный, запутавшийся…

—      К слову, где ты был, когда всë это… Случилось? Ты явно был не в городе, тогда. —      Я организовывал один давний план. Едва я пересëк городскую черту — началось вторжение, а Мияко отправила мне послание, по формулам удалённой связи. —      Как я понимаю, не в лицеприятных тонах, са? —      Ты очень хорошо её знаешь, — Байлонг тихо, сдержанно посмеялся, — С'оккорэ. Хоть он и ощущал, что мог пожалеть о следующем своём вопросе – но неистощимое любопытство снова взяло вверх над здравым смыслом… —      А с чего ты так спокойно отреагировал на мои комментарии?... Ты обычно тут же меня прибить пытался. —      Принципы изменились. И этот зашоренный, нелепый традиционализм без основы — только губит страну, да и меня лично. Правда, поздно я это понял.... —      За такие «откровения», обычно, быстро «убирают». Надеюсь, хоть сейчас успею всë провернуть... —      Са, са, скажи ещë, что теперь с мужиками спишь, — выпалил Сёнг-Ил, с самым саркастичным лицом. Байлонг с минуту стоял будто в параличе, без дара речи. «Я точно в бреду где-нибудь сейчас валяюсь, и мне это снится», — тут же гулко отозвалась мысль в его голове, ибо количество шаблонов, которые треснули всего за один разговор – было не подсчитать уже даже примерно. Он ущипнул себя за руку раз-другой, стукнул костяшкой пальца по прикроватной тумбе — не спал…

Но Байлонг всë ещë не был полностью убеждëн в реальности происходящего. И тревога намертво стиснула ему рот. Страх рос тем сильнее, чем дольше длилась тишина в ответ. А тишина эта — длилась издевательски долго.

Мимика Сёнг-Ил выражала то ли сконфуженность, то ли язвительную ехидность, то ли смущение, то ли ещë что-то неописуемое. Байлонг чувствовал приближение своего аневризма лишь от продолжительности этой крайне прозаичной паузы. —      Са, я знаю, что ты и раньше спал, — беззаботно обозначил Сёнг-Ил, — Это была шутка. Тишина, звенящая и непередаваемо тяжкая. Байлонг вдруг провернулся по собственной оси — и со всего маху влетел в дверь, под внезапный хтонический гогот отца на весь дворец. —      А к ч-чему был в-вопрос?.. Пока Байлонг отчаянно пытался свернуться в самого себя от приступа неизмеримого стыда — что его отца, редкостного садиста, непомерно веселило, в целом, удалось задеть тему специфичного «договора» между Байлонгом и Фэнгом. Как двое, наконец, подуспокоились, хоть и для Байлонга лично это подразумевало попросту отсутствие прямой реакции на изобильный юмор отца, ибо пристыдиться сильнее у него бы не вышло чисто физически — разговор стал немного конкретнее... —      С патриархом Ооками, значит? Это же просто секс на пьяную голову был, инай’да к’са? Любой селянин расскажет, какие "чувства", потом, такое рождает. Байлонг смущëнно отвëл взгляд, чем мгновенно спровоцировал истерические смешки у своего отца. —      Знаешь, я думал так и сам, и доказательств знавал достаточно. Н-но… — подëргивающийся глаз Байлонг тактично прикрыл ладонью, — Оказалось, что у него были другие планы. И, похоже, что я не смог ему отказать. Сёнг-Ил смиренно ждал, пока тот окончит рассказ — ибо морально был не в состоянии на адекватные уточнения. Полоумная ухмылка во всë лицо говорила об этом более чем прозрачно. —      Я снова умудрился влюбиться, — с ладонью у полыхающего румянцем лица, процедил Байлонг, — Попросту, как мальчишка, влюбился — и тот, как понял, и сам не горел желанием меня «отпускать». У меня мать, недавно только… И тут, эти чувства, как паводок на озере — не могу себя оправдать, но и поделать с этим тоже нечего. —      А что до этого гвардейца?.. Неловкая пауза, с явно печальным тоном. И, принц поймал себя на странной мысли, отчасти пугающей, отчасти приносящей отдельной части его ума ощутимый катарсис…

Отец впервые смотрел на него с таким пониманием и состраданием.

—      Байлонг, я… Не могу сказать за себя ничего. Но вот насчëт твоих «интересов», — Сёнг-Ил поëжился, будто в усердных попытках выразиться адекватно и не съязвить, — скажу только одно. Если ты хочешь с ним быть — будь. Не вздумай бежать от этих эмоций, не убежишь. Только не пробуй сразу на двух членах усидеть, са! —      Да хватит этих шуток, блять, Кхайбэ йо! И, у нас всë ещë такое неприемлемо, мне даже смысла нет думать об этом... —      Я всë ещë царь, Байлонг. И если скажу — то будет не просто приемлемо, а нормально. Если кто-то из Дайбуцу начнёт возмущаться — я их самолично казню, каждого. Но тебе надо выбирать, к кому из этих двоих ты действительно что-то чувствуешь. —      А если я не~? Байлонг смог заставить себя кивнуть — ощущение реальности всë так же его покидало, и всë сильнее, после каждой такой ремарки. Голова Байлонга вдруг плавно опустилась на столешницу...

И вдруг, Байлонг — проснулся. Умом — осознав, что всё было так просто. Слёзы потекли сами собой. Неужели всё было действительно настолько просто? И неужели — теперь, когда стало слишком поздно?..

Он не смог позволить себе уйти. Не получалось — признать, что он так долго скрывал, и этого можно было вовсе не делать. Просто рассказать — и не стало бы этой громадной пропасти меж ним и Сёнг-Ил. Байлонг не заметил, как поднялся. Ноги шли будто не по его воле...

Загадочная фигура в балахоне стояла в дверном проходе, что и вырвало парня из забытья.

В её руках блестело что-то странное — что-то, будто из чёрного стекла, и золотая полоска, изгибалась к кончику знамением церкви Цусима. Загадочный предмет излучал необъяснимую силу, внушал трепет… Серп, в его руках. Тригонкалвес в балахоне прошел, нет, скорее даже проскользил вперёд, словно лист, гонимый ветром, полностью игнорируя принца. Байлонг онемел от такой бесцеремонности — и только стоило ему подумать, как странный незнакомец тут же обернулся.

В тени капюшона его глаза будто бы создавали холодный синий отблеск — это был не Тригонкалвес, и точно не человек. Весь его вид словно говорил «даже не думай», но Байлонг не внял этой немой угрозе.

—      Ты кто? Кто тебя сюда пустил? Молчание. Самозванец замер на пару мгновений, затем — дальше, в сторону спящего царя. —      Ты куда собрался? —      Контракт, — тихо произнесла фигура в балахоне и подошла ко спящему вплотную. —      Чт~ Не смей! Байлонг попытался оттащить персону от постели, но ладонь тут же провалилась в одежду, словно в густой дым. Ему почудилось прикосновение то ли перьев, то ли крыльев. Мгновение спустя, опешивший, он увидел, как облачко удушливого дыма снова уплотнилось в контур балахона. И, миг, когда балахон не появился, позволил увидеть — то, чего не хотелось бы увидеть снова. Мотыльки, громадные, в единой и как-то живой массе, смотревшей на Байлонг— обжигающе холодным лазурным взглядом. Бездонные, гнетущие ледяным взглядом глаза существа вспыхнули синим заревом — принца отшвырнуло в стену, будто тряпичную куклу, пригвоздив парня к ней намертво. —      Что ты… Такое? Байлонг тщетно пытался отойти от стены — никак. Распятый и бессильный, в гневе, со слезами на глазах. —      Зачем?! — мужчина в балахоне ответил кратко — «долг», — Перед кем, блять?!.. В этот раз он не стал отвечать. Взмах серпа — и тело царя мгновенно рассыпалось в пыль. —      Славься, царь Байлонг ар’ Обороси, — кратко процедило существо. Вслед за царём, рассыпался и незнакомец — обратился стаей мотыльков и облаком костей, исчезнув за окном. Байлонг рухнул на колени, сидя неподвижно, боясь пошевелиться. Он был достаточно силён духом, и любые тяготы таких потерь уже переносил — но повалился на пол, и, содрогаясь от боли, зарыдал. Прижимая руки к груди, хватал ртом воздух и обливался соплями. Где-то полчаса на полу, укутанный в собственную меланхолию. Бил по земле, в надрывном крике, проклиная всех Кхайбэ, всех людей, жизнь. Никого не было рядом, лишь глухие к боли стены...

Из носа вдруг пошла кровь.

Неожиданно для самого себя, он вдруг поднялся, с трудом разгибая намертво затëкшую спину. В свои покои — прямым шагом, даже не всхлипывая. Молча, погружённый в тишину своего разума, плëлся безвольной марионеткой по коридору, и вдруг остановился — закружилась голова. Мир ушёл из-под ног, темнота будто бы обрушилась с потолка, огрев Байлонг по темечку.

И – темнота. Туман. Шум. Посреди ничего и нигде, вдруг раздался знакомый голос…

—      Чи-Шань? Каким боком ты здесь? —      Из окна вылетелая огромная стая невесть чего. Я прибежал, чувствовал недоброе — увидел тебя, падающего, а ты, почти два часа как… —      Он умер, — тихо прошипел Байлонг. —      Потому и пришёл… Танна да – сарэ?! —      Отец… —      Нет, нет… Это невозможно! — отомодари тряс головой отчаянно, в гневе. Его руки сжались в кулаки до хруста в суставах. Быть может, сочувствие, или патриотизм?.. —      Чи-Шань, его убили. На моих глазах. —      Какого Шикью ты несёшь?.. Почему ты ничего не сделал, не вмешался?! —      Это был… Кто-то. Посланный наверняка Святейшим Синодом. Он ждал… — Байлонг вдруг подскочил с помешанной искрой в глазах, — Великие духи, он знал! Он, Шикью подери, знал, что за ним придёт кто-то!.. В глазах парня разгорелсь искры. Он возбуждённо сжимал колени, царапая себя когтями. —      Сарэ? О чём ты вообще? —      Отец знал, что за ним придёт кто-то. Ждал смерти… Поверить не могу… —      Я не понимаю, при чём здесь это? —      Я был в покоях отца, когда туда вдруг зашёл какой-то ушлёпок от Синода. У него в руках было что-то… И этим он и сделал это. Убил. —      Почему ты позволил ему?! —      Он был н-не человек! Меня прижало к стене — я ничего не мог сделать!.. Байлонг почувствовал, что это звучало лишь как оправдание своей слабости. Ком в горле теперь — просто не давал дышать. —      Но как же…?! Предательство? —      Нет, отец знал, что так и будет, а может — даже того, кто его убъëт. Да и не докажешь, без ничего… —      Но нельзя же просто взять, и..! Пламенный взгляд гвардейца потух. Он медленно опустился на постель рядом с Байлонгом. —      Я не знаю, что теперь делать, — он рухнул на кровать, уперевшись остекленевшим взглядом в потолок, — Я не был готов… У меня нет никого больше… —      С твоего позволения, у тебя остался я и Юдифь, разве нет? —      Са… Твоя правда, — Байлонгу как будто бы стало легче на мгновение, — Мои… Чувства, к тебе… Всё ещё взаимны? —      Маёок-хэ, — Чи-Шань тихо рассмеялся, хоть и лицо едва выражало эмоции, — Зачем ты спрашиваешь такие глупости? Чи-Шань с непривычной нежностью обнял его. Прижавшись крепче, положил свою голову ему на плечо, вдыхая запах его волос. Пахло, как старые книги, масло, полынь и кровь...

Странный, неприятный запах, чем-то напоминал забальзамированное труп. Откуда он взялся?

—      Я сделаю всё, что потребуется для тебя… Твой отец был замечательным, как и мать, да упокоят Кхайбэ их души – и сам буду тебя оборонять от всего, и не дам их памяти пропасть. Тишина — на пару мгновений. —      Икктарэ’мас да. Байлонг прикоснулся к щеке гвардейца, аккуратным движением проведя по ней. Притянул к себе — поцеловал, едва касаясь. Тело требовало вернуть чувство — что есть что-то рядом. Кто-то важный, близкий. Они лежали подле друг друга, и время проходило незаметно — быть может, мимо пролетели несколько часов, а может, всего минут двадцать. Но этого было достаточно, чтобы Байлонг вернул себе возможность полноценно мыслить — хоть и довольно относительно.

Новая мысль закралась в голову. Закралась — а после, уничтожила все другие, и теперь требовала своего осуществления.

—      Мне нужно знать, кто убил его. Мне нужно это знать. Байлонг резко поднялся, его глаза — в помешательстве таращились куда-то вперёд. —      Может, в этом палке было дело, может — в нём самом. Но так можно зацепиться. Чи-Шань, поднимайся — нам нужно заняться делом. Чи-Шань неторопливо встал на ноги — сопроводил обеспокоенным взглядом своего возлюбленного. Он уже видел такие глаза — в зеркале, столько раз, тот самый взор, одержимый, яростный, жаждущий мести… —      Надо искать по книгам. Мэй коллекционировала многотомники, фолианты и свитки обо всём, о чём только можно подумать. Там точно должно быть хоть что-то... —      Значит, в библиотеку?... —      Са, — Байлонг кивнул, — В еë личную. Чи-Шань бы явно не желал, чтобы Байлонг шёл по этому скользкому пути. Но понимал — что такого решение права принимать не имел. И, честь Исёль-Утца обязывала найти убийцу отва — и вынести приговор. Потому, возможно, он просто пошёл вслед, готовый помочь всем, что могло от него потребоваться... —      Господарь Байлонг и Владыка Сёнг-Ил в порядке?

***

Стражи, что пропустили Чи-Шаня во дворец — отправили своих «связных». Едва гвардеец начал объяснять — лица их стали белее, чем известь. Они спешно откланялись, а Байлонг — быстро понял одну ужасную вещь...

В скором времени, во дворце, в стране начнётся «охота на ведьм». А после — неутихающий, вечный хаос.

Дверь была явно заперта. Но едва подошёл принц — распахнулась сама, будто и не было там одного из сложнейших замков, известных в Исёль-Уте. Но времени на рассуждения не было. —      Что именно мы ищем? — спросил Чи-Шань, косясь на полчища книг; недовольно крякнул, протягивая руки к полкам. —      Что-то о тайных артефактах Синода, что-то о монашеских регалиях, не знаю… Са, может, нам повезёт? —      Мы так будем искать веч~! Грохот не дал ему закончить предложение. Он взялся было за оружие, но Байлонг тут же ударил его по плечу, прозрачно намекая, чтобы он был поспокойнее, затем указал пальцем на упавшую книгу, одиноко валявшуюся на столе. Подойдя поближе, Байлонг сумел разглядеть название — «Легенды и мифы Исёль-Ута». —      При нас на стол свалилась книга. Если это не знак — то не знаю, что ещё. —      Она толще, чем моя нога… —      Раньше начнём — быстрее кончим. Оба сели за стол, приступив к изучению книги. К счастью, её автор озаботился написать содержание — если беспорядочный набор аббревиатур, терминологии и цифр можно было так назвать. Спустя час кропотливого поиска и двух спонтанных засыпаний прямо на столе — книга была открыта на странице, где в заголовке красовалась надпись — «Хакко но О-Рёо'нн». —      «Пепельный Жнец»? Говорящее название. Текст повествовал о далёких временах, когда служение Кхайбэ было если не долгом, то целью жизни каждого Исёль-Утца. Как-то случилась ужасающая эпидемия, практически всегда смертельная болезнь, что распросторанялась молниеносно – и многие сходили с ума от единой картины предсмертной агонии своих близких. Однажды, в ритуальных кострах, несколько монахов – которые годами готовились к тому, чтобы принести себя в жертву, сожгли себя заживо, в надежде на обретение их народом свободы от боли и смерти, в обмен на свою жизнь… И Кхайбэ смилостивились. В пепле костра монахи – те первые, что сгорели заживо, обратились в нечто новое. Они стали воплощением смерти — неотвратимой, но милосердной. С тех пор, среди монахов появился посмертный титул «Пепельного Жнеца» — того, кто пожертвовал собой, дабы принести страдающему миру последнее спасение... —      Так ко Владыке Сёнг-Ил пришла живая легенда? — Чи-Шань почесал голову. —       Похоже, что да… — Байлонг невольно опустил взгляд куда-то вниз, зубы стиснулись будто сами собой, до скрежета, — Церковь явно скрывает артефакты невиданной мощи, а отец им это дозволял. Он, конечно, далеко не идиот, но здесь я его просто не понимаю... Байлонг провалился в рассуждения – и вдруг заметил, что гвардеец полностью замолк, и даже не реагировал ни на одну из его полных ярости и мучений реплик. Он обернулся – побледневший в лице Чи-Шань смотрел за окно, с самым безумным видом. —      Господарь, вы видите это? Тучи будто… Сверкают? Байлонг подошёл к окну и в тот же момент замер, как истукан — тучи за окном с огромной скоростью неслись по небу, переливаясь то фуксией, то лаймовыми оттенками, иногда даже багрянцем… —      Что за~? Северных сияний в нашем регионе не бывает – и едва ли оно проходит так. Он, вдруг, сел на ближайший стул и сложил ладони, будто в молитве. —      Надо кое-что проверить. Через несколько минут, Байлонг широко открыл глаза — но они были подобны стеклу. Его зрачки становились то уже, то шире, а взгляд метался по сторонам — будто он был и не здесь вовсе. Байлонг закрыл закрыл вновь, погружаясь всё глубже. Лицо Тригонкалвес начало искажаться выражениями боли, будто ему снится дурной сон. Минута, ещё одна… Взрыв. Образы неслись, будто стадо диких мустангов, стирая все другие мысли. Образ — женщина, в крови, в кровавом месиве, в груде плоти, тянущейся ввысь и вширь, всё дальше и дальше, устремляясь к небу — проламывая его, словно стекло, кроша его на тысячи осколков; зло — хохот, хтонический смех, оглашающий самые тёмные закоулки геены огненной, откликаясь гласами несметных дьявольских легионов, славящих Её...

Она — Тьма, Зло, во плоти и крови, и устремила взгляд свой прямо на Байлонга, сквозь призрачную пелену, видимую только ей.

—      Tam cito redi?... Praesentia tua – sicut incensum animae meae maestitiae. Tu mea solatia, sed calamitas mea. Hoc impedimento allicienti perplexus fui. Confundor – egregiis illis suspicionibus audacibus. Miror adhuc – quid… Quis, tu es vere?

***

Байлонг вскрикнул и очнулся, в ледяном поту. Его рассудок помутился от встречи с самой Тьмой. Он обхватил руками колени, раскачиваясь взад-вперёд, бормоча что-то невнятное. Чи-Шань не на шутку перепугался, и недолго думая – дал парню пару звонких пощёчин, надеясь, что хоть это сработает. Это сработало — по счастью, и взгляд юноши вновь стал естественным, но безумия в нём — только прибавилось. Байлонг молчал, был сосредоточен на своих мыслях.

Древнее зло, армия чудовищ… Не иначе, Кхайбэ-Аккум были готовы вырваться в мир людей. Нужно было узнать больше.

—      Я видел армию Аккум, они рвутся на поверхность. Их предводитель… Твою мать, мне нужно больше данных! —      Впадать в панику ещё раз — затея не из лучших. —      Это важно, даже больше чем просто важно — это первоочередная задача. Без этого, мои действия все станут бессмысленны. —      То есть, это стратегически важно? —      Йян’та. —      Только без самовольства, азарэмас! Я не тауматург, с таким возиться не умею — так что осторожнее, йян'та о'кк'дан ма? Байлонг вновь погрузился в транс. Но как бы он ни старался, он уже не мог увидеть адские легионы — что-то блокировало связь. Байлонг хотел было прерваться, но вдруг понял, что приходят новые образы... Словно мазки кисти, образ постепенно становился всё ярче, пока наконец парень не увидел…

Пару. Никаких ожиданий у него, конечно, не было, но это было последним, что он ожидал увидеть.

Тригонкалвес, мужчина и женщина. Мужчина был одет крайне необычно — мантия, напоминавшая классические Исёль-Утские, но совсем других цветов и стиля; множество дополнений к ней, напоминавших пышные птичьи перья; как ни странно — голова была покрыта только шерстью, без волос, что тоже было совершенно нехарактерно для любого Исёль-Утца. Один из рукавов был подвязан к телу — одной руки не было; пенсне на носу — что вообще не вписывалось в традиции Исёль-Утских нарядов аристократии, в таком сочетании. Женщина — выглядела, как оборванка; старая, местами порванная мужская мантия, яркий шёлковый пояс — очевидно от другого наряда, и длинная юбка, почти до земли; она выглядела как что-то дорогое — но крайне изношенное... —      Куда теперь? — спросила женщина, уже запыхавшись. —      Подальше отсюда, — ответил мужчина, будто бы озлобленно. —      Но… Ты уверен, что стоит? Может, всё же лучше попытать счастья здесь, ещё раз? —      Я действую по чутью. И оно ещё ни разу не ошибалось, — уверенно процедил Тригонкалвес без руки. Было ясно, что они прошли долгий путь – и явно не самый приятный. Их мимика содержала словно бы по намёку на тяготу в каждой маленькой морщине, в каждой крупице дорожной пыли. —      А если это и есть тот самый раз?.. М-может, стоит прийти к Байлонгу, сейчас? —      Счего ты решила, что он захочет нам помогать? Он будущий царь. Сдались ему два оборванца, о которых даже никто в Столичном Регионе и не слышал. Мы можем полагаться только на себя... Пока что. —      Мы… Постоянно куда-то идём. Я очень устала. —      Не нравится — иди, куда захочешь. Ах, да – твоё обещание, в таком случае, ничего не стоило, — мужчина ехидно глянул на свою спутницу. Байлонг пригляделся — не ехидство. От этого взгляда веяло чем-то неясным, но абсолютно чудовищным. Не человеческим вовсе. После этих слов — женщина провалилась в собственные мысли, и, очевидно, очень болезненные... —      Ты никогда не был такой гнидой раньше. Вся эта возня, поиски — тебя откровенно поганят. —      Да знаю я… Прости. Дальше будем — быстрее отдохнём… Так, блять. Хон'сянна. Тригонкалвес внезапно обернулся и — посмотрел прямо на Байлонга, пронзительным прищуром. От этого взгляда отчего-то пошли мурашки, словно на него взглянуло чудовище... —      За нами следят. Аккуратнее. —      Кто?!... —      Не скажу точно. Но, похоже — кого мы знаем. Расслабляться не стоит, так или иначе. —      Блять, ты хоть когда-нибудь можешь говорить, как оно есть, а не наводить страху – театрал сраный?.. —      Нян. Я б тогда собой не был. —      А ты попробуй, хоть иногда, не быть собой. Пробовать новое – это очень полезный опыт. —      Я тоже тебя очень люблю. Тригонкалвес прошептал что-то копаньонке на ухо, и они пошли дальше. Та не переставала оборачиваться, с явной тревогой — всё пытаясь разглядеть хоть что-нибудь подозрительное. Она явно не сомневалась в словах своего копаньона…

Байлонг проморгался, выйдя из оцепенения. Посмотрел на Цжицзяня. Пожал плечами — и, вздохнул с облегчением.

—      Сарэ н'ка? —      Да сам не знаю. Увидел какую-то пару. Два Исёль-Утца, мужчина и женщина, странные такие. И они, похоже, знакомы со мной… —      А ты, с ними? —      Нан'да... Но они говорили так, словно давно про меня знают… —      Мало ли людей знают о том, что в царской семье есть наследник? — ответил Чи-Шань, кисло ухмыльнувшись. —      Са'н да... Но я чувствую что-то, что я упускаю. Очень важное. Как будто прямо перед носом что-то... —      Попробуешь ещё раз? —      Опасно. Душа за Завесой — как маяк. На свет слетаются голодные духи, которые всегда рады тебя сожрать с потрохами. —      Тебе всё это господарыня Марико, да упокоит Мать-Земля её душу, рассказала? —      Ми~ — Байлонг осëкся, — О'мимитта-кара. Она давала мне учебники, там такие аспекты описаны очень подробно… Выражение лица Чи-Шаня стало болезненно-сочувствующим — перемену в настроении Байлонга после этих слов он уловил тут же. Он прильнул губами к Байлонгу, двое слились в поцелуе, но Байлонг вдруг тут же отстранился, не имел ни капли желания. Причина была понятна обоим. Он начал было размышлять над тем, что делать — и вдруг заметил руки, скользнувшие ему под одежду. Знакомые — но странно, что Байлонг захотел изменить решение... А он и не менял. Байлонг не стал противиться — хоть и ощущения от подобного были очень двойственными. Спустя полчаса — как-то вышло, совершенно непонятным для обоих образом…

Вышло — что двое уже были полностью раздеты и безудержно занимались сексом прямо на столе библиотеки, не пытаясь быть и немного тише.

—      При-ивет, Байлонг, Чи-Шань, я тут гуляла, вас искала — а, вы опять, сука, сношаетесь. Do widzenia-a…! Дверь хлопнула — и оба окаменели. Они просидели так минуту-другую. У обоих — рот раскрылся, и никак не мог закрыться обратно.

Прошло пять минут. Юдифь беззаботно рассматривала свои когти, размышляя, почему эти двое так долго молчат. Она хотела было заглянуть снова, но…

—      Юдифь, ёбаный твой рот, блять!.. Почему, из всех возможных моментов-в~?!

Желание это исчезло, мгновенно.

***

—      Как же это можно — библиотеку, храм науки, превратить в бордель? Как же вы могли так, какое бесстыдство! Ой-й!.. —      Это мне говорит та, кто совратил стражников, приставленных к тебе телохранителями, перепил на спор двух мужиков за раз, послал нахер и унизил священника прямо на мессе, подсыпал афродизиак и мышьяк в одну чашку для~? —      Да хорошо, хорошо — допустим, туше!.. Это шутка была. Не выëбывайся так, разъебёшься.