Operae Veterrimarus, Mendacis

—      Са… Каждый раз, когда происходило что-то серьёзное, рядом был хотя бы один мотылёк, точь-в-точь такой же... —      Я так и думала… Это были ситуации, где твоей жизни угрожало что-то? Вероятно, Азот-домен уже давно проявился… —      А на Исёль-Утском, можно? —      Эманации эфирной энергии, которые связались с твоим телом на метафизическом уровне. Мияко лишь продолжила диктовку теории, в уже привычном для себя полном, механичном забытье. —      Ты для них, теперь — что-то вроде плацдарма, и представляешь некий интерес для~ Байлонг закатил глаза — едва только позабыв, что мать теперь из состояния «справочника» вряд ли выйдет. Но тревожные, накатившие разом мысли, всë же, вырвались на волю, быстро прервав более обыденные недовольства – Байлонг моментально помрачнел, и чуть дрогнувшие руки быстро выдали его состояние. —      Я ведь выживал… Случайно? —      На твоей защите стояли Кхайбэ-Аккум – ты бы не умер. Не стала бы я сама им доверять – не смогла бы принять Signa Inani. —      Ма сэн… С такой дрянью в моём теле — лучше бы помер. —      Опять эту чушь несёшь?! Мы это уже обсуждали — всё будет нормально, у тебя в запасе пара десятков лет как минимум. К тому же они дают огромные преимущества. Если овладеть ими, тебя никто не остановит. —      Я не солдат, даже не наëмник какой — зачем мне это? —      Ты — принц, а отец твой не вечен. Меня править единолично никто не пустит — традиции. И, я полагаю, что с Ли’ен, охотящимися на тебя, тебе это будет полезно; да и с каких пор ты не искатель приключений?.. —      Да домосед я! Она сложила руки и посмотрела на сына взглядом неизмеримо тяжёлым — от всей той иронии, его переполнявшей. Ощущение почти физического напряжения в воздухе давило Байлонгу на голову — и он резко осознал, что открывать рот ему не стоило. Правда, поздновато — что он, тоже, понял, следом. —      Не надо на меня так смотреть. Я сказал, что сказал. —      Домосед ты, са’о ма? И пьяные похождения героя-любовника с Чи-Шанем, пока ты был ещё мальчишкой, у которого молоко на губах не обсохло, и сотня-другая батрачьих развлечений — это, разумеется, всë мои галлюцинации, йян’та но ка? —      Да я не могу иначе — мне нужно как-то расслабляться! С таким количеством обязанностей и без хотя бы секунды отдыха — удавиться хочется! —      Са, са, может, капитана гвардии позвать, чтобы он тебя успокоил? —      Мэй, это низко! —      Достаточно ты надо мной уже поиздевался, — холодно ответила Мияко, — У меня терпение большое, но не бесконечное. —      Оно всë само так сложилось! —      Ма, оно само полезло бодаться дёснами со взрослым мужиком, который на малолеток неровно дышит? Само к нему промеж ног упало?! Что ж на хуе Йесод так не «спотыкаешься» — вы ж почти как братья, он поймёт! Или боишься, что у деда сердце откажет, вместе, блять, «свалитесь»?! А давай, ты вообще всей нашей гвардии по мудьям прокатишься — вот, всем, весело будет! Мияко не унималась – было видно, что прошлое всё ещё её задевало, и ещё как задевало... —      А мне-то как весело, потом — доказывать Дайбуцу, что мой сын не «педераст грязный», как они любят нас всех за глаза называть, а просто «само»! Закончили. Лицо её сына — красное, аки закатное небо; он открыл было рот, желая сказать что-то ещё в своё оправдание, но не вышло — да и было уже поздно. —      А теперь, к делам насущным. Помимо обучения твоего обычного, мы с тобой будем заниматься специальными упражнениями. Кто-то говорит, что с их помощью, даже люди без магических талантов могут открыть в себе таковые. Я, лично, в этом сомневаюсь – нужна предрасположенность~ —      А'рэмас, ты... Опять отвлеклась. Байлонг закатил глаза, настолько — что ему самому стало больно. Мияко невольно поëжилась, заметив, осеклась, и вернулась «на землю» из горячо любимых «научных эмпиреев». —      Изучив в достаточной мере теоретический материал Искусств — с практикой, разумеется. И тогда, такие манипуляции… Мияко вдруг согнула ладонь, чуть ею взмахнув — с едва заметным гулом, вихрь чего-то скрежещущего и искрящего из ниоткуда возник на поверхности её кожи, и быстро разросся до издающей утробное рычание воронки, пространство окромя аномалии крошилось и трескалось, словно стекло...

У Байлонга тут же перехватило дыхание — ни то от шока, ни то от формировавшегося за считанные секунды вакуума, который сама Мияко, похоже, вовсе не ощущала.

—      Будут элементарно просты и доступны. —      А что это? —      Нигилит. Ма, в грубом понимании, "форма существования объекта, которую нельзя охарактеризовать как материю или энергию, и чью термодинамику нельзя охарактеризовать как систему". Конечно, основные дисциплины базирутся на понятиях о Манифестациях и Ипостасях, и есть множество других материалов, помимо Нигилита, которые не зависят даже от~ Она внезапно прервалась и прозаичнески прокашлялась — наконец, сумев самостоятельно вырваться из замкнутого круга цитирования хрестоматий. —      Лян, тебе не стоит забивать этим голову, пока что. Я потом тебя всему научу. —      Почему бы не начать с чего-то сложного? Испытания всегда меня интриговали. —      Йян’та, объясню так. Есть те, кому интересна профессия, и кто этим занимается на своëм «желании», а есть тот, у кого это просто работа, и у кого есть наработанный стаж. Кто будет эффективнее? —      'Асс' онн'да нэ? Кто «горит» этим — тот и будет успешнее в работе. —      С интересом, это энтузиаст, с опытом — профессионал. Энтузиазст, разумеется, может достичь стократ больших успехов чем профессионал— но его рвение однажды иссякнет, а эффективно работать «через силу» никогда и ни у кого не выйдет. Это бредни, которыми батраков кормят, чтобы те больше и усерднее пахали — не нужно никакого обучения чтобы таскать мешки, копать говно и пахать грядки; вот для них разницы нет. А тебе нужна система, дисциплина и план обучения, чтобы ты стал именно «профессионалом», а не «энтузиастом». —      Йян’та… Признаю, ты права. Царица хитро ухмыльнулась, словно бы ожидая именно этот ответ. Байлонг был вынужден уступить, и он действительно углядел какой-то резон в её аргументах, и диспут был прекращен, едва начавшись. Но настоящей причиной для согласия был скорее страх перед многочасовыми нотациями, и полная непробиваемость матери ко мнению Байлонга, нежели её аргументы.

***

Вкупе с уроками от подозрительно высокообразованной гувернантки госпожи Аризу, давно проевшей Байлонгу плешь своим, до смешного похожим перфекционизмом – Байлонг обучался специфичным техникам прикладной психологии, тренировал память, скорость мышления, и многое иное, страдая уже от, весьма патологического, энтузиазма матери. Казалось, будто она сама c явной ностальгией вспоминает нечто, пока Байлонг до судорог в мышцах совершал сложные пассы руками, и разминая постоянно затекающие суставы от безостановочных записей, транскрибировал слишком помпезного вида формулы…

Однажды он и вовсе забыл про Мияко несколько минут; такая сосредоточенность стала поводом для пары шуток и вопросов, но шутить в ответ Байлонг не решался — у матери в этой сфере была стабильная авторитарная неприкосновенность.

Обучение начало включать в себя теоретическую тауматургию: определение энергии как таковой, перемещение её через тела в пространстве, формы и виды, и, наконец, манипуляции энергией. И несмотря на всю предвидимую дотошность и сухость материала – по какой-то, даже ему самому, неведомой причине, для Байлонга часы за книгами проходили незаметно. Что-то для него было в этих формулах, графиках, схемах, уравнениях и системах, что необъяснимо влекло, завораживало, как люди тянутся порой к высокому искусству, духовности…

И, однажды, наступил долгожданный день первой практики.

***

К разочарованию Байлонга, Мияко допустила только выбить искру щелчком пальцев, и не больше. «Практически полезно, если нет огнива под рукой, но в сущности – абсолютно безобидно, и с минимумом шансов что-либо «запороть», что и мотивировало еë выбор. Но Байлонг не стал ограничиваться и захотел, по самовольству, что-то менее «детское» по сложности — и на удивление успешно… Огонь на кончиках пальцев совсем не жёг. Байлонг сминал его, сгибая и складывая пальцы, но странные искры продолжали гореть всё так же ярко. И он попытался их стряхнуть — языки огня сорвались с пальцев и врезались с громким хлопком о каменный пол, взорвавшись яркой кислотно-зелёной вспышкой. —      Придурок, а если бы она попала во что-то горючее? Ты будешь меня слушать и мы обойдёмся без пожаров, может?!.. Мияко явно хотела было серьëзно отчитать за такую халатность в отношении к опасным практикам – но, возможно, пристыженное выражение лица сына и щенячьи глаза, какие до боли напомнили те же, когда-то ещë в начале обучения, и довели еë почти до истерики, заставили сменить гнев на милость. —      Са, хватит с тебя, уже чуть мне кабинет не взорвал. Но осваиваешь всë, ты, считай, мгновенно. Ещë и иную эманацию вложил, к элементу… У тебя огромный потенциал, юуран-хэ! В дальнейшем все занятия проходили по простому принципу — теория, ещё раз теория, а затем — практика, с примесью новых выводов на основе пересказанной теории. Чем больше Байлонг читал, тем больше удивительных вещей узнавал – но зачастую, его голова почти буквально плыла от количества информации, которую никто, похоже, никогда не пытался преподносить сколь немного проще. Байлонг отлично понимал, что многие опыты из этих учебников могли привести к непоправимым последствиям и слишком опасны для самодеятельности без подготовки, тем более в руках кого-то столь самонадеянного и неумелого, как он, что и сам осознавал...

Тем не менее, ввиду своей самонадеянности, граничащей с олигофренией, какие он осознавал не хуже, он нередко практиковался в одиночестве, и порой — даже без катастроф.

Порой Байлонг всё же умудрялся сбегать из дворца ради встречи со своим ненаглядным, регулярно впечатляя уже видавшего виды тауматурга чудесами изобретательности — и та не могла не давать таких поблажек. Отец регулярно делал вид, что занят чем-то ещё и не следит вовсе, но он наверняка никогда не упускал из виду ни одного случая. Он слишком хорошо понимал, как сложатся обстоятельства в любом случае, и по любым разговорам на эту тему декларировал: «разберëшься сам, объяснять такое бесполезно». Сёнг-Ил не было смысла их отделять друг от друга — Байлонг, с почти что генетической своенравностью, только бы, как и всегда, взъерепенился и сбежал ко гвардейцу вопреки всему, и он бы не добился ничего, кроме стабильного недоверия и испорченных отношений… Но при всей своей привычке брать то, что ему нужно нахрапом и в принципе не способный сдавать позиций — Байлонг был живым определение стеснительности при Чи-Шане: отходил подальше, как только мимо шли люди, тут же краснел, едва тот брал его за руку, и вовсе был неразговорчив, с трудом подбирал темы для разговора. Его кавалера, к счастью, это не смущало – и каждую возможность сбежать из-под зорких глаз матери Байлонг с искренней радостью использовал для встреч с ним. Но со случая внезапного объявления “мотылька” и многих других прецедентов — боялся неожиданной атаки исподтишка, и постоянное ожидание заставляло нервничать только сильнее. Тревога, чутьë, опыт — говорили однозначно, что рано или поздно что-то точно случится, либо извне, либо самому Байлонгу надоест терпеть, зная свой не самый безобидный характер. Он был вполне способен утянуть Чи-Шаня с собой в передрягу столь глубокую, что не выдернуть оттуда будет уже ни того, ни другого...

И вердикт этот — терзал Байлонга с каждым днëм всë больше.

***

Многое говорило о том, что у Байлонга не должно быть талантов к Искусствам вовсе. Был уверен прежде, до тренировок, он должен был родиться обычным: как максимум, политиком, полководцем, ратником, но не больше. Это было уверенное мнение. «Череда крови всегда шла по одним и тем же правилам — по-другому оно не было, и не будет», — как ещë Мияко настырно твердила, да и Аризу уже говорила с ним об этом ранее. Она предупреждала, что крови Дайбуцу в нём — жалкие крупицы, и он пойдëт породой целиком в Оробаси, и будет копией матери. Байлонг не поверил — «да и гены мужской линии по Дайбуцу у мальчиков обычно всегда превалировали». Он не хотел допускать для себя и единого шанса, что с ним может случиться то же, что у Цучихимэ и Мияко с Сёнг-Ил и Тхуаном. Породы Оробаси и Дайбуцу никогда не уживались вместе, без каких-то ультиматумов и тяжелейших ухищрений в виде каких-нибудь личных договорëнностей — Байлонг хорошо знал это по себе. —      Духи, какой же я идиот был… Не было в нём ничего от Дайбуцу — начиная со внешности, и заканчивая характером. Его бы тут же утащила к себе Инквизиция Синода — точнее, он бы наверняка при них и остался, будь то иначе. Постоянная война с Сёнг-Ил — ещë одно, самое явное доказательство. Байлонг был до невозможности похож на Мияко — даже откровенно кровопролитные трения на почве собственных сексуальных интересов были те же, как и у неë. Такая же твердолобость, такая же непримиримость и такая же принципиальность, тот же «внутренний стержень». Сёнг-Ил всегда был «слепым» к чужим чувствам, желаниям, эгоцентричным до откровенного сумасшествия, а вот сам Байлонг — всегда был слишком альтруистичен и эмпатичен, чтобы хоть чем-то походить на него. Почему такое вовсе случилось, и как генетика смогла выкинуть очередной солидный "форс-мажор" — было хорошим вопросом, но априори это останется без какого-либо ответа. Но вот собственная «слепота» к тезисам Мияко — была не форс-мажором, а личной большой ошибкой Байлонга, которую он, быть может, и не успел бы решить при жизни. Её старания на пределе сил — какие он прекрасно понимал, могли даже не окупиться, и всë чем она занималась ныне — возможно, не больше, чем попытка загладить вину перед сыном и перед самой собой...

Но всë та же упëртая принципиальность, какая роднила двоих — не давала ни одному из них остановиться.

—      Как сам Сёнг-Ил не заметил?..  Да так же, блять, как и я... Не захотел замечать. Вопросы о происхождении предрассудков Байлонга об изобилии вещей уже было слишком легко предположить, легко было проследить заблуждения. Но откуда была Signa Inani — было вопросом куда более важным. Метки — никогда не появляются сами, и открыть их самостоятельно нельзя. Этим всегда занимались только божества да высшие жрецы и жрицы, где они ещё были и оставались при делах — как своего рода «адьютанты для эфемеров», ввиду своей «прямой обязанности, и епархии». И в поисках ответа, Байлонг решился на шаг отчаяния — обратиться к единственной, кто ещë помнил хоть часть Архива лично. Единственной, кто действительно мог знать куда больше, чем Мияко, и кому сам Байлонг мог доверять хоть в чём-то безоговорочно.

***

Личные покои Аризу — всегда под замком, какое бы ни было время. Тяжëлая, старая дверь из лакированного тиса, всë там же, где находилось крыло жилых помещений прислуги — но вдали от остальных, в самом центре крыла, как будто способ выделить еë, как «особенную». Впрочем, она и была таковой — среди всей «высокой» прислуги, она была единственной, кто не являлся агентом Хван-Хавон, но к кому относились почти как к Старейшине тех Лож — с благоговенным трепетом, уважением и страхом. —      Господарь Байлонг — Мать-Земля да проложит Вам дорогу, — еë голова высовывалась из-за створок, с какой-то загадочной слабой ухмылкой, — Я ждала Вас уже который день. Проходите. —      Вот и покои «самой обычной» гувернантки, без единой «тëмной истории» за спиной, — ехидно процедил Байлонг, переступая порог. —      Разумеется, и никак иначе. Канделябры освещали массивную комнату, полную громадных шкафов, полок с десятками, если не тысячами порошков, трав, склянок и фиалов — и почти под завязку преисполненую необъяснимым духом чего-то сверхъестественного. Громадные античные картины на стенах — изображения неведомых чудовищ, древних воинов, политиков, жрецов, и по другую сторону, над рабочим столом — стена была целиком укрыта в формулах, схемах, графиках, зарисовках аутопсии людей, животных и чего-то ещё, совершенно незнакомого...

Среди изобилия научного скарба — собственная постель гувернантки, затерянная посреди рабочих инструментов казалась настолько жалкой, что взгляд будто бы огибал еë сам собой.

—      И давно Вы догадались, господарь Байлонг? —      А как давно Вы часть Элкхтхкха, иричи'сэнн ма? —      Разве есть нужда отвечать на этот вопрос, господарь? —      Может, тогда вопросами перестанем обмениваться? Нет смысла в этом апломбе. —      Вы же прекрасно помните, что это для нас одинаково больная тема — и у нас прошлое во многом общее. Мне присуждено имя Хохма по причинам, которые Вы сами знаете. —      Са, са, — он раздражëнно вздохнул, — Я не горю желанием снова объясняться за свои шутки и характер. Мне не до этого, честно. —      Когда-то, нам всем с лихвой этого хватило, — Аризу развела руками и зычно усмехнулась. —      Не я принуждал Репентициаров, и Вас, нарушать закон и Уставы Синода, са. Давно уже сомневаюсь, что Juris Ecliptica хоть что-то значит для кого-то, кроме местных Юстициаров, но связи с Элкхтхкха мы, по крайней мере, сожгли... —      Духи, Вам так надо припомнить? — Аризу фыркнула, вяло отмахнувшись, — Потом поехидничать успеем, у меня есть дела куда серьëзнее. —      Так у меня тоже они есть, и я пришёл аккурат их и обсудить. —      Что, даже без вина, о делах, беседовать будем? — будто бы обиженно, процедила Аризу. —      Вы хотите споить своего воспитанника? —      А воспитанник хочет спиться, или выпить, и обсудить всё как есть, без рабочих рамок?.. —      Разливайте, са.

***

—      Нелегальных мигрантов становится подозрительно много. Если бы не Пакт Префектур, было бы куда проще понять, что творится в этом всеми Кхайбэ забытом месте. —      Так все давно идут на Юг. Все торгаши сосредоточились в городах Цинми и Лэгуань — порты. —      Род Хэнцзы, доминирующий над портами Цинми и Лэгуань, самым бесстыдным образом заигрывал с Грифони и Авэс, почти что напрямую приглашая их на высокие должности в городе... —      Их регулярно посещают Люпус, не только "пернатые". Хэнцзы состоит из низкородных Тригонкалвес — это даже не Род, просто небольшое фамильное объединение. Им нет толку печься от таких вещах, покуда монета есть, а она будет большой, с туристов, и с целого зарубежного рынка. Их роль невелика, в этих вопросах. —      Суть не в этом — всё коррумпированно. Нужны решительные действия. Необходима единая территория, иначе этой стране суждено скоро погибнуть в гражданской войне! —      Байлонг, ты головой ударился? Какая ещё гражданская война, какая коррупция — это обычные рыночные отношения! Для чего отказываться от зарубежных взаимодействий, если для Исёль-Ута это прямая выгода? —      Потому что нет единой власти, когда её присутствие необходимо. Рынок превратится в вакханалию, если вся страна поделена меж Родами, а Корона — просто красивый кабинет с секретарями в дорогой одежде. —      От принца такое слышать, как минимум, странно. Но я не считаю, что Корона это просто "безделушка" — власть твоей семьи и тебя не фигуральна и не символическая. Са, есть Синод, есть Рода, есть Тайный Совет с Иерархами Родов и представителями Синода — но без Короны, вся система была бы бесполезна. Корона и есть самый главный элемент во власти Исёль-Ута! —      А это настолько хорошая система? Корона нужна только потому, что она её часть, а не потому что она что-то формирует. Тайный Совет принимает решения, а Корона автономии не имеет. Положение королевства, казалось бы, улучшалось. Усилился приток иностранной валюты и товаров – Исёль-Ута укрепил своё положение на международной арене. Но многие видели реальную картину: экономическая система, со времëн начала деятельности Торгового Анклава, что и без того была крайне шаткой, теперь — превратилась в «пороховую бочку». С появлением на полуострове изобилия иностранцев, взаимосвязь с появлением шпионажа и утечек данных не уловить было невозможно...

Всё шло спокойно, откровенно хорошо, но все понимали — это затишье перед бурей.

—      Род Цзянмай контролирует полностью весь произведственный сектор. Их подчинение государству лишь формальное. Их территория, весь Север — уже как независимое государство. —      Возможно, удастся надавить на них через Дайбуцу — они фанатично преданы Короне. Если продукция Цзянмай будет подвергнута запрету к реализации за рубежом, то это больно ударит им по кошельку. —      Им принадлежит не менее семидесяти процентов предприятий Востока. Кто из них работает непосредственно с местными? Неминуема инфляция, едва Дайбуцу попытаются ввести ценз. К тому же, они могут просто продать выработку Моркольче… —      У них, и у Дайбуцу, давняя вражда с Ооками, cтарейший Род Севера — отшельники и консерваторы, индифферентные ко всему, пока кто-то не гадит на их земле. Давно точеный зуб на Ооками — держит их обоих в узде уже столько лет. —      Ма, откуда всё это появилось, по какой причине все Рода вообще пришли к такой власти, кто это допустил — это всё чем не доказательство того, что Корона ничего не может? —      Что, тогда, нужно возродить начинания Тёхэна? Он же и пытался создать унитарное государство, и впустил Элкхтхкха на наши земли, чтобы те ему поспособствовали. Одна лишь мысль, одно слово — вгоняли в панический страх. Воспоминания вспыхивали, одно за другим. Зал, залитый кровью. Разорванные на части и перемолотые тела. Реки крови и полыхающие проклятым огнём картины, стены, потолок, люди. Обезображенные малефикары-культисты, мёртвое тело, ставшее сосудом для хтонического отродья, что нависало над Байлонгом, готовое испепелить и его... —      Это можно сделать с помощью наших собственных людей. Ооками способны на это.

***

Поздний вечер. Тихое гудение ветра меж полупустых переулков, далëкий гул сиплых голосов возвращавшихся домой рабочих и крестьян, гремящие дорогими амулетами лощëные повозки и кареты бояр, проезжающие через широкую площадь, смена караула — полчище матëрых громил с самым печальным и меланхоличным видом сдавали пост, и тут же, будто бы рождëнные заново, летели в сторону ближайшего кабака. Сквозь вереницы жаждущих отдыха Исёль-Утцев всех мастей — нëсся странный и крайне звучный слух о какой-то сложной махинации, которую затевала августейшая семья. Никто не знал, что именно — но поговаривали, что это должно быть нечто всеобъемлющее, грандиозное — в духе самого царя Ракпонмыанга, в «золотую эпоху» его правления. Кто пустил такую басню по свету, правда — тоже никто не знал даже близко. Крытая невзрачной парусиной повозка стремительно ехала по просëлочной дороге, не жалея ни колëс, ни сил уже подстароватой лошади в упряжи. Вместо какой-либо кабины — лишь пара простых опор, плотная ткань и канатные подвязки, внутри — пара бурдюков с водой, водкой, рисовые лепëшки, пуховая подушка, одеяло, и громадный, изукрашенный сундук, увешанный тауматургическими замками, придуманными и изготовленными ещё при царе Тхуане лично. Этим сундуком — когда-то ещë он сам, а затем, когда его сыну исполнилось четырнадцать, бесценный контейнер тут же перешëл в его владение, затем, к Байлонгу.

Сёнг-Ил всегда говорил, что этот ящик — образец того, каким всегда должен быть разум царя: «надëжно заперт, никем не изведан, впечатляет смотрящего, и внутри — жизнь Исёль-Утского Царства».

—      Объяснял мне мораль на ящике, — полушëпотом, поиронизовал Байлонг, сидя в позе лотоса возле пресловутого отцовского наследия, — А что внутри, так никто и не понял... Байлонг с минуту выглядывался в резьбу замков, и вдруг засмеялся, пару раз стукнув по крышке; извозчик невольно дëрнулся, взглядом — на принца, но моментально отвернулся, ни то в смущении, ни то в страхе. —      Мой любимый анекдот... Одетый в бурый, старый балахон — Байлонг несколько часов ехал по будто бы бескрайним пустынным дорогам до владений Северных Родов, старательно удерживал в голове десятки планов, идей и манифестов, пытаясь соорудить из них что-то, что сможет заинтересовать Старейшин Ооками хоть на пару мгновений. Сотни лет, если не тысячелетий независимости Родов от августейшей семьи он хотел каким-то образом прервать сегодня — и какими соблазнительными бы ни были такие амбиции, он понимал, что подписывает себе смертный приговор. Понимал, что его план — не просто самодурство или идиотизм, но откровенное помешательство, граничащее с тотальным безумием…

Но он мог сработать. Это единственный шанс добиться того, чем Байлонг грезил уже долгие годы — план, который навсегда изменит историю Исёль-Утского Царства, а если он сумеет, то, однажды — даже Исёль-Утской Империи.

***

—      Ооками желают только одного — чтобы их территория оставалась нетронутой любыми «чужаками». Чандао и Икигай ведомы только деньгами и бизнесом. Шикигами — хотят освобождения от любого влияния Центра, в частности от Дайбуцу. Твоим союзником могут стать Курокамэ — их легко повернуть против Чжэн’шу, с их «грязной» индустрией и постоянной экспансией. —      Шикигами выйдут на поддержку моей инициативы только если они получат государственные гранты и послабления налогов. Возможно предоставить Шикигами ту самую свободу от Центра, ничего лично не тер~! —      Их душит Торговый Анклав, чья система, при том, более чем удобна Чандао и Шикигами. Но безопасность «наблюдателей» Анклава — никогда не была нашей ответственностью, и невозможно будет найти какие-либо фактические связи меж нами и их «исчезновением», даже если будет расследование. Таким образом, три Рода смогут встать на нашу сторону — Ооками получат желаемую ими безопасность от воздействий извне, Шикигами — долгожданную возможность к развитию, а Дайбуцу — всегда на стороне Короны, так или иначе. —      И после этого — Чандао и Шикигами пойдут на уступки? Просто запугать агентов Анклава, чтобы они не могли работать на севере?.. —      Без деятельности Анклава, который может направить «миротворцев» с любым предлогом, ничто больше не будет связывать руки Северу. Чандао не смогут более поддерживать свою монополию на рудный сырец, нефть и газ. И нам более ничто не будет мешать еë попросту «экспроприировать» в государство, на законных основаниях, а Шикигами не захотят продолжать борьбу — поддержка спонсоров за рубежом будет продожаться только при шансе деэскалации, и мы способны напрямую предоставить таковую гарантию. —      Они бы захватили весь Север — будь они солдаты, а не дипломатическая машина. Но речь идёт не о деприватизации, не об экспансии Короны. Я хочу предложить метод сосуществования, а не начать гражданскую войну. —      Едва только производственные мощности, связи и точки сбыта Чандао и Икигай окажутся в нашем распоряжении — война будет неминуема сама по себе. Едва объединим Север, следом — вычистим Юг от «пернатых» и от «шавок», и начнëм реформу армии, профессиональные солдаты придут на смену разношëрстному ополчению и кичащимся титулами дворянским молокососам. —      Ма... Это весьма агресс~? —      Дальше — реформа земской власти, создадим единый парламент на месте одержимых властью склочных идиотов, и каждый Род будет работать сообща, на благо Царства. Миен-му пойдут за нами так или иначе — они явно предпочтут национализированный сектор, со стабильной квотой и поддержкой государства ветреному иностранному патронажу без гарантий, и на одной лишь удаче, больше похожий на примитивный бартер, чем на настоящий свободный рынок, каким они так безнадёжно грезят. —      Род Мен-ру это сектанты-элитисты на обеспечении своей постоянно растущей "паствы", под личиной Рода. Экономическая анархия Юга наращивает количество прихожан, и они будут защищать свои интересы любой ценой. А Род Ханамару — равно что их личное бюро разведки, с фальшивыми сметами и учётными описями. Последнее, что Родам Мен-ру и Ханамару нужно, это рука государства в их делах. —      Йян'та-о, но если мы предложим Мен-ру легализацию, где у них будут "нестрогие рамки" — они сбегут нам под крыло без промедления. Они не откажутся, а мы будем поручать им логистику определённых "госзаказов"… —      Тебе виднее, Йесод. Рука плавно соскользнула с пергамента. Грифель, скрежетнув по старой, холëной бумаге дневника, тихо упал на дощатый поддон повозки. Мерные щелчки, один за другим — дневник сомкнулся сам собой, и маленький механический замок в дублëной обложке провернулся на несколько оборотов, стиснув книжку накрепко. Едва заметный скрежет натянувшихся пружин под кожаной обложкой — словно бы дневник самостоятельно готовился к долгой и изнурительной дипломатической миссии, пока его хозяин стремительно проваливался в сон. Казалось, будто бы тело спящего, но вечно беспокойного принца скрипело теми же невидимыми, внутренними пружинами — полусогнувшись в дрëме себе на ноги и крепко обхватив колени руками, он чем-то напоминал заводного игрушечного солдатика, который тут же выпрямится, едва щëлкнет некий рычажок...

Полусонный оклик кучера, грохот колëс о дорожный щебень и грязь утих. Морозный таëжный сквозняк развевал парусину покрытия повозки, впиваясь в непокрытое лицо Байлонга, кое-как, но проснувшегося — в поисках грифеля и дневника.

—      Мать-земля да проложит дорогу, господарь — мы прибыли на земли Рода Ооками, город Танчжоу. Встречающая делегация должна встретить Вас у ворот Соборных Палат. За Вами выедет слеующая повозка к утру. Давно знакомый провожатый в кафтане с настолько незнакомыми чëрно-золотыми рукавами принялся за рапорт сразу из земного поклона, и, в одну руку, параллельно разгружал немногочисленный скарб Байлонга. —      Йян’та. Можешь быть свободен. Плата за извоз — на поддоне повозки, в мешке. Не пропустишь. —      Моя благодарность, господарь. Йесод помешкал ещë пару мгновений, будто бы от внезапного зуда по телу – в глазах его читалась умело скрытая, но замеченная Байлонгом лично, тревога. —      Ты хочешь что-то спросить, Йесод? —      Почему Вы отказались от сопровождения, от стражи — даже от простейших проводников, господарь Байлонг? Разве это не опасно? Тот медленно кивнул, протирая глаза и щурясь с непривычки на вездесущий морозный ветер. Ему было не впервой бывать на Севере — но со времëн своего детства и инаугурации, он был тут всего раза два. Блестящие маленькие сугробы всегда кололи ему взгляд — привычка Байлонга регулярно сидеть в полумраке всегда припоминала о себе, а в таких регионах — особенно. —      Да, опасно. Но так Ооками будут слушать меня куда внимательнее. Они никогда не любили роскошные кортежи царской династии — «слишком много пафоса и шума». —      Но зачем отказываться от простейшей безопасности, ради дипломатического хода «наудачу»? — как-то ехидно, будто бы с неким замыслом на уме, процедил Йесод, — Мы не сможем помочь Вам, господарь, если что-то случится. —      Не хочу платить сверх извоза, о’ма са. Оба рассмеялись, будто закадычные друзья-коллеги — с невидимой стеной рабочей субординации всегда меж ними. —      Синоду не обязательно знать обо мне всë, Йесод, — ехидно ответил Байлонг, — Политика — она, как женское очарование. Всегда должна быть какая-то загадка и тайна, чтобы всë работало как надо. Тебе ли не знать об этом? —      Я работник другого круга, не казанова, господарь, — отмахнулся Йесод, — Перевозки, логистика, защита тонкой информации. —      Профдеформации сыпятся с плечей, отряхнись, — хитро оскалившись, отшутился Байлонг, —Работать, ты, должен, а не работа — тебя, отрабатывать. —      Разумеется, господарь. Байлонг замолк на пару-другую мгновений. Бурая шерстяная хламида уже успела слегка покрыться снегом. Прозаическая пауза затянулась, и его взгляд уже осматривал окрестности — вдруг, в пол-оборота, со странной искрой в глазах, обратился к Йесод снова. —      Я знаю, что ты хочешь сказать. Что не мне — говорить о таком, сопляку, которого сразило его же шило в заднице, йян’та но ка? —      Скажу неправильно — голову, мне, снесут, на эшафоте, са? — аккуратно огрызнулся Йесод. —      Если только совсем неправильно. —      Моя прямая профессия это вытирать дерьмо за тобой, и делать так, чтоб об него никто не споткнулся, — меланхолично, но как и всегда язвительно протянул внештатный агент Хван-Хавон и Репентициар, — Мы, считай, в одной академии учились с твоим отцом, и я знал лично, какие проблемы ты мог от него унаследовать. И я прекрасно их все вижу, до одной. Это – насколько, неправильно будет? Несколько быстрых движений — из-под рукава мужчины просунулся маленький гидравлический привод с сигаретой. Подпалив от него же и закурив — Йесод ещё немного потянул паузу, словно пытаясь как можно сильнее нагнести атмосферы. —      Угостишь? —      Ты прекрасно знаешь мой ответ на вопрос. —      Если кто спросит, сигареты сам нашёл? —      Всё верно, господарь.

***

—      Никогда не думал, что бы было, если бы ты остался при Хван-Хавон? Если бы тебя не направили в Репентициары? —      Ты, вот, скажи — с чего со мной на такие разговоры потянуло? Ты знаешь, что нам не положено говорить о жизни до Суда Синода. —      На Севере — холода очень въедливые и бескомпромисные. Прямо как Хван-Хавон. Неспроста этот регион считается родиной нынешней ячейки… —      Конечно. Ну а твой, друг мой, случай — какой, кроме патологической клоунады? Лян, у твоего отца так же, как он ещё Сквайром был, при Архиепископе Чжуан-Го, всë было. Он так его зашутил один раз — до десяти внеочередных нарядов. Через год уже находился под анафемой. Потому я вообще и говорю это, раз за разом, тебе. Я не хочу, чтобы тебе встретился Чжуан-Го. —      Неплохо ты ударился — об лошадь-то, раз такие вещи вспомнил… —      Время допускает, да и делегация не торопится, энн’ка но дэ?..

***

Байлонг, почти впиваясь пальцами в бокал вина, бормотал сквозь зубы невразумительные причитания. —      Мне страшно представить, где они пропадают на этот раз, придурки великовозрастные. Опять взбрело что-то политическое в голову — а потом, мы испаряемся на месяц. Ходи, потом, по всему дворцу... —      Как бы кто-то из «наших» не испарился, после очередной твоей эскапады. Знаешь, как, потом, у Юстициаров отбивать право на жизнь весело? —      Я уже много лет с ними не вожусь. Правда. —      На кой тебе изначально надо было, вообще? У Синода лично и то проще прощения попросить, чем с ними за косой взгяд объясниться. —      Надо было. —      Что, блять, надо было?... Тебе еë было не вернуть. —      Кого, право на индульгенции? —      Разумеется – ты же ту девчушку с Дужедумы, и её "вазончик" у аббата выпрашивал! Не усердствуй так, истину в бокале не найдёшь. В ответ на это, Байлонг разом потупил взгляд в стол, а после принялся разливать вино самостоятельно, заполнив бокал почти до края. —      У меня слишком много поводов для мигрени вокруг. Дар раскрывается, мать, как орёл над полёвкой, кружится, ещё эта Signa Inani, и Аккум, какой-то... Я если где истину сейчас и найду, так в бокале, полном. —      А ты всё шутки шутишь, — Аризу глубоко вздохнула, — Ты знаешь, какой именно? —      Если б я, хоть, знал, какой — может, стал бы хоть немного меньше тревожиться. На меня и так Хесэд напал недавно, без предупреждения. Значит, мощное что-то, о чём все слышали... Байлонг замолчал и провалился в мысли, будто бы в попытках прочитать что-то наталкивающее на решение на щербинах лакированного стола. Стук когтя по поверхности, тихое, прозаическое мычание — Аризу, словно бы в солидарности, пригубила ещë пару глотков красного вина, которое её гостю почему-то вдруг показалось совсем пресным... —      Это сухое, что ль? —      Полусухое, бестолочь — у тебя язык скоро отвалится, столько браги молоть. —      Растерял сноровку — видать, старею… Он покрутил бокал под светом свечей с усмешкой, разглядывая тона алого в бликах. —      Мне не нравится всë это. У меня зреет прям перед носом невесть, что. А мать даже объяснять ничего не хочет. Я не хочу быть тауматургом, мне ничего этого не нужно..! —      Ма-а, ясно дело, — выпалила Аврафета, тут же зычно загоготав, — Но ты её копия. Она тоже не по желанию начала. Мы все вынуждены. В Исёль-Ута, тауматурги должны стараться ради выживания, а не ради просветления. —      Обучение ради того, чтобы жить было проще? — Байлонг покривил лицом, — Какая интересная идея. Са, может, Венцеславу расскажем — а то он так старается жизнь тауматургов в кошмар превратить, целое Министерство для этого построил. —      Ма, ты чешуëй покроешься скоро, с твоей любовью к этим пшекам! Лицо Байлонга стало серьëзнее, и взгляд устремился будто куда-то вдаль, сквозь стены и за горизонт. Продолжать эту тему становилось всё труднее, а желания становилось всё меньше. Лëгкий треск половиц за дверью отвлëк обоих — но, как оказалось, ничего важного. После тревожной паузы, Байлонг попытался вернуться в колею. —      И с чего бы это "любовь"? Я учился в Дужедуме. Что в Серпенти не так? —      Иди спроси, чего не так, мне мозг не полощи, только! — раздражëнно прожужжала Аризу, — Тебе лучше всех знать, как там с женщинами обращаются, лично видел. —      Звучало, как сочувствие. У Вас была любовница-Серпенти? —      Ма, значит – она любовница была твоя, всë-таки? Я пару раз думала, что ты эту девчушку заранее «приобрёл» по существу, а потом и пошёл верёвки, из своего гвардейца, вить... —      Блять, разумеется нет! — он резко поставил бокал на стол и заметно побагровел в лице, — Я, конечно, не святой, но и не гадина какая, до такой степени! —      Привычка себя обманывать у тебя по сей день сильная, смотрю, — саркастично прожужжала Аврафета, — Если с девчушкой не вышло, то само само собой ты бы решил~ —      Я не поэтому с ней водился, блять, хватит эту гадость мне на уши вешать! — почти прорычал Байлонг, невольно оглядывая анатомические схемы и записи на стенах, — Влодек нас обоих наебал, и я не смог её просто оставить там, хотел хоть чем-то помочь. Лучше б я не был таким мягкотелым, и просто привёл бы этого мудака силком, под суд Синода, когда был шанс. Нет же, побоялся это насекомое... Он бы сломался моментально, едва только бы к Юстициарам привели. —      И не говори — он действительно выродок, каких поискать... Но голова у тебя из правильного места, Байлонг, если ты умеешь удерживаться от ненужного насилия. Это не слабость. Но вот сначала головкой сначала думать, а потом, только, головой — это всё ещё для тебя проблема насущная. Даже если это не ради "женского" внимания. Покои Аризу, с их обстановкой, академичностью её духа, как-то напомнилии о старых годах обучения в Моркольче. Запах благовоний: розы, можжевельник, лаванда, сандал, сосновая хвоя — в палисадниках при Министерстве в Дужедуме этот запах пронизывал будто каждый порыв ветра и каждый сквозняк. Тихий плеск недавно заваренного прекурсора в колбе вдали комнаты — редкие пузырьки воздуха иногда заставляли возгоночный фильтр издавать звуки, похожие на птичье пение. Сквозняк с чуть приоткрытой оконной ставни ворошил листы античных гримуаров, разложенных в ряд по столу — от них всë ещë шли слабые алые искры, работа была закончена совсем недавно. Глухой стук воска с подсвечника, казалось, отбивал какой-то незайтеливый ритм...

Приятная ностальгия и меланхолия перемешивались с чувством навязчивой тупой боли за грудиной, о которой никогда не хотелось думать, но какую вновь пришлось заметить.

—      Вы про Цукуëми-то рассказывать мне собираетесь? — неожиданно выпалил Байлонг, с пристальным, жгучим взглядом, — И про Алый Венец? —      А Вы — про Союз Первой Крови? — тут же парировала Аризу, — И про Дом Ичиботсу? Наступила краткая пауза, которая сама по себе уже была отличным ответом. —      Если я не узнаю про династию Рода Оробаси больше — нет толку от любой этой науки. Мне нужно узнать хотя бы что-нибудь полезное. —      Цукуëми — со жреческой епархии, Род Дао'цзы, не Оробаси. Нечего чужими делами голову забивать. У тебя от прошлого моего «выступления» голова с трудом в порядок пришла. —      А если на меня кто-то из них выйдет, са? — тут же новострился Байлонг, — Если на меня Инквизиторы, синодские, охоту откроют?!.. —      Да что ж ты панику раньше времени разводишь, Кхайбэ да, — совершенно не убеждëнная, раздражëнно отмахнулась Аризу, — Я знаю про риски, у тебя их не так много! Она вновь потянулась к бокалу — но вдруг остановилась на полпути, в глазах — шок, смешанный с восхищением, тревогой, ужасом. Взлетела с места и одержимо закружилась по комнате, что-то жужжа себе под нос, словно голодный комар в летнюю ночь; её воспитанник и нынешний собутыльник терпеливо ждал, пока реконструкция еë личной боли от хитиновых кровососов окончится — и смиренно наблюдал за нервным припадком, бросая колкие, ехидные взгляды...

Вдруг, Аризу обернулась, и, в три малых прыжка подскочила почти под нос откровенно подиспугавшегося с такого выпада Байлонга, с обезумевшими глазами.

—      Основные физические проявления тауматургической эманации при латентном духовном ядре у индивида — быстро! —      Тьфу, дифференцируйте, — он запнулся и вдруг поëжился, — Как будто снова на лекции... Страшно. —      Мортерегимения! — не унималась будто обезумевшаяя Аризу, — Быстрей, быстрей! —      И правда, как на лекции — аж протрезвел разом… — с побледневшим лицом, обронил Байлонг, — Почему «умертвия»-то? Са, допустим... Он, впопыхах собирая мысли и сетуя на зазря потраченное вино, не считая ощущения небольшого, освежающего инфаркта от очень ярких ассоциаций со врëмен учëбы при лектории Министерства — принялся спешно вспоминать азы теоретической тауматургии, что она никогда особо не любил, из-за моментального обострения мигрени. Настолько, что порой всерьëз начинал задумывалться, нет ли у него аллергии на теорию тауматургии. Зная не по наслышке натуру их методов, тогдашнего лектората, такая аллергия — у него вполне могла появиться. Эти профдеформации хоть были уже давно привычны — но иногда, он как-то раздражал ими сама себя, этой «сухостью и техничностью». Он нередко ощущал почти что физическую боль, едва заученные, привычные «диктовки» оканчивались — как будто бы человечность, вырванная с корнем, спешно пришивалась обратно, на голую, саднящую и истерзанную академической муштрой, плоть... —      Уплотнение персонального est-поля… —      Это шутка такая? — тут же прервала его Аризу, — У меня есть est-сенсор с собой всегда, за поясом? Мы не гестапо Вэспертилис. —      Зная Вас — эту бандуру вполне могли с собой таскать, чисто покоя ради. —      Ма-а… — она звонко хохотнула, — Тут не поспоришь. Йян’та, вспоминай! —      Аномальный рост смертности в популяциях всех живых особей, по месту фактического жительства и личной деятельности индивида… —      Са… Аризу задумалась, на еë лице читалось напряжение, будто она пыталась в уме перемножить два пятизначных числа. —      Есть. Когда ты только родился — резко понеслись катастрофы, будто беспричинные, и всегда где-то недалеко. А когда четырнадцать стукнуло — пожар. —      Мы про тот самый пожар?.. —      Сам знаешь — мы оба причастны. Дальше! Напряжëнная пауза — в которой, казалось, можно было отчëтливо расслышать гипертонию обоих. —      Эффект нарративной конвергенции… Когда резко кажется, что появилось то, чего не могло быть, са? —      С уточнением, что все видят это "нечто" объективно, и одно и то же. С детства, в жизни всë крайне сильно поменялось. Он был куда слабее, куда вспыльчивей, а Сёнг-Ил — был для него попросту обмудком, которого не заботило ничто, кроме собственной работы. И вот — явился на свет Байлонг взрослый. Прошлые обиды почему-то стали такой нелепостью, мелочью, и неистощимая жажда мести Сёнг-Ил, во что бы то ни стало — растворилась. Когда перед его глазами тот самый «обмудок», будто с любовью в каждом вздохе, впервые встретил и мягко обнял рыдавшего и бормотавшего себе под нос, с искренней, полной сочувствия и боли улыбкой в ответ на его отчаянные мольбы простить его, хоть и сам не знал, за что именно, когда Байлонг достиг своих четырнадцати — он впервые увидел настоящие сильные эмоции, боль, тревогу, непонимание... В тот момент — Байлонг отчëтливо увидел, как потускнели краски мира вокруг. Насколько он стал неспособен понимать нормальные, человеческие эмоции и нужды. Что он должен был, самолично, что-то изменить — это понимание намертво впилось в разум, в душу. Должен — оградиться от Сёнг-Ил, от Мияко, их влияния, и чьего-либо ещё, от попыток обратить себя в копию кого-либо ещё, механичную, обесчеловеченную и забитую иллюзию «идеала Исёль-Утца», или чьей-то игрушки, вместо зрелого, здорового человека...

Он обернулся к Аризу. Ощущение влаги в глазах раздражало еë — но он не мог понять, почему. Запах благовоний отчего-то показался невзрачным и прогорклым.

—      Ты в порядке? —      Мелочи, не нужно сейчас об этом. —      Ещë что-то? —      Ма-а… Патологическая тяга к рискам. И, проявление устойчивой увлечëнности к дисциплинам с такой оскрашенностью... Байлонг резко, как по щелчку, вышел из состояния «живого справочника» — и, скрипнув зубами, чëртыхнулся, будто собственный разум врезался обратно в тело. Раздалась еле слышная, усталая усмешка с толикой горькой иронии со стороны Аризу — но звучала как будто далеко, не здесь вовсе... —      Как твой педагог, скажу — да, всë есть… —      А как мы это проморгали? Он осел в кресле, с тяжким вздохом. В лице, как будто бы за мгновение осунувшемся — было сложно узнать того же бойкого и неутомимого парня. В почти торжественном молчании, он разливал ещë два бокала, и как бутылка опустела — от неловкого движения, со звоном рухнула ничком на стол. —      Да ты напророчил по сути, не больше! — выпалила Аризу на выдохе, отчего это прозвучало как истерический крик, — Многие пересечения случайны. —      Но явно ж не зря про всё это вспомнилось. Нет, нет... Великие Духи — я не переживу встречу с ними!… —      Ты уже пережил больше, чем они могли в жизни. Но надо будет вернуться к корням, чтобы действительно... Ты знаешь. —      С учётом, что речь о воплощении "незнания", это почти что смешно... — Байлонг был на волоске от слëз, — Я просто хочу жить нормально, как, сука, человек!... А не~! —      Тише, тише — всё в порядке будет, успокойся! Ты сильный, умный, ты спокойно сможешь это пережить! —      Да не при чём здесь ум!.. Тут дело в шансе полностью просрать всё – и он ни для кого не нулевой. Против этого нет защиты, нет надёжных методов противодействия!.. Потеря всего человеческого – это то, что может и нас с тобой хлопнуть, если зазеваемся. —      Если столько бухать, само собой, — Байлонг слегка пнул стул с Аризу, но небольшой искренний смешок всё-таки обронив, — Но а что делать? —      Да ничего... Са. Я сделаю всё правильно на этот раз. Я не проебу этот шанс.