Operae Veterrimarus, Mendacis

Момент пика ярости своей начальницы, наконец миновал Байлонга, и он предположил, что шансы выжить пока что становятся более надёжными. Список заданий, в конце концов, сократился до лишь одного, финального пункта – предоставить прогнанный через редактуру и вёрстку правовой кодекс, ещё один из около полутора тысяч таких…

За последние пару месяцев. Ситуация, ему, как Исёль-Утцу — была до смешного знакомой.

—      Что мне предстоит увидеть, госпожа? —      Ничего особенно необычного. Полчище высших чинов Инферно, которые будут следить за каждым твоим движением. Принцу не привыкать к подобному.

Байлонг издал странный звук, похожий на отчаянный писк – пока Гея уже торопливо шла вперёд к очередному порталу.

По ту сторону – зал, в центре которого находился огромный стол из эбонитового дерева; по поверхности – вереницы маленьких золотистых искр, едва они оборачивались вокруг ладоней каждого из заседающих – появлялись чашки с напитками, газеты, сигары и разнообразные файлы и ворохи документы. По прибытии Байлонга – сильнейшие Хтонии и Фервиды из известных, устремили взоры на двоих. Во главе стола – четыре пугающе огромных сиденья в ряд, и четверо Старших Советников: Хтон, Кронос, Сирис, Аттар, и вокруг – парламентарии Огненных Палат Республики Шеол. От одного лишь их присутствия – сердце юноши будто бы сжалось в тисках…

Сегодня, Ба'эл-Шеддим – на собрании не присутствовал. Точнее, кто мог бы быть на месте под этим именем, было неясно.

—      Omnes hic salutamus, – Гея обернулась в реверансе, – Grandis honor. —      Et quis est iste infirmus apud te, Marcionissa? – процедила Аттар, – Dignum existimas eum communioni nostrae adesse? —      Egregius puer ipsem est, vere. Obsecro, eius ineptiae ignosce. — Vere? – вдруг раздался крайне звонкий, полный наглости голос Хтона, – Quid tanta fiducia? Aliquid personae cum eo? Неестественно сухощавый, и огромного роста. Словно бы лоснящееся, андрогинное лицо, украшенное множеством шрамов и глаз-бусин. На голове — острые, высокие рога...

Каждый из менявшихся его образов почему-то был тоже знакомым. Словно бы Байлонг уже знал все из них, и очень давно, но как-то совсем иначе.

—      Ipse unus ex. Non subagigem discipulos meos — dissimiles vobis. —      Dictum et factum, et nullum tumultum! – загрохотал рокот речи Кроноса, – Non est locus ad inuiriam scripta verba – haec fabula perfectio erit summa dependentia. —      Meam culpam subicio. Me excuso. —      Prorsus! – гордо воскликнул выскочка, после чего столкнулся с пылающим яростью взглядом Геи и Аттар, словно в солидарности. Жестом продемонстрировав непонимание, в чём была проблема, и сделал ли он что-то не так – Байлонг вдруг поморщился в лице, получив тычок по виску от Геи , которая, всё это время, лишь как-то загадочно улыбалась, даже, похоже, не шевелясь...

Единственный вывод, какой мог сделать принц на чужбине — стоило промолчать, и не привлекать к себе никакого внимания.

—      Da iam codex, damnare, – тихо прорычала Аттар, – Idque tat nunc liberum esse.

***

Гея всучила юноше небольшую сферу, полную шевелящихся сгустков белого, дымящегося нечто – они безостановочно носились внутри, и стремительно меняли форму, отчего сфера заметно вибрировала... —      Itaque, ты очень хорошо потрудился за эти два дня, мальчик. Я приятно удивлена твоей расторопностью. Все эти деньги – полностью заслужены. —      М-ма... Сколько здесь? —      Здесь – двести тысяч Igna. —      Я действительно настолько хорошо работал? — Байлонга словно бы хватил сердечный приступ, — За что такие д-деньги?.. —      Мальчик, ты два дня без передышки обслуживал самых знатных особ Геенны – чему ты удивляешься? Иди, отдыхай – а эти деньги тебе пригодятся.

***

Уже свободный от рабочих обязанностей – Байлонг размышлял, что делать с такими деньгами. Выбор был огромным – и оттого, не удавалось выбрать даже чего-то одного. И, принял, в итоге, единственное разумное, для молодого парня, решение...

Отправился прямиком в питейную.

Поблизости – не было ни одной интересной. Решил спросить кого-нибудь из прохожих, и все, как один – говорили лишь про "Sanguia Nigrae", ликёр, лучший из лучших, который подавали лишь в одной месте — "Risus Daemonia", единственное злачное заведение с репутацией, как у царского двора и прибежища всего аморального одновременно. Одно располагалось в Regio Aura – центр Города Дит, и, как не удивительно, в Бездне располагалось второе, из двух всего...

Почему их было всего два, и почему второе было в «глубинке» — не получалось даже предположить.

Очередное краткое путешествие через портал – и перед глазами возникли очертания самого грандиозного злачного места в жизни Байлонга. Тысячи разноцветных огней, вереница массивных веранд, полных восхитительных украшений и растений, куда больше похожих на земные, но всё ещё слишком мистических... Одними из таких — оказались, с виду почти обычные розы, с массивными, пышными бутонами в переливах жжёного пурпура и насыщенно-алого на каждом бархатном лепестке. И возле каждого третьего куста стояла небольшая табличка: "Если кто-то из вас поднимет свой хер в сторону наших цветов – у вас не станет хера. Садовники цветы поливают и так прекрасно". Угрожающая надпись дополнялась внезапной переменой в форме бутонов, стоило подойти ближе — нечто белое, в частых рядах вдоль лепестков, подозрительно напоминавшее зубы, тут же показывалось на обозрение. Байлонг, по природному, и очень опасному для своей жизни, любопытству, заострил на них взгляд, скосив лицо в нервной ухмылке...

И цветы, приветливо, но весьма хищно, улыбнулись в ответ. Байлонг, тихо роняя матерщину, почти бегом направился к основному входу в Risus Daemonia.

—      Приветствую Вас, в Risus Daemonia! Я Энкиду, felixa obviam! Вы недавно в городе? Не видел Вас здесь раньше... Фервид произнёс это на чистом Исёль-Утском, что шокировало парня, не считая его сильнейшей тревоги пред всеми, кто был хоть немного похож на злосчастного привратника — или, с недавнего времени, на бутон роз. Перед ним – цербер, и этой, «трёхголовой» схожести было достаточно для появления болезненной дрожи в коленях...

Но сходство было наверняка не случайным — форма ушей, носа и даже осанка, манеры, были слишком похожи для обычного совпадения.

—      Извините за любопытство, господин — на Вратах в Бездну стоял Фервид, очень на Вас похожий... —      Заходите, не стесняйтесь – заметно окосев в лице, проигнорировал его фразу Энкиду, — мы всегда рады августейшим особам! Если у Вас есть деловые вопросы – всё расскажет владелец! Внутри – шум музыки, оглушительное веселье, массивные роскошные драпировки, мебель из шёлковой обивки, громадные рубиновые канделябры, алкоголь повсюду, куда мог упасть взгляд...

И, вдруг – кто-то выхватил Байлонга из веселящейся толпы, не успел тот и полноценно осмотреться.

Утянутый неизвестной силой сквозь коридоры, что плавились прямо под собственными неловкими, спотыкающимися шагами, пока свет плескался об искажавшиеся стены и слепил глаза – Байлонг, в конце концов, оказался в небольшом уютном помещении, где перед лицом стоял живой исполин, надменно, или, может, тревожно сверливший его взглядом...

В любом другом месте, он упирался бы головой в потолок.

Изящный пиджак, живая бутоньерка из чёрной роза, тонкие цепи вместо пуговиц – и те же три головы. Глаз – также три, и каждый сиял, подобно костру в ночи. Рога мужчины выглядели чудовищно тяжёлыми и угрожающими...

Но пристальные взгляды Байлонга в сторону рогов мужчины — вызывали очень странную, почти что сконфуженную реакцию, по не совсем понятным причинам.

—      Per gaudeo salutat. Я Регул, являюсь владельцем этого заведения. Среди Фервидов – старейшина, в Палате Общин. Я предполагаю, что у Вас есть здесь некоторые дела, не связанные с развлечениями. —      Почему такое предположение? —      Я скажу честно, – он едва заметно ухмыльнулся, – Я не верю, что такие развлечения в Вашем вкусе. И дворян, тем более иноземцев, я замечаю сразу. Никто больше так не глазеет куда попало. И, получив таким образом всё равно, что дозволение – Байлонг начал полноценную бомбардировку вопросами всего лишь парой мгновений позже. Регул смотрел на Байлонга, как смотрят на умственных инвалидов – но воздержался от язвительных комментариев, возможно, из жалости, или же умилившись. Ситуацию с привратником, дабы хотя бы провести параллель, Байлонгу пришлось объяснить...

Никто за язык не тянул, но невыносимое чувство стыда за своё поведение и страх спровоцировали выход всех более-менее недавних событий из ума на волю.

—      Это был Аргос, и его все негласно считают "ошибкой в помёте". Он обладает недостойными нравами для человека такого статуса. —      Энкиду, случайно, не родственник? Внешне чем-то очень похожи, сон'на но? —      А вот Энкиду, напротив, моя правая рука. Пусть и из другой семьи. Так зачем именно Вы здесь? —      Просто расслабиться. После нечеловечески долгих и муторных часов бумажной волокиты~! —      Надеюсь, что именно это и было мотивацией. Потому как было бы крайне неудобно, если вопрос об Аргосе как-либо снова поднялся, тем более публично — у этого будут крайне нежелательные последствия. Sic?..

И отрицать это — не было смысла, потому как "нежелательные последствия" любых вопросов касательно Аргоса, и, вероятно, о иных местных Фервидах, в формате намёка, Регул исчерпывающе объяснил.

Разговор быстро окончился — и Байлонг оказался где и был до этого, посреди зала, готовый либо «расслабляться», либо «жалеть обо всём и сразу»...

Впрочем, это он всегда умело сочетал.

***

Начал попытки он непринуждённо – перед барной стойкой, с бокалом вина. Затем, расговорившись с парочкой на соседних стульях, за стопкой виски. После – уже с барменом, с бутылкой коньяка. В конце концов, он оказался – на сиденье в укромном углу, подле одного молодого цербера, который положил глаз на парня едва ли не сразу, как тот оприходовал виски в четырёх стопках почти залпом...

***

—      Байлонг, верно? Исёль-Утцы обычно мне не по вкусу, но Вы – приятное исключение... —      Это очень милый комплимент, Игнир!.. И вдруг – оглушительный грохот ругани, сломанной мебели и порванной ткани бытия. Под металлический звон из-за завесы невесть какой реальности, целое небольшое воинство едва ли не с разбегу ворвалось в некоторую, явно чужую для них, действительность, и что им было нужно — никто сразу сказать бы не мог...

Но Игнир почему-то поёжился и попытался незаметно сбежать – но непонимающий взгляд Байлонг заставил его пристыженно застыть на месте.

—      Eypfoh haevenn khenn? – загремел искусственный голос кого-то средь вторженцев в мёртвой тишине. Никто не торопился вступать с ними в переговоры, а те – не торопились нападать. Живые машины повторили запрос, но реакции не последовало. Вдруг – Байлонг ощутил вновь чей-то пристальный взгляд, новый, но оба были совершенно разными. Один — откуда-то издали, будто исподтишка, неестественно жгучий и словно бы неизмеримо тяжёлый...

А второй — по соседству, напуганный и почему-то стыдливый.

—      Lehikana ligenov, bazemann sheanakhenu adayim notenim ett hahizedamenutt. Ekharett, kulam kann yamutu, – снова объявила разумная, крылатая машина. Байлонг был напуган, экзистенциально, переживая не объяснимую ничем аномалию – он не знал, что именно говорят вторженцы, но как-то полностью понимал – они требуют, чтобы вышел именно он. Поднялся с места, слегка дрожа, но не желая подвергать опасности всех тех, кто был здесь, зашагал с явной решимостью — принц понимал, что хоть это и не его народ, и никто его здесь не знал, но эта толпа нуждалась в ком-то, кто бы вышел вперёд и определил исход событий...

Игнир хотел было остановить его, поднял руку – но та тут же замерла в воздухе. Он сдерживал себя от чего-то, кусая губы, и с неким мучительным ожиданием смотрел удаляющемуся вслед.

—      Что вам надо? – озлобленно прошипел Байлонг, словно бы не чувствуя и толики страха. Из толпы вооружённых, разумных машин вышел – куда выше прочих, одетый в алый плащ. Так же, как и его искусственные собратья, выглядел как замысловатый, живой механизм. Его движениями были удивительно естественными — даже будто живее и пластичнее чем было бы способно обычное тело из плоти. Конечности на шарнирах, металлические птичьи ноги и крылья – и всё под толстой, неземной бронёй, почти ощутимо излучавшей некую силу...

Но была ли это какая-то магия, и насколько они были механические – было бы хорошим вопросом.

— Мудрый выбор. Я – Акзериут, начальник отряда, что пред тобой. Твоё имя – и так знаю. Я призвал тебя, ибо имеешь ценность, от Khesher Hazaman. Я предлагаю тебе – служить Братии, что вечна. И все последующие нападения с нашей стороны, будут немедленно прекращены. —      А если откажусь?.. Машина взмахнула оружием – и оно мгновенно обагрилось вспышкой рубиновых молний, поджёгших даже воздух вокруг... — Тогда, умрёшь, за один момент. Если не сейчас, то в скором времени. Убъёшь нас – придут иные. Мы и есть Время. Байлонг замолчал. Осмотрелся, мельком – тысячи пар глаз были устремлены на него. Никто из них, похоже, не боялся, напротив – на этих существ они смотрели с ненавистью, или, возможно, с какой-то завистью. У каждого здесь находящегося были личные счёты с ними – и это было легко прочесть в их глазах...

Они словно бы только и ждали некой команды к нападению, со сдержанным гневом в глазах.

— Я могу сказать кратко... — Озвучь. Байлонг вытянул руку вперёд, совершив некую пассу – сам не осознавая, какую. Единственное, что стоило сделать дальше, это готовиться к прямой конфронтации...

Среди толпы раздался оглушительный рёв.

— Vade retro, cunnuis! Вспышка – ослепительный поток болезненно-зелёного пламени взревел громче, чем даже рёв, на какой вовсе были способны разумные машины — будь то от гнева или от боли. Металлическая плоть плавилась за мгновения, обнажая внутренние механизмы – и те с треском осыпались наземь. Когда некротический огонь угас – от странных существ остался только прах... Постояльцы – взревели в радости, с остервенелым счастьем гогоча над трупами. Байлонга вознесли над толпой, чествуя его, как истинного героя средь простого люда...

Но реальность вновь затряслась, покрывшись зазубринами и искрами – и явилось вдвое больше.

В авангарде, новое механическое отродье: тианический рост, вычурная донельзя броня, и лицо, почти человеческое, посреди громоздкого тела. Четыре конечности – две клешни, тяжёлые, будто вовсе непоколебимые, и две – с позолоченными мортирами, украшенными на манер головы птичьей и львиной. Меж плечей – ложбина, со множеством отражавших свет пластин...

Что бы оно ни было, оно точно было способно взорвать всё помещение и постояльцев за секунду, если бы захотело.

—      Kolhem hitalmot mehaazhara, – неживое лицо исполина зарокотало в унисон со стрёкотом остальных вторженцев, – Sheyhaya, af achad mehem le yisrod et hayom haza. —      Nostrem cules pandites, turturillas! – взревели посетители в один голос. Началась грандиозная потасовка. Байлонга вновь кто-то схватил за руку – Игнир, виновато улыбаясь, упросил его пойти следом. Юноше не хотелось оставлять тех, с кем он так неожиданно сроднился – но бессмысленного геройства он себе позволить тоже не мог, пределов своих возможностей он не знал, не говоря даже, как и когда они бы могли сработать.

Неизвестно, удалось бы снова повторить то заклинание, а испытывать собственную удачу – было лишь себе дороже.

***

Мимо проклятых огней, зачарованных копий, ножей, клинков, взрывов, алебард, ружей – сквозь канонады и дожди из оружия, двое проскочили, к месту хоть немного более безопасному, и там, цербер выхватил из кармана какой-то очень странный ключ; прошло мгновение, и перед двоими возникли огромные врата из спиралевидных створок, что скрывали вход в пещеру – какой явно там быть до того не могло...

Игнир приложил ладонь ко вратам – и створки стремительно скрылись в толще камня. Впереди – лишь тьма. Байлонг не торопился сделать и шага, но решил – что выбора не было.

Ворота закрылись, и двоих проглотила мгла. Гнетущая тишина, биение собственного сердца, удивительно спокойное дыхание Игнира где-то неподалёку. Тревога начала стискивать разум, и вдруг – зажглись десятки огней впереди. Приятные глазу лампадки на латунных держателях – вспыхнули разноцветными искрами, оттенков всех, о каких можно было подумать...

И языки пламени словно бы кланялись двоим – в такт торопливым шагам.

Бледно-алая терракота стен пестрела разнообразием орнаментов, вытравленных на цельной породе. Там, внутри засечек, ложбин и ротонд – виднелись очень знакомые кристаллы, что сверкали, аккомпанируя блеску цветастых свечных огней...

Нигилит, мастерски обработанный, и полностью стабильный. После такой картины, насколько богатым Игнир был — Байлонг даже боялся предположить.

— Не отставай! Внутри – жилое помещение, где каждая обыденная, бытовая вещь имела вид предмета высокого искусства. Тонкая, прозрачная персиковая ткань прикрывала потолок, чуть свисая – словно в танце от робкого сквозняка невесть откуда, мерцая в свете скрытых в ячейках под потолком светильников. Множество обитых шёлком кресел и диванов выглядели мягкими даже лишь на вид – почти зазывая упасть сверху. Комнаты не имели дверей – переходы меж ними были плавными, казались единым целым...

Игнир примостился на одном из диванов – и вольготно предложил принцу сделать то же.

—      Добро пожаловать – думаю, здесь, всё же, будет поспокойнее, – чуть тише обычного произнёс он, хитро осклабившись. —      А что именно... Мы здесь делаем? —      Да что захочешь. Хтоний вдруг прильнул заметно ближе – его ладонь чуть задевала бедро, пока сам он, казалось, вовсе не замечал уже неприлично раскрасневшегося лица своего гостя… Вдруг принца согнуло в три погибели – вскрикнул от наплыва страха и стыда, и поспешно объяснился неожиданным приступом мигрени. Хтоний испуганно дёрнулся — руки по швам, будто по команде. Подняв голову – Байлонг, будто бы с нехотью, промедлением, ответил на немой вопрос о чём-то, казалось бы, вовсе не связанном...

«Неужели, опять»?

—      Слушай, хочу тебе кое-что показать... —      Это намëк? — Байлонг зычно хохотнул. —      Нет, не мой член — кое-что поменьше. Неосознанно пожав плечами в ответ, и под очень сконфуженный смешок, Игнир выхватил из кармана небольшой свёрток – содержимое сияло болезненным, каким-то сверхъестественным изумрудным заревом даже сквозь плотную ткань. Байлонг неосознанно протянул ладонь к вещице – и, к своему шоку, вся тревога вдруг прошла сама собой... —      Что ж, мне сразу показалось что ты весьма особенный, – вдруг сказал он в довесок, в странной, загадочной манере, — Видать, Эвлогии так же подумали... Внутри оказалась причудливая брошь, напоминавшая ни то бабочку, ни то мотылька. Основа была сделана из Нигилита, крупные, завораживающие крылья – из лабрадорита, изумруда и жада. Брошь была из камней и металла – но выглядела самым настоящим живым существом. Казалось, что крылья едва заметно трепетали, а искусно выполненные брюшко и усики – едва заметно подпрыгивали при каждом движении. Вдоль и поперёк исписана почти незаметным текстом – и Байлонг явно уже видел такую письменность. Он подумал немного, и в один момент осознал – это явно была письменность какой-то из народностей Имморталитас...

Это было реликвией культа Альмутт. Удивительно, что объявились Эвлогии, а не разъярённые кибар-вазир и Кланы.

—      Откуда у тебя это? —      Что ж... — Игнир тут же замялся, — Я её, э-э, нашёл. —      Я, кажется, понял, почему ты хотел поначалу свалить, — Байлонг посмотрел на нового знакомого с явной, жгучей укоризной, — Я, походу, предсказатель. —      Не смотри ты на меня так… Я просто Эвлогиев не перевариваю! —      Откуда ты взял это просто скажи, блять, уже. Не мне тебя судить, я не жандарм. —      Эти жестянки подорвали некрополь один, а я – спас оттуда вот эту вещицу. Разве это плохо? —      Да, потому что ты – патологический еблан, и стащил бесценную реликвию с потревоженной святыни богини смерти. У тебя самосохранение, часом, Эвлогии не подорвали, в довесок?.. —      Почему тебя это так волнует? Они же всё равно ничего не успели сделать, ты всех их раскидал! —      Они не меня звали, а тебя — они почему-то решили, что эта вещь у меня... Твою мать, Игнир, мы не знаем, почему им оно нужно, и даже сколько их будет! Байлонг вдруг хохотнул с собственной реплики – показалось, будто слова Мияко сорвались с губ, вместо его собственных. Он коснулся украшения — по наитию, словно бы уже запланировав возврат реликвии, и мотылёк будто бы оттаял. Каждая каменная чешуйка, лапка, крыло – зашевелились, самодельное насекомое упорхнуло куда-то вверх.

Покружилось над головой юноши, и – упало кубарем на голову, как-то тут же растворившись в ней, словно бы этой броши никогда и не было.

—      А вот это мне уже не...! Игнир не успел и закончить фразу – как на него посмотрела пара глаз, уже совершенно чужая. Воздух наполнился духом гибели, разложения и неестественного, будто бы лихорадочного жара, словно сам воздух преисполнился болью и гнилью...

Оглушительный треск старой, сухой древесины безостановочно рокотал где-то за стенами.

— Тебе прекрасно известно, что я не приемлю краж с моих святынь, Игнир. Если мой храм пал к земле, он остаётся тем же храмом, сменившим внешность. Для послушника моих клергий – ты слишком многое себе дозволяешь.

Голос был – женский, глубокий, грохочущий. Тихо гудящее марево вихрем кружилось вокруг Байлонга, что невольно стал вместилищем для чего-то извне, и чего-то за гранью понимания. Дыхание Игнира теперь обращалось в пар, а дыхание самого юноши – словно бы и вовсе лишилось тепла... —      Молю простить, превеликая госпожа Альмутт, я более никогда не совершу подобного!... Байлонг, в ответ только рассмеялся — кратко, почти неслышно, чужим голосом и по чужой воле.

—      Хватит, дитя. Ты сыграл мне на руку, предоставив реликвию тому, кто может стать моим Визирем. Lays ladahya 'ayu daghinatt didak. И, ты правда думаешь, что я поверю в такую очевидную ложь?

Игнир поднялся и отвесил земной поклон, явно в духе античном, и совсем не по своей культуре. Не-Байлонг взмахнул не своей рукой – пальцы чертили письмена и глифы, тонкая нить болезненно-жёлтого света шла вслед, будто гниющие раны, открывавшиеся на плоти реальности...

И, Игнир просто кивнул в ответ — скорее всего, лишь по наитию и из страха.

— Передай, что этот молодой человек — теперь часть двора Alkasr Alkabir Iimbiraturiat. Мои слуги были вычеркнуты из моего плана весьма нелепым образом, и теперь, доля его – заменить их... Нет. Превзойти.

—      Falyakun, –  с явной торжественностью воскликнул Игнир и резко рухнул ниц снова, – Почту за честь, о Всемилостивейшая Госпожа Альмутт!

— Hasanan. Я вас оставляю. Не буду мешать делам сердечным – или как это у вас, сейчас, принято называть?..

Байлонг внезапно рассмеялся. Сверхъестественное пламя потухло в глазах — и он рухнул наземь, бездыханный.

***

Голова нестерпимо гудела, на затылке, невесть откуда – небольшой, но очень болезненный ушиб. После краткого, но весьма эмоционального объяснения от терявшего рассудок со страху Игнира – Байлонг устало, даже как-то театрально вздохнул, рухнув на постель обратно...

Когда он оказался на постели — он не помнил. Куда делась одежда — тоже.

—      Опять ввязался во что-то... И даже не имею понятия, мэй-хак, что именно! —      Живой — уже хвала всем богам!... Как бы там ни было, Предтече Бытия не стоит перечить. Байлонг слышал это название всего пару раз в своей жизни. Один – от представителя Синодальной Инквизиции Исёль-Ута, что говорил о Предтечах как о "тлетворной, сумасбродной ереси". Второй – упоминание в одной из книг от матери. Всё, что было там сказано – это очень экспрессивные предостережения от конфронтаций с ними, любой ценой... Байлонгу почему-то стало слишком смешно — он лично присутствовал на тайном обряде Двора Эмбературиет, видел мистерию и её ужасающий результат, но даже не знал, какое имела Альмутт ко всему из этого отношение...

И, её ли вовсе Султаны, и он сам, видели — почему-то Байлонг не был уверен.

—      Ты правда ни разу не слышал о них? – Игнир покривил лицом, как академик перед деревенским мальчишкой в грязи, – Дурак, что ли? В ящик сыграешь! —      Это ты мне говоришь?..

***

Игнир провел краткий экскурс. Терминус, Альмутт, Парокриф, и Ашма-Дэва, аватары самой природы вещей, так называемые Предтечи Бытия — артефакты давно забытых верований Первого Человечества, ставшие теперь чем-то новым, и какие теперь обычно используются как архетипы — способ символически объяснить громоздкую систему экзистенциальной философии «на пальцах»...

В Имматериуме, разумеется, их роль и сила была куда более «физической», и наглядной.

Терминус – о двойственности и неоднозначности мира и всего в нём, Парокриф – о непостижимых и неисчислимых взаимосвязях всего живого и неживого, Ашма-Дэва – о неугасимой силе стремления к жизни, и Альмутт – о её закономерном конце... Многие говорят и о Пятом, Первотворце. Суеверные и менее религиозные называют его архетип Вселенной, Судьбой, или Азот – но у большинства есть сомнения в его существовании как отдельной, самоосознающей единицы. Иначе говоря, исходя из чего следует, и следует ли вовсе, считать его Предтечей. Про Шестого, Ужас, или Ба'эл-Шеддим – какого отождествляют с Энтропией как архетип, спорят, и слишком большая созависимость с архетипом Пятого только подливает масла в огонь вечных споров теоретиков... Этерий обсуждался как антитеза к Энтропии, ради попытки объяснить Имматериум и как он существует — исходя из мысли, раз есть созидательный «божественный» архетип, должен быть и разрушительный...

Но, разумеется, никто и никогда бы не смог доказать такую модель — попросту нечем.

Что до иных вещей, тесно связанных с жизнью и делами Предтеч, вроде четырёх планаров: Апокрифа, Апоптоза, Апофеоза и Апогея, остальных смежных, всегда существовавших только в контексте с Предтечами, понятий, вроде Первобытующих, Эдомитов, Старого Кабала, и пара-другая мистических трактатов по Primordia Incognita, чтобы оно ни было – обсуждались не дальше пары-другой теорий на уровне "безумной байки"… Байлонг, тем не менее, одной такой «байкой» уже вполне мог объяснить, что именно видел на собрании Султанов — отчего соблазн прийти к «очевидному» выводу был слишком велик...

Но он всё ещё не имел понятия, что на самом деле призвал Al-Fa'al во время мистерии.

—      А ты откуда про это знаешь? —      Я просто образованный. А что, не похож? Игнир хитро улыбнулся; его ладонь скользнула по бедру юноши, плавно остановившись подле таза... —      Как насчëт обсудить что-нибудь ещë? Мне кажется, у нас точно найдётся пара-другая интересных вариантов... Байлонг подавился воздухом. Щёки слегка зарделись, и напряжение в паху становилось всё более заметным с каждым мгновением настойчивых прикосновений. —      Ма... Я... Думаю, не буду против. —      Что ж, тогда не стой столбом. —      Сарэ?.. —      Ты-то уже и так раздет. Окажешь мне честь? Можешь трогать всё, что захочешь, dulcis. Возбуждение немедленно ударило в голову, руки чуть задрожали. Лицо Игнира оказалось на столь мучительно малой дистанции от губ Байлонга, сердце билось слишком громко. Он более не стал ждать и повалил цербера на подушку подле – тот опешил, но тут же хитро, почти злорадно ухмыльнулся... —      Quid, уже не терпится? Байлонг, лишившись последних капель выдержки, впился в чужие губы, ладони словно бы вонзились в крепко слаженную грудь, за пару мгновений позабыв про обозначенную Игниром одежду и флиртующую просьбу помочь её снять. Способный теперь думать точно не головой — Байлонг не хотел потерять ни одной секунды своего «исследования» зазря. —      Заткнись, и просто возьми меня. Я не могу терпеть. Я хочу тебя, прямо сейчас. —      Ух, ты~! Ut dicis, pulhcrioris!.. Одежда Игнира всё-таки полетела прочь, снятая наспех – два нагих тела прижались друг к другу. Тот оказался поверх, не успел Байлонг и моргнуть – жадные поцелуи вдоль торса, язык скользнул по груди, вдоль линии пресса сухощавого, хрупкого тела, нарочито-болезненные аккуратные укусы... Игнир больше не торопился. Каждое его движение ощущалось как тонкая грань между лаской и издëвкой — то, что Байлонг всегда знал, как вершину собственных мечтаний, и гарантию своих будущих стонов до хрипоты. Ниже — касания острых, ухоженных ногтей вдоль узла, пальцы скользнули до вершины, ловкое движение окромя головки – свободная ладонь неожиданно крепко обхватила ягодицу Байлонга – первый робкий возглас сорвался с губ. Чужие руки впились в волосы, в бессознательной попытке покончить с этой игрой... Хитрая усмешка, и какая-то тихая, полная почти детского недовольства фраза, которую Байлонг не смог расслышать – словно бы Игнир подавился собственных голосом, едва ощутил прикосновения губ и языка на головке. Дрожь в пальцах, необъяснимая немота на кончиках пальцев, казалось, будто до самых костей — Байлонг старался не просто провести привычную, знакомую прелюдию, не начать секс по наитию, с минета, но впечатлить, продемонстрировать, овладеть через каждый новый поворот головы, каждой движения кончика языка окромя граней уретры, зная, что каждая капля преякулятя на его губах — это новый, чуть гнусавящий стон Игнира, очередная секунда нетерпеливой дрожи в его ногах. Он прокусил собственные губы в попытке совладать со стоном столь громким и жадным, что стыд окроплял его рот в его же собственной крови. Чуть запрокинутая назад голова; тяжëлое, сбивчивое дыхание, и мучительный, рокочущий отзвук биения собственного сердца Байлонга, отдававшийся будто бы до самых пят… — Sic, узнаю, – промурлыкал Игнир, отстранившись на пару мгновений, – Огромный узел, длинный ствол, шире по восхождении, заострённый кончик головки... Род Оробаси, за что его так хорошо запомнили. —      А ты так всех запоминаешь, по форме члена? – едва сдерживая гогот, прожурчал Байлонг, — Или у меня, настолько запоминающийся? —      Не выëбывайся – а то "опознавательный критерий" откушу. Он вновь и вновь оказывался на грани оргазма – но момент пика каждый раз ускользал, заставляя жалобно скулить, пока член истекал смазкой, под невольные, отчаянные удары кулаков по постели. Изнемождённые, исступлённые стоны, опьянëнно-похотливый, почти плачущий взгляд – и собственное возбуждение Игнира ушло за всякую грань. Выдержка была его мучением и спасением – садистское удовольствие от доведения юноши до грани оргазма раз за разом сводило с ума, как и мучение от сдерживания своих собственных желаний...

Байлонг как-то оказался над разгорячённым телом Хтония – он не мог отдавать отчëта и своим движениям, и происходящему рядом. Член Байлонга теперь упирался меж троих, его партнёра.

—      Давно я не испытывал подобного... Я так и влюбиться могу! Байлонг посмотрел в глаза партнёру – с непониманием, смущением, будто только с полуслова осознал смысл фразы, и ответил заранее. — У меня... Есть, партнëр. — И что? — Н-но ведь... Глаза Хтония теперь стали выглядеть иначе. Вожделение – но уже совсем другое, было в них очевидным. Игнир замолк на пару мгновений, вдруг поднялся – тесное сжатые ладони, его, на чужих. В его глазах были видны неясные терзания, множество необъяснимых чувств... —      Пожалуйста, не сочти меня за легкодоступного. Я обычно никогда не тяну в постель тех, кого встретил буквально недавно – и даже по пьяни. Я не могу объяснить, ты... Чем-то очень сильно меня привлекаешь. Слишком сильно. Прежний опыт, в возрасте много младшем – был непрекращающимся ночным кошмаром. Многие чурались, а иные – притворялись, чтобы затем предать, макнуть лицом в грязь, лишь ради смеху. Чи-Шань был одним лишь исключением – но и в этом случае, с каждым днëм, он всë больше давал поводов усомниться, и Байлонг не мог понять даже, что именно так сильно его отталкивает и одновременно так крепко держит с гвардейцем…   —      С-са... Я хочу подумать. Н-немного!.. Лишь немного. —      Прости, если я давлю, Я, но если партнёр, этот, настолько много для тебя значит — то почему ты хочешь просто «подумать», и тем более, «немного»? Может, я могу помочь с этим?.. Движения, скорее интуитивные, быстро разгоняющиеся, крепкая, жадная хватка на спине, небольшая боль, тонкие нити крови вдоль лопаток, крестца, плечей, нарастающий жар во всëм теле, одержимый припадок из верениц бесконтрольных воззваний, пылких слов, поцелуев впопыхах, ревущий гул в висках. Ощущение чего-то уже не нового, но отчего-то совсем иного – молниеносно вскружило Байлонгу голову… Он жадно глотал воздух, почти задыхаясь, стоны, Игнира, почти рычащие, стук его пульса, гулом, по телу, дрожащая грудь, пальцы, что изо всех сил пытались не разорвать на части спину партнëра в приступе сексуального желания, робкие взгляды юноши, которые он обратил во пристальный взор, взявшись трясущейся рукой за его подборок – аккуратно, но твëрдо, требовательно, и с ощутимым, но необъяснимым, совсем новым для него чувством, которое как распаляло желание, так и пугало... —      Как насчëт небольшого дополнения, caris-simus? – сквозь одышку, прошипел Игнир. —      Ма… С-сэн'о мада нэ?.. —      Сюрприз. А-агх, а-а, vae~ Т-тебе понравится. Пара замысловатых движений, щелчок пальцами. Две тонкие нити, мягко сверкающие, навернули несколько петель в воздухе – эфемерные, невесомые, рухнули вниз, и – туман, вспышка, искры. Двое, из ниоткуда, рядом, на коленях – человек из Первых, и Грифони. Первый – средний возраст, крепко слаженный, русые волосы в тугой, крупной косе, ухоженные бакенбарды, строгое и будто чуть измождённое лицо, глаза – словно смертельно холодный лёд. Второй – старше, и куда больше по силе. Чëрные чешуи ног, багрянец в перьях, волосы – почти платина, и глаза – словно кипящий фосфор... —      Моё имя – Рагни, и мессир мой – Игнир, что воля его, то воля и моя, – продекламировал первый. —      Моё имя – Тибериус Юдиторис, и мессир мой – Игнир, что воля его, то воля и моя, — следом оттараторил второй. —      Т-танна, это, блять, что – рабы твои? —      Бородатый – пытался меня поработить и превратить в секс-игрушку, а птичка – наебать на подписание контракта по найму длиной в мою жизнь, – садистская искра, холодная, злобная, проскочила в его глазах, – А я человек злопамятный. Но нет – не рабы. Да и они не жалуются. —      Они, вообще, могут? —      Технически. Но они живут как в раю, и на моëм полном содержании – так что причин, им, нет. Игнир очень многое умалчивал, и не собирался размышлять о чём-то вне вопроса секса. Байлонг подумал, что лучше не спорить – не в том положении, чтоб начинать какие-либо дебаты, и желаний, кроме как в сторону Игнира, у него не было ни одного...

Точнее, ни одного, стоившего риска влезть в ещё один крайне неловкий разговор.

—      И зачем... Ты, их, позвал? —      Посидеть, блять, в карты поиграть. Сам, как думаешь? —      Са... Ма-а... Э-э?! —      Если не хочешь – то не нужно, мы тут же забудем об этом. Но я думаю тебе может быть интересно, что они могут. —      Например? —      Я знал, что тебя это заинтригует~! Игнир склонил голову чуть вбок с гордой, почти что коварной усмешкой, и подозвал щелчком пальцев обоих. Он приобнял Рагни за плечо, опустив ладонь ему на грудь, скользнув когтем вдоль рельефа, по соску – спровоцировав рычащий, полный предвкушения, смешок... —      Вот этот мужик – славился когда-то при жизни как гениальный стратег, великий воин и невероятный любовник. На его счету – более двухсот регулярно удовлетворённых женщин, и где-то семьдесят мужчин, все из которых были частью его гарема. Больше половины он убил и сожрал в ритуальных целях, но это неважно! Он ловко переместился к Тибериусу, прижав того к себе, и крепко сжал его ягодицы. Грифони тут же задышал тяжелее, и массивное, грозное тело приметно затрепетало. —      Амбициозен, горд и талантлив. Сверг чиновников больше, чем перьев у него на заднице. Однажды устроил переворот в трёх странах одновременно, и правил "из тени" всеми из них. Говорил про себя, что секс ему не нужен вовсе, что это "низменно". Но проще сказать, каких фетишей у него нет, чем сколько есть. Разве плох, скучен? Ни в коем случае. Рагни гордо ухмыльнулся, выпрямив спину будто по команде "смирно", раскинул руками, явно позируя, с гордостью красуясь идеально слаженным телом – что он о себе знал с уверенностью, и явно ни разу в жизни не слышал возражений. Член – не самый длинный, но толщина – словно бревно, внушала толику почти панического страха. По всему телу воина – замысловатые татуировки, будто некая история, иллюстрированная поверх тела своего создателя, вперемешку с давно затянувшимся ранениями, и взгляд – с неестественными искрами чего-то жаждущего, рвущегося наружу с глубин души, безумного... Тибериус чуть выгнулся вперёд с хриплым, полным нетерпения вздохом, руки упёрлись в постель – его неестественно большой член чуть дрогнул, будто сам лишь факт демонстрации уже возбуждал его обладателя. Каждое прикосновение Игнира отзывалось в нём практически неистощимым желанием, заметным даже самому недогадливому. Под перьями, в необъяснимом мерцании и бликах – жуткие шрамы, смутно напоминающие какую-то письменность – почти как некий текст, вырезанный прямо по живой плоти заточенным лезвием. И стоило задержать взгляд чуть дольше, чем стоит – то начинало казаться, что его шрамы дышат и движутся... —      Не сомневайся в моих навыках, парень, — тяжëлый, лающий голос мужчины отзывался эхом в костях, — Я умею так же много в постели, как и в драке!

—      Моë тело может удовлетворить ангела, демона, духа и даже бога, юноша, – бархатный, певучий манер речи мужчины отчего-то провоцировал головокружение, – Поверь, я не умею разочаровывать…

Игнир оскалился и крайне многозначительно глянул Байлонгу прямо в глаза – и двое смотрели на него почти оценивающе, предвосхищая только очевидное согласие. —      Й-йян'та… Можем попробовать. —      Ты точно запомнишь эту ночь надолго, Я. Мягкий, утягивающий за собой поцелуй – двое подле уже приблизились ко партнëрам, с очевидным желанием больше не дожидаться команды... — Мудрый выбор.

— Ходить ровно ты с неделю не сможешь – имей в виду!