Operae Veterrimarus, Mendacis

—      Et ex quo tempore etiam mortales hic cadunt? – заговорила одна голова, — Nonne quolibet esse debent praeter hic? Remanem daemones quiquod hicut, miror? —      Addendam – mortalem magus suus!.. – тут же с хохотом добавила другая, – Vae, quida tempus vivere es!.. Байлонг был слишком напуган, чтобы даже сделать и лишнего шага, но всё равно решился спросить – может ли пройти за врата. Три головы косо уставились на него в неловкой паузе, и вдруг загоготали, каждая на свой манер. Как ответ, обозначили себя как страж этих врат, и без очень веской причины, никто не имел права «просто пройти». Спустя мгновение, удивлённо приметили, что Байлонг говорил на Verbus Inferni, что было для них весьма странно — словно бы по какой-то причине, это было невозможно...

Он сам, к собственному удивлению, смешавшемуся с необъяснимым страхом, не мог понять, на каком языке вовсе говорил и думал в тот момент.

—      Nulla viscusem permita aliquo visitatori hodie, – строго произнёс страж, – Sic, deerrare. —      Quid si modo puer transite? Vult vere! – заговорила одна из голов, — Num id vere problema esset? —      Ludisne, idiotus? – зарычала другая в ответ, – Poenis immensam, pro eo etiam ut rem tam insolentem insinuaret! —      Audeo innuere posse excusati illius... – хитро прошипела средняя, — Est ei optio ut persuadeat. Трёхголовый Люпус уверенной походкой приблизился к Байлонгу — тот невольно сглотнул и тут же начал пятиться. —      Noli timere, nullum tibi damnum affero. Permittam, si adiuva solvateri unam... Difficultas, iamdudum habemus.. Хоть и было сказано, что вреда не будет – Байлонг немедленно понял, что ничего хорошего от любого «difficultas» ждать бы не стоило. Чего хотел явно вечно страдавший от скуки и одиночества привратник было совсем несложно догадаться – его двусмысленная гримаса и манера поведения говорили уже достаточно...

В руках Байлонга запестрели огни, что тут же полетели в Хтония. Едва коснулись его плоти — совершенно ничего не случилось.

—      Stultus puer. Пламя пролетело насквозь, раздался шелест растворившегося в облако дыма нечеловеческого тела, и через пару мгновений – стремительный удар под дых прилетел в ответ. Изо рта Байлонга вылетел глухой свист, вместе с несколькими каплями крови, незадачливый путешественник был быстро наказан за наглость — рухнул на землю, судорожно пытаясь отдышаться. Мужчина поднял Байлонга над землёй, осматривая, будто охотник, наслаждающийся видом нового трофея...

Грубые, исследующие прикосновения заставили снова содрогнуться — от боли и горечи невыносимого стыда.

—      Satis amabilia. Ego certe foveam servum sicut tu. Привратник вальяжно отстегнул покровы своей одежды — в его движениях не было ни промедления, ни размышлений и на секунду, словно бы происходящее давно стало для него либо данностью, либо было чем-то причитающимся за «нарущение». Доспех рухнул наземь с грохотом, следом раздался щелчок пальцев – и двое были полностью раздеты...

Холод теперь пробирал Байлонга до костей. Хоть даже в таком месте быть холодно физически и не могло.

Байлонг умолял стража остановиться, но тот не пытался и делать вид, что замечал его мямленье и всхлипывания — в любом сопротивлении более толку не оставалось. Но вдруг он опустил ладонь на щеку, в жесте удивительно, невозможно нежном для происходящего, словно бы передумав…

Но утянутая в резком движении вниз голова, и упёршийся в лицо чужой член быстро напомнили о невозможности каких-либо чудес.

—      Satis. Collambe, lupa. Байлонг с трудом смог взять и половину, задыхаясь. Не успев даже привыкнуть – химера тут же вогнал ствол во всю длину. Из глаз брызнули слёзы, мучительные спазмы в горле не давали вздохнуть. Попытки отстраниться не давали ничего, кроме боли и кашля. Глаза закатывались сами собой, чувство приближавшейся потери сознания всё больше казалось недостижимой мечтой – пока Хтоний даже не собирался останавливаться или сбавлять скорость. Спустя лишь богам ведомо сколько, Байлонг позволил себе обрадоваться – химера притормозил. Но рот вновь оказался занят уже вторым членом, всë повторилось – следом, после краткой паузы, пришлось давиться на третьем. Хотелось лишь умереть, задохнуться окончательно, в надежде что этот ночной кошмар закончится хотя бы таким образом, как уже стало со слезами…

Вновь, краткая пауза. И Байлонга перевернули ничком на землю.

Нутро горело адским огнём — но попытки закричать превращались в обессиленные, сдавленные хрипы. Мольбы прекратить, или хотя бы быть аккуратнее – снова и снова оставались без ответа. Каждую секундаг – шаткая грань между рвотным рефлексом и удушающим кашлем от попыток хотя бы закричать каждый раз словно бы становилась только тоньше. Несмотря на боль, она казалась слабее, едва Байлонг заметил алые капли, стекавшие по бёдрам — возможно, кровь стала грубым подобием смазки, или отчаявшийся разум сочинял чушь на ходу, чтобы смириться с пыткой. Прошло много, нестерпимо много времени, прежде чем химера, наконец, кончил...

Но после этого – только повторял одно и то же.

Едва он вытащил член наружу окончательно, Байлонг рухнул наземь, почти не дыша. Возможно, единственное, что держало его в сознании – это неописуемая боль, без возможности сдвинуться... —      Bene fecisti, cunnus pusillus, – с глубоким удовлетворением, почти безмятежно промурлыкал страж, – Meruisti iter ad inferos. Словно бы нарочито, вальяжно подошёл к двери, параллельно отряхивая с себя остатки собственной спермы, и вдруг – с размаху ударил в металл врат. Всего секунда — взревел оглушительный свист неестественного пламени, воздух, словно оглодавший, утягивал каждую пылинку за порог пламенеющего небытия. Полуживое тело Байлонга, как пушинка, поднялось в воздух и улетело за врата…

Хлопок врат был единственным, что он услышал за спиной, прежде чем лишиться сознания.

***

Жёсткое приземление – Байлонг врезался в землю. Могучий удар оставил на иссушённой почве колдобину, будто от взрыва, но, как ни странно, никак не навредив самому Байлонгу — или, по крайней мере, не больше, чем навредил привратник. Над головой зашумели грохочущие, ухающие хлопки – и шипящие, стрекочущие голоса... Байлонг почувствовал что-то острое со всех сторон, обессилевшее тело оказалось снова поднято над землёй, острая боль нарастала, и, по необъяснимому наитию, как не раз уже случалось раньше – какие-то слова сами собой сорвались с губ. Вихрь неестественных цветов собрался из пепла и собственной крови, стремительно обращаясь в бритвенно-острые осколки невесть чего...

Вскоре, от оравы порождений Пустоты остались только бесформенные трупы, смутно напоминавшие студень.

Байлонг встал на ноги, пошатнулся – и снова наземь, лишь едва отличный от трупа, пока приступ рвоты от омерзительной картины ещё мог хотя на мгновение вернуть телу подобие функциональности. Сквозь пелену вездесущего, необъяснимого гула и угасавшее сознания различимо какой-то грохот – будто от множества взрывов где-то очень далеко...

Или, быть может, простой перепад давления создавал болезненный рокот в ушах. Ни то, ни другое, не несло благих вестей.

Ноги всё ещё не признавали своего хозяина и отказывались служить. В глазах застыло вязкое марево, сквозь которое пробивался лэишь ослепительный алый свет. Живот вдруг скрутил спазм, сперма химеры – устремилась на свет, с чавкающим, уродливым звуком. По зардевшимся от крови и стыда щекам побежали слëзы — Байлонг, в почти бессознательном рвении, поплёлся куда-то вдаль – где было темно и тихо…

И собственный крик через летаргический сон заставил очнуться — но не было ясно, что было причиной.

Кое-как собравшись с силами, он вышел из непонятной пещеры, которую вовсе не помнил, проведя там неизвестно, сколько, времени до того. Пред взором открылась бескрайняя территория, большую часть которой занимали титанических размеров смерчи, от далёкой пучины Бездны до самых небес, по которым тянулись эфемерные облака, смутно похожие на гримасы из дыма и пламени. Неестественно тонкие пики горы и скал, пронзавшие небосвод. Гигантские, бесформенные груды из живой, шевелящейся плоти, медленно, но верно продвигавшиеся куда-то вдаль — отбрасывая невозможные тени на такие же невозможные куски суши посреди океанов из пылающего, багряного смога, среди которого проносились тучи роящегося невесть чего, тоже живого, ревущего, и однозначно очень голодного… Вдали, за огромными смерчами, массивный шпиль – вершина соприкасалась с небом, и искрящий вихрь, словно бы водружённый сверху как флюгер, каждые пару минут – испускал стрекочущие, звонкие вспышки… Нужно было куда-нибудь добраться. Но как добраться, где здесь вообще было хоть одно селение, и было ли – узнать это, очевидно, возможно только от кого-то из местных. И Байлонг смог вспомнить, сквозь вдавливавшее в землю отчаяние и истощение, кого он действительно мог спросить. И, едва стоило об этом подумать, появилось непроходящее ощущение – чей-то пристальный взгляд, почти из ниоткуда, и голос – бархатный, тихий смех...

Байлонга, похоже, вспомнили и заметили ровно тогда же. И он получил инструкцию, невесть откуда, и начал диктовать малознакомые слова.

— Bailong ego sum, et per verbus mei tu adstringu et invoco, tu unem nunc latetam, te coram me exhibeas. Per nomines verites te invoco, Domina Velorii, Araneam Blandem, Concubes Dolei, Meretrix Altissima – et per nomines sanctes Tetragrammaton-Arerion-Ypperion te obligo, audi vocato mea, apperat et noli mali me fiat. Amen!

Байлонг ждал. Прошла минута. Две. Ничего не произошло. Он уже собирался было отчаяться, но тут – сквозь камень просочился яркий лиловый сгусток сверкающего дыма, почему-то до боли знакомый.

—      Tam notam faciem video... – заговорило хорошо знакомое лиловое облако, в привычной около-заигрывающей манере, – Sic, tu, puer iuvenis cum moribus senis! Salve, princeps!  

Облако начало менять форму. То, что вышло из него, приняло форму чего-то почти человекообразного, и, возможно, женского пола – огромные рога и лицо, скрываемое сгустком непроглядной, пурпурной тьмы. Её грудь была непокрыта, а ноги скрывало длинное изящное платье. —      Прошу тебя, дух, назовись, – с некоторой опаской произнёс Байлонг. —      Я определённо не дух, мальчик, а Хтоний. Но – у тебя есть манеры, и хорошая закалка, так что, мой плюсик – лично для тебя. —      И кто же – раз Хтоний? Я всё равно должен услышать имя. —      Infernales per mea sanguinem sum, — женщина обернулась в грациозном реверансе, — et per regalia, Marchionissa est, et Ronove est nomen meum. Et felixa mea – te obviam. Надеюсь, что теперь ты перестанешь делать вид, что впервые меня видишь? —      Ты знаешь, зачем это делается. Для нас всех это не в первый раз. Мне жаль, если это доставляет дискомфорт, но у меня нет выбора. —      Да не стоит, не стоит, – Ронове сдержанно рассмеялась, – Знаю, что к чему. Правда, вовсе не ждала, что тебя занесëт в Бездну… Что ж, чем могу тебе помочь, Я? Байлонг рассказал всё, как на духу. Ронове, в ответ – подкинула мысль о давно отлаженной системе «облагороженных» пространственных разломов, Аппаратов, быстрых и безопасных, какими точно был смысл воспользоваться. Не подконтрольны никому – своего рода общественный транспорт, где не было рисков попасть «не туда, невовремя, не в то время, или в никуда», по сравнению с обычными, «дикими» рифтами. Но требовалась оплата, Lux Vitae – местная валюта, носимая в сферах-кошелях, специально для хранения так называемых «смертных душ»...

Никакого прямого отношения к душам суть Lux Vitae как валюты никогда, конечно, не имела — но в Городе Дит и в Бездне все давно и слишком привыкли к шарму фразы «расплатиться душой», чтобы исправлять эту грубую неточность.

—      Но у меня нет времени на все эти прогулки! Мне нужно~! —      Нет-нет-нет, – прервала его Маркиза, – Я подсказываю тебе наиболее рациональный подход. Следовать ему или нет – дело сугубо твоё, но тебе бы для начала хоть обрести одежду. Здесь столько легкомысленных индивидов шастает… Ронове украдкой взглянула на пятую точку Байлонга, измазанную в белой жиже, с отношением как с соринке на пиджаке — и выдержала краткую паузу. —      Но, тебе уже довелось столкнуться с одним. Думаю, ты прекрасно понимаешь, чем может обернуться любая другая встреча с говнистым на характер батраком... Она прервалась – возможно, заметив, что любые доказательные пассажи были излишни, ввиду и без того пошатанного психического состояния Байлонга. —      Sed id nulla nunc. Решай сам. —      Й-йян'та. А как мне заработать? У меня же даже гражданства в Дит нет. —      Это очень легко решить, dulcis, уже другие времена! Просто иди со мной, мне нужно как раз заглянуть в одно место. Окажешь мне помощь по парочке вопросов, и я всё оплачу. Твой опыт мне придётся весьма кстати! Лицо Байлонга разом стало кислее лимона, всё его нутро словно бы разом сжалось в одну точку, ибо память о прошлой "помощи" стала свежее раз в пять от одной только фразы... —      Male intellectis, carissimus! – демонесса едва могла сдержать ехидный гогот, – Я говорила об обычной работе, юридической. Ничего особенного, и ничего сложного – ты легко сможешь помочь. Я заплачу, впридачу к моим советам и наставлениям. Более чем честно. И, конечно, ты сможешь понять, как в Геенне проходит жизнь, народная! —      Н-но время же~ —      Как давно ты прибыл сюда? —      Кажется... Час назад. —      В Материуме – не прошло и секунды. Non opus est, chare, noli timere. Пока двое шли вместе – Ронове не преминула спросить о жизни "на поверхности" – как она объяснила такую неожиданную сентиментальность, «слишком давно не посещала мир смертных». Байлонг, в целом, всегда знал немало, и всегда мог бы легко рассказать – но стоило ему попытаться, как понял, что, в общем-то, ничего он не знал и сам о «мире смертных». Казалось невозможным, глупым — но Байлонг не мог ничем объяснить столь неожиданно объявившееся сильнейшее ощущение, что он никогда и не мог относиться к обычным людям. И, похоже, Роновэ как-то заметила это, судя по пространным, но будто бы полным понимания репликам в духе «у нас всегда это было», или «в целом, неудивительно»...

Но сам Байлонг всё ещё не понимал, почему она так уверенно причисляла его к иным Инферналес. Или, возможно, не мог вспомнить чего-то крайне важного, чтобы понять её сентименты на тот момент.

Дорога лежала далее, в низины — как оказалось, ущелья. Всё ниже и ниже, пока воздух становился всё горячее, а света – всё меньше. Байлонгу пришлось применять тауматургию, чтобы хоть как-то охладиться, что было палкой о двух концах – любой искусственный холод требовал усилий, которые нагревали даже, казалось, душу, только сильнее. Но тропа круто свернула вовнутрь утёса, в котором располагались, к удивлению и ужасу принца – гигантские, и абсолютно живые челюсти. В мясистых дёснах спели массивные наросты, источавшие мягкий свет, как фонари – пока окружавшая территория из бритвенных скал утопала в зыбучей тьме. Когда двое подошли почти вплотную, откуда-то вынырнул глаз, и пристально рассмотрел двоих. После, раздался треск резко натянувшихся сухожилий — и в промозглой тьме зрачка объявился относительно человеческий рот... —      Quo vadis? – проревел рот, и ущелье дрогнуло от кошмарного баса. —      Я-а-а... —      Fac me id, care, – Ронове прервала сконфуженные бульканья попыток социализации Байлонга, – Salvete, cives! Non puto me amplius notis egere. —      Optimes, legistrix. Donec tempus dictum est. Tamen, pauca momenta diutius exspectare debebis. —      Marchionissa expectare facere! Nonne putas id nobilitatis iniuriam esse?.. —      Haec mensura securitatis est. Omnibus aeque valet, etiam nobilibus. —      Bene, bene, possumusne nunc intrare? —      Inspectio perfecta est, intrare potestis. In domicilio nostro benigne excepti estote, hospites dilectissimi... —      Itaque revera benigne excipimur, inquis? Quam venustum, Di meas...

Челюсти, без задержек на проверки более, затрещали и распахнулись, впуская двоих внутрь. Байлонг невольно выругался, проходя через коридор из живой и трепещущей плоти.

***

Впереди – грандиозное сооружение, а точнее – всё пространство за вратами было одной грандиозной структурой. Камень был похож на серый мрамор, но вблизи, стала заметна текстура, пористая и шероховатая – опалённая кость. Входной ансамбль – зал, тысячи фонарей, будто воздушные шары, на желчно-жёлтых толстых нитях, где внутри барахталось нечто, червеобразное – пульсировало, и светилось… Массивный палисадник, напоминавший лабиринт – разворачивался подле извивавшихся стен, проводя тропу вдаль, сквозь шеренги из немыслимых растений, скорее похожих на что-то из плоти и крови, чем из луба и коры. Они почти незаметно покачивались, словно бы в размышлениях над чем-то неведомым – щёлкали, скрипели, стенали, моргали…

Кажется, даже хихикали. Ладони, плечи, ногти – всë, что угодно, но точно не листва и ветви, двигались в странном подобии приветственных жестов, едва кто-то приближался.

—      Карнидуция? – разочарованно фыркнула Ронове, – Tam antiquae ostentationis.... Я люблю классику – но пора бы сделать реновации. Это же прошлый век! Фанатики консерватизма всегда плохо кончают, между прочим! Байлонг почему-то поёжился от последней фразы – то ли от зловещей ухмылки демонессы, то ли от чувства дежавю. Ему показалось, явственно – что ровно такую же фразу он уже точно слышал, от кого-то из чинуш на своих родных землях...

И, не в самом приятном для себя контексте.

Миновав громадные, леденящие кровь своды арки-доминулы, где тысячи, будто бы проклятых чем-то немыслимым, взглядов были вделаны в зачарованный камень, Байлонг увидел площадь – что, не считая мрачного антуража, в целом, ничем не отличалась от обычной площади в Фучиками где-нибудь в центре. Хтонии и Фервиды — чинуши и обычные горожане, торговали, общались, выпивали в тавернах, временами горланили песни, некоторые огребали за это по голове; отдыхали на скамьях, кормили чем-то маленьких Фервидул, отдалённо напоминавших нечто среднее меж собакой и птицей...

Стоило моргнуть, и они уже выглядели как нечто совершенно другое — и Фервидулы, и Фервиды, и Хтонии, но оставаясь тем же, чем и были, необъяснимым словесно образом.

Сама инфраструктура выглядела внушительно и помпезно для Байлонга, но судя по реакции Маркизы – это была всего лишь "глубинка", что немного кололо по гордости Исёль-Утца. Отсутствие напыщенной, лицемерной гордости у уполномоченных здесь вельмож – разумеется, было здесь таким же мифом, как и везде на «земле». Неизбежная судьба в поведении всех при чинах — и об этом говорило безо всяких слов всё, что Байлонг прекрасно уяснил за время знакомства с работой Исёль-Утских губернаторов, в основном, как и обычно это обстоит с Исёль-Утскими госслужащими – с Рода Дайдаттсу...

Может, всё это было таким же среди местных, или хуже – но всё равно бы никогда не сравнилось с претензиями на исключительность "Помазанников Синода".

—      Ты ожидал увидеть что-то другое, dulcis? – Ронове пронзительно взглянула на принца, чьë лицо внезапно помрачнело, — Мне показалось, что ты чем-то разочарован. —      Ма... Инанда са, это не имеет отношения. А нам куда, вообще? —      А, точно – надо заглянуть в~!  — Хтоний выхватила из небытия свиток, тут же развернув – тот укатился где-то метров на семь вдаль от двоих. Байлонг невольно издал какой-то странный, но явно очень напуганный звук, напоминавший ни то писк, ни то стон... —      Па-арочку мест. Отправляемся, малыш, не теряем времени – оно дороже золота!

***

Прошло где-то немногим меньше месяца в этой странной, хоть и не необычной работе по найму – и вся натура Исёль-Утского августа будто бы выветрилась. Байлонг за все годы жизни впервые подумал о том, действительно ли ему хоть на секунду нравилась позиция царского сына. Он поразился этому чувству — точнее чувству отсутствия чего-то давно казавшегося привычным. Слишком давно личные профдеформации о себе не напоминали, и он тут же невольно задумался о том, как давно он был в этом путешествии, без размышлений обыденных для его работы прежней, по роду и крови. Как давно он уже не пытался выцепить взглядом огрехи в поведении иностранцев, как давно он вовсе не вспоминал о том, какова его раса, и чем можно поддеть дипломатов, туристов, оппозиционеров… Это всегда была только работа, в которой он был с головой с самого рождения. Выбора не давали, но и возмущаться не было повода. Но простой вывод напрашивался сам собой. Не слишком-то и нравилось. А может – и вовсе нет...

Он теперь даже и не мог вспомнить, что могло бы отличить его от любого другого, незнатного Исёль-Утца. Или любого другого человека на Анахроносе. Действительно ли было что-то подобное раньше — или это была просто привычка?

Байлонгу пришлось регулярно оббегать всё селение сверху-донизу, и некоторые соседние, с черновыми поручениями от демонессы – посылки, письма, бланки, печати, извещения, сметы, бюллетени, контракты, и иное бесчисленное количество вещей бюрократического толка. Те, кто принимал посылки — в основном, пажи, гувернантки, кастелляны и секретари, не раз с сочувствием глядели в сторону "очередной, её, тягловой лошадки"… Но несмотря на почти в кровь стёртые ноги, и позвоночника, что вот-вот бы и высыпался из задницы – Байлонгу действительно удалось выяснить очень многое о жизни Инферналес, как и было обещано. Далеко не так жестоки и коварны, как их испокон веков малевала Церковь Цусима, и ничем не похожи на “первопричины всякого греха”, чем их давным-давно провозгласили капелланы и митрополиты Рода Дайбуцу. Заметно прагматичнее среднестатистического «смертного», в большинстве своëм крайне прямолинейны и очень требовательны, но на этом разница, в общем-то, заканчивалась. Количество юридических иерархий и правовых актов в Геенне превышало все мыслимые величины, и почти никто из местных, кто не работал напрямую с юриспруденческой рутиной города Дит, не знал и около половины – но как-то по интуиции, всë и всегда среди них отлично ладилось, что и было той самой, тонкой работой социума Великосветской Монархической Республики Шеол. И дело было не в законах, даже не в какой-то системе. В людях, их устоявшихся и легко заметных нравах, их воспитании – в весьма сложной, но интуитивно понятной, душе их народа, похожей на всех и всё сразу, но ни на что одновременно...

Но вовсе случайно, когда мимо однажды проносили недавно созданный памятник, никак не относящийся к «душе народа» — открылись её тёмные закоулки, а также участие в этом уже дурно знакомого имени.

—      Pater noster, a malo libera me... – прорычала Роновэ сквозь зубы, – Хтон тащит себе ещё один памятник со своей гордой рожей... Я, похоже, упустила момент, как вылизывание задницы «осенённого Ба'эл-Шеддим» стало нормой. —      С-сарэ~? Ба'эл-Шеддим?! Байлонг едва не взлетел в воздух, а Маркиза невольно отшатнулась, не понимая причины настолько яркой, откровенно истерической реакции. —      Er-rm~ Quid accidid? —      Мне нужно знать, кто это! Глаза юноши снова вспыхнули безумием – огонь страха, ярости, обиды. И Роновэ, похоже, быстро узнала эти эмоции... —      Тебе тоже Хтон чем-то насолил?.. – и вдруг, она закатила глаза, – Vae, только не говори, что ты поверил в эту историю, про~ —      Мне нужно знать, госпожа, – твёрдо ответил он, будто отрезав, – Это вопрос слишком важный. Мне нужны подробности. —      Нынешний председатель Министерства Внутренних Дел, однажды себе присвоил это имя — образ, точнее. Если хоть единственной выслуге его в чём-то быть, то только в том, что он "почит", наконец, однажды. —      Нан'макэ да?.. А при чём здесь Ба'эл-Шеддим? —      Тьфу, ты... Pudeat te talia loqui in Inferos! Более уважаемой силы попросту здесь и не было! Но всë-таки как легитимная вера его образ не устаканился — пусть и народом, лично, был признан... Но это вопрос времени. —      А наследники, есть, «верующие»? —      Если ты про роль церкви при Дворе Шеола, то она частью августейших принципатов вообще считаться не может. Мы же не станем молитвослов на трон сажать, — она очень «великосветски» просмеялась, —  Порнография из философской риторики, которую принято здесь обсуждать буквально. Не забивай голову. Если ты не философ, юрист, или богослов – про это знать тебе не надо. Байлонг не смог логически понять сказанное, но продолжение обсуждения – не дало бы ничего. Но отстраниться от загадочной фразы получилось только при интересном новом знакомстве – во время работы.

По чистой иронии, второй раз подряд, получив крайне ценную, несвязанную информацию при упоминании одного и того же человека.

Один из высокопоставленных членов иерархии Дит заказал у Ронове несколько копий подозрительно телеметрических данных, о денежных транзакциях по нескольким знатным родам. И лишь по этим фактам – она уже могла с уверенностью сказать, кто это был. И это сильно подпортило ей настроение... —      Как-то подозрительно это... – процедил Байлонг при виде конверта с заказом, – Я не поверю, что это будет использовано не для «мутных» дел. —      Scilicet! Это ж для Хтона – естественно последует очередной случай его… – еë чуть сломавший голос выдал желание сказать что-то матерное, – “Недоказуемых”, грязных делишек. Он ведь нодом был когда-то – уже как гарантия отмывания денег и налоговой махинации. Но он представитель МВД, поэтому, формальных поводов переживать нет. Только мои личные, и, как он всегда любит говорить – “недоказуемые”. —      Н-но как это возможно? Хтонием можно стать? —      Рзумеется! Случайные, очень удачные махинации и злоупотребление доверием масс кого угодно превратят в «имя нарицательное». И именно благодаря моим стараниям, этот... Н-не самый чистый на руку человек – получил всё, что имеет сейчас, как лишился своей прошлой «паствы». И даже спасибо ни разу не сказал, ганд~ Гад, такой. —      Вы же расскажете, да?.. —      Пизда, – Роновэ вдруг одëрнулась и чуть поклонилась, – Ой, извини, малыш – при одной мысли об этом, у меня самоконтроль пропадает... И убивать хочется.  

***

Когда-то – крайне амбициозный политик, далёкий от науки технической, но крайне сведущий в вопросах психологии и её некоторых практических направлениях – маркетинг, психология толпы, социальная инженерия...

Всë, что касалось манипуляций массами – самым эффективным образом.

Силой вооружённого плебисцита устроить переворот системы власти, организовать демократию, баллотироваться в будущий президиум, и так стать полноценным и законным правителем Нодской державы – грандиозный план, к которому он шëл со времён молодости. Выходец из Кебэтту, мраморный Lapidefinitates, что, как и все иные – жил на наиболее глубоких уровнях подземных городов, где всегда царили холод и тьма. Мертвенно-синий цвет кожи, и лёгкий блеск, напоминавший блеск алмазов, утончëнные, по меркам Lapidefinitates, черты лица и блёклые, холодные оттенки в одежде – они больше напоминали призраков, чем живых людей. Их родственники по корням, Марду–Хасиф, обладатели горячей крови и стоического нрава, недолюбливали снобский нрав Кебэтту, откуда и взялись многие очень яркие шовинизмы про цвет кожи и "излишне" демонстративное поведение. При смертной жизни – небезызвестного звали Ашшурданиппал, и многие неприятные прозвища к нему липли, как чертополох, а дело было в крайне специфичных слухах о нëм. Гениальный план затрещал по швам, когда вскрылась подноготная амбициозного политика, их подтвердившая – у него был гомосексуальный опыт с бывшим одноклассником, о чëм тот случайно обмолвился, при, не самых подходящих для этого, людях… За два дня – оба превратились в посмешище, сальные остроты летели в Ашшурданиппала как шторм. Это только подогревалось отношением Lapidefinitates ко завзятым холостякам без семьи и детей – те считались беспечными и эгоистичными. А отношение к гомосексуальности, ввиду этого – и того хуже…

И, по воле случая, Ашшурданиппал, из гордого собой опытного стратега – превратился в инфантильного повесу, к которому никто в жизни не отнесëтся серьëзно.

Он был в отчаянии. Фиктивный брак с писанной красавицей из Кебэтту, Аддатрамат, которая, по иронии, тоже была его бывшей одноклассницей, не помог – только сделал всё хуже, но на этот раз – уже из зависти. В поисках спасительного шага к исполнению своего социального magnum opus, он снизошëл до того, к чему бы обычно никогда не притронулся ни один Lapidefinitates, и за что среди них обычно пичкали препаратами – к эзотерике. За крупную сумму, Ашшурданиппал получил возможность взять книгу из личной библиотеки одного “дурного на голову” коллекционера–земляка. Энциклопедия по тëмным искусствам, демонологии, и многому смежному, с крайне опасными для жизни и здоровья практиками...

Но Ашшурданиппал держал увесистую книгу в руках с больной ухмылкой – готовый на всё, без исключений.

Марафоны по строкам книги, с перерывами только на приём пищи и стимуляторов, которые бы позволили ему провести максимум времени в изысканиях, не тратя время и на сон – были тому самым ярким, негласным подтверждением. Его фиктивная жена, Аддатрамат, какая согласилась на всю авантюру изначально сугубо из-за его денег – видя, как быстро мужчина терял рассудок и остатки человечности, стала невольно сопереживать. Дёргающиеся в нервном тике, покрасневшие глаза, одержимо метавшиеся по строкам книги, безумное подобие ухмылки, словно застрявшее на его исхудавшей, болезненной физиономии, и постоянные бормотания...

Девушка пыталась вырвать его из забытья, но в итоге – лишь потоки остервенелой ругани, крики и побои встречали её обеспокоенность.

Сигил с именем, выбранным оккультистом-самоучкой в приступе религиозного помешательства – дотошно высечен при кровати в спальне. Одна чёрная свеча горела на полу в холодном полумраке полуразгромленных апартаментов, в воздухе застыл жгучий аромат могильной земли и рябины... Дрожащий голос зачитал слова призыва – и, с жертвой, Ашшурданиппал решил действовать наверняка. Он подозвал свою жену, забившуюся в угол. Успокоив девушку, достал припрятанный за пазухой кухонный нож...

И жертва была принесена, за один точный замах.

Крови нужно было не так много, чуть-чуть – что, быстро объявившаяся через задымившийся пурпурным дымом сигил, Гея, с язвительностью подметила. Метивший в президиум мужчина тут же начал осознавать то, что наделал. Ужас заволок его разум. И, Ашшурданиппал напомнил себе, ради чего это было сделано – ради насколько великой цели...

И более он не испытывал сожалений. Весь его ужас, тотчас же, исчез.

Он объявил Гее о своих намерениях – та поразмыслила и, чуть нехотя, ответила, что организовать всë необходимое будет совсем несложно...

Почти что детское счастье озарило укрытое полутьмой, почти озверевшее в помешательстве лицо.

—      Интересный, ты, индивид. Амбициозный, горящий своими идеями, и, в некоторой степени – прагматичный... Она, со странной ухмылкой, приметила, что в этом, он был уже как Хтоний. И, Гея предложила Lapidefinitates вариант много лучше, чем его первоначальный, в чëм она не сомневалась – но был, правда, один нюанс. Договор при малом сигиле, какой устроит обе стороны, автоматически считается заверенным, чего Ашшурданиппал, увы, не знал…

Он стал частью Геи, и чрево земное распахнулось посреди половиц. А возразить – нод не успел.

Загремел рёв преисподней, закружился вихрь пурпурного дыма, тело Lapidefinitates окатилось огнём, и – куда-то глубоко-глубоко вниз, чрез свист пламени, что вгрызалось в тело и душу, оглушительный рокот обжигающего воздуха, вой чудовищ прямиком из ночных кошмаров...

И снова стал свет.

Мужчина больше не помнил своего старого тела, старого языка и старого имени. У него была великая цель – покорить Геенну и занять трон Города Дит, было имя – Хтон...

И он начал приводить свою цель к исполнению.

Бесфамильный никто, никакого статуса и знатной родословной – он не мог сделать ничего, чтобы получить сколько немного значимой работы, и он занимался любой, начиная с разнорабочего и заканчивая воровством и бандитизмом, через чужие руки. Легко убеждал вступаться и отвечать за него...

—      Никто не сделает эту работу лучше тебя – друг мой, у тебя идеальные данные! Я бы и сам провернул это дельце, но по сравнению с твоим дарованием – я просто инвалид!..

Он заставлял верить, что он – крайне знатная особа, и любые досмотры для него – всë равно что оскорбление...

—      Разве этого не видно по моей осанке? По моей речи? Не будь идиотом!

И едва чинуши, торговцы или жандармы теряли бдительность – ценные бумаги и Lux Vitae всегда куда-то бесследно исчезали…

—      Жалкий воришка обчистил Вас – а бросаются обвинениями в меня!.. Я начинаю думать не лучшим образом о Вашей благоразумности – после такого-то наглого выпада! Вы ведь явно человек самого благородного духа – прошу, не порочьте мою картину Вас!..

И после очередного случая такой простой, но поразительно эффективной манипуляции – ему в руки попали крайне любопытные документы. Тиснëный пергамент, чернила с пеплом левиафановой кости…

Ничто иное, как вид на владение землëй. И Хтон уже знал, к кому надо обратиться.

Он нашёл связного – слугу тогдашнего светоча великосветского общества Архимага Сириса, председателя Минобрнауки Города Дит. Никто не сделал бы это лучше, но вряд ли бы стал помогать просто так — и амбициозный махинатор решил, что невежливо было бы являться на такой приём с пустыми руками. Множество любопытных и явно редких побрякушек валялись в поместьях, где Хтоний бывал «по делам», и они – его золотой билет. Сложно было найти что-то, что способно заинтересовать завзятого коллекционера редкостей, чем фамильные реликвии и экзотичные безделицы...

А слабость Сириса на такие – Хтон, как прирождëнный коммерсант, уже хорошо знал.

—      Добавить в эту выдыхающуюся архаику немного анархии, и эта дряхлеющая структура немедленно рухнет – и разве столь топорная иерархия способна дать народу хоть что-то стоящее? Они даже не знали толку в ней – и только знающий человек имеет право на власть. Какой толк в арбалете, если ты даже не умеешь его заряжать? Какой толк в старых монетах, если ты их хранишь, как железки?.. Только знание даëт силу. И мы с Вами – люди весьма умудрëнные, разве нет?..

Сирис отдал ему, по иронии, арбалет, который Хтон "забрал, по праву знающего" — добавив, что в таких руках оружию вроде этого, найдëтся лучшее применение. Сущность этого была арбалета капризна, и требовала властного, амбициозного и удачливого хозяина. И Хтон – подходил как никто другой. Он, из бесфамильного никто, за пару махинаций с бумагами руками Сириса – стал Бароном, с правами на безраздельное владение громадным особняком в Districtum Aura – центральном районе города Дит, где до Башни Мучений – рукой подать…

Потрясающие виды, лучшие магазины, экзотические развлечения – «лучше не придумаешь»!

И, барон Хтон, пришёл ко своему новому дому с целой армией от констебля...

—      Я умоляю Вас, добрый господин констебль, окажите мне помощь! Эти рекетиры вторглись в мой дом и заявляют, что он – их!

Констебль не торопился верить – уж слишком гладко всë ложилось на слова Хтона. Но все доказательства владения были на виду, и, немного погодя, констебль согласился, стребовав услугу – после чего, он с удовольствием окажет помощь честному барону...

Просьба была неожиданной, даже для видавшего виды Хтона. «Но чего не сделаешь, ради справедливости»?

Простодушный был готов боготворить Хтона и исполнять каждую его прихоть до единой — лишь бы ему довелось хоть раз повторить миг, равного которому он никогда не мог знать. И, после некоторого времени размышлений, как с «переговорами» было окончено, Хтон решил, что связи с силовыми структурами города явно были бы крайне полезны, а потому…

—      Разумеется. Я желаю проводить ночи лишь с тобой – о лучшем партнёре я и мечтать не смею. Но нам лучше об этом не говорить – я не хочу, чтобы ты пострадал от узколобости черни вокруг...

Целая сеть из знакомств и долговых обязательств над городом Дит, даже Cinereis Vastis и Amberis Glacies в том числе – была теперь затянута руками Хтона, за считанные недели. Каждый считался с его волей. Не было персоны важнее его. Не было персоны могущественнее его. В итоге его слово стало весить больше, чем даже слово Сириса – и это предвещало новое любопытное знакомство, с неописуемым потенциалом. Не прошло и дня, как на землях свежеприобретённой резиденции объявились Кронос и Сирис лично – председатель Минфина и Минобрнауки, соответственно. Оба прекрасно знали, что на всю эту эскападу сказал бы Ба'эл-Шеддим – и Хтон это понимал не хуже...

И чудовищная ухмылка быстро растянулась по лицу скорого на подъём предпринимателя.

—      Поздравлять раньше времени – моветон, мессир Хтон, – ехидно процедил Кронос, – Но мы ведь все понимаем, чем это кончится?..

И Хтон ответил просто, ни на секунду не прекращая широко скалиться.

—      Всё может быть. Ведите меня к ним, премногоуважаемые господа Советники… И, увидимся на рабочем месте.

Ба'эл-Шеддим смотрели на свежеиспечённого выскочку-заговорщика до боли пристально, словно уже бы понимали всё, что он задумал. Хтон поднял один уголок изящных, укрытых неестественно ярким блеском, губ. Ныне, всё же, он видел перед собой нечто уникальное – не просто Хтония, или Фервида. Омерзительное, беспринципное, вероломное чудовище, без капли человечности — что отражалось в неописуемом облике Воплощённого Ужаса, будто в зеркале. Он был поражён тем, как легко оказалось использовать лазейки в социальной лестнице и законах Геенны, как легко предприимчивый отщепенец, вроде него, смог обернуть вокруг пальца всех до единого…

Но ещё с момента его появления в Геенне, он уже понял – чтобы усадить свои чресла на трон Города Дит, он готов был сорвать с себя любую плоть.

—      Но Вы примете меня на роль вашего советника, так или иначе! Ведь вам до боли интересно, что именно я буду делать дальше. Какие ухищрения, какие лазейки я буду использовать, как буду искать нужный момент для удара. Вы хотите это знать настолько сильно, что это почти сводит вас с ума. Всё остальное — слишком скучное и давно Вам приелось. Вы хотите настоящего перформанса. Что-то, со вкусом чистой жизни. Или я неправ?..

Он улыбнулся в оба уголка рта – и заливистый, раскатистый смех зазвенел в ответ, как сотня кинжалов, скрежещущих по листу железа.

—      Мне плевать хотелось на тебя, и твои жалкие потуги. Но твои умения, и твоя самоуверенность, воистину, меня впечатлили. Место вакантно – и такой, как ты, мне пригодится. Приступай к работе, Советник-Спикер Министерства Внутренних Дел, Хтон. Но если я хоть единожды замечу с твоей стороны что-то неблагоразумное – я тебя оскоплю и четвертую на том же месте. Ты свободен.

Хтон совершил затейливый реверанс и мягко улыбнулся в ответ на угрозу, словно бы услышав самый изысканный комплимент в своей жизни...

—      Пренепременно, Великий Фобос, и Превышний Деймос.

***

—      А кто был на месте Ба'эл-Шеддим? —      Прозорливый вопрос! Кто угодно. Это метафора к реакциям от "серой массы", к людям, к большинству. Кто на самом деле, его, поставил... Я не очень хочу уточнять, сам можешь понять. После того, как передала ему свою кровь – я не стала слабее, даже если он очень уверен в обратном...

На словах "очень уверен" – отчётливо прозвучал громкий скрип зубов. Байлонг промямлил что-то и пошёл вслед дальше, чуть ли не втискивая голову в собственные плечи.

—      А он мудаком как был, так и остался — что с благословением Геи, что без.

***

Бесчисленные файловые сейфы с вытравленными на сверкавшем металле портретами, мистическое зарево фонарей из обточенного до совершенства александрита, изваяния из амальгамы ртути, жемчуга и базальта, стены – в космическом, загадочном блеске метеорита и извитых перекладин из чистого Нигилита, сплавленного с серебром. Эти, и каждая из сотен иных запредельно дорогих вещей здесь – вопили о претенциозности, гордости, величии и неистощимых амбициях. Роскошь была удушающей, слепящей, даже для видавших виды средь элитарного – и появление самого советника оказалось совершенно внезапным, будто он сливался с тем, что его окружало... —      Ах, Гея – воистину рад видеть тебя в моём скромном обиталище. Прости за бардак, не успел за сегодня прибрать… Байлонг боялся даже повернуться в сторону своей начальницы – ощущения испепеляющей ауры возле себя было уже достаточно, чтобы понять её эмоции. —      Я бы с удовольствием предложил вам обоим, – Хтон взглянул мельком, презрительно, в сторону принца, – остаться, но я не могу позволить себе отбиться от графика. —      Не успеешь отсосать отражению в зеркале? Мне очень жаль, что мы посмели отвлечь. —      Tacem, animae cura meam, tacem, – самодовольная ухмылка словно растеклась по лицу Хтона, – Тебе не к лицу зазнайство. Передай мне то, что я требовал – и иди заниматься своими "очень важными" нотариальными дрязгами. Без тебя, всë-таки, твои клиенты и бланк НДФЛ от носка не отличат... —      Поважнее, чем день за днём давать в жопу полицейскому за закрытые уголовные дела. Я – помогаю народу, пока ты заставляешь его страдать. —      Поверь, amabilia, я занят огромным количеством важных вещей на благо народа, и тебя, среди них – нет. Бумаги. Байлонг делал вид, что он одно целое с тротуаром в течение минимум получаса, после того как вопрос с Хтоном был улажен. За это время, выучил, как предположил, и в чëм был слишком уверен – все существующие ругательства на Verbus Inferni...

Но всё-таки Байлонг не зря задал вопрос о настоящем имени Роновэ ещё при встрече в Пустоте, как осознал по завершении рабочих будней — и это теперь занимало его разум куда сильнее, чем прежний идеа-фикс на Ба'эл-Шеддим.