Пепел

через толпы людей в

темноте, я к тебе.

только к тебе.

взять себя в руки, Взять Себя В Руки, ВЗЯТЬ СЕБЯ В РУКИ. Пожар в сердце стих, оставив гору пепла. Пепел заполнил лёгкие, горло и нос, мешая вдохнуть живительного кислорода. Каждый вдох – хриплый, надрывный вой. Пепел засел в голове, прогнав все мысли. Он замешался на сером веществе, превратив его в золу, которая осыпается при малейшей попытке вспомнить, кто ты есть. Пепел упал с сигареты. Проснувшись от утреннего забвения, он отодвигает кофе, глянув на настенные часы: восемь тридцать семь, а телефон уже обрывается от звонков. «Где ты?» Серёжа куксится в «нигде», смахивая сообщения от разозлённого отца. Это вязкое раздражение он ощущает сквозь экран телефона. Оно обжигает пальцы, греет аккумулятор, что, казалось, вот-вот взорвётся. Он не спешит отвечать, дотягивая сигарету до фильтра и кидая взгляд на окно, где мамочки с детьми во всю торопятся успеть в детский садик, который уже начал работать. Квартира чужая. В ней он чувствует себя неуютно, но лучше, чем дома. В ней слишком пусто, порядок безупречный и на верхних полках ни пылинки. Она расширяет его пустоту, превращая её в бездонную, мёртвую яму, где похоронены все горести и печали. Отец звонит ещё раз. Серёжа выключает звук, невольно содрогнувшись от зябких мурашек. Фонарик на телефоне, оповещающий о вызове, продолжает мигать, привлекая к себе лишнее внимание, но вскоре затухает – время ожидания истекло. С крыши с грохотом валится снег, задевая несчастный карниз несчастной хрущёвки, едва доживающий свой век узеньких коридоров и маленьких кухонек. В Москве таких скоро почти не останется, но родные пенаты ещё долго будут хранить их уют, готовясь через десяток лет заменить себя на пустые и бездушные новострои. Рано или поздно исчезнет искреннее, став равнодушным. – Ну и что тебя заставило тащиться за полторы тысячи километров в мой дом? Не помню, чтобы приглашал. – Даня появляется как-то слишком неожиданно, заставляя вздрогнуть и обратить на него внимание. Он стоял в дверном проёме, подпирая его плечом. – Не знаю. Подумал, что ты поймёшь меня, – Серёжа прочищает глотку, чувствуя утреннюю хрипоту, искажающую грубый голос, – поможешь мне справиться с этим... – Он пожимает плечами, тяжело вздохнув. Даня не обязан. – Думать – это явно не твоё, Татищев. – Он закатывает глаза, скрещивая руки на груди. В квартиру всё-таки пустил. Знал, что Серёжа приехал налегке, взяв с собой только паспорт, банковскую, телефон и пачку сигарет. Даня слишком сильно скучал. Скучал, не имея возможности вырваться из сдавливающего города, из опеки отца, которому на самом деле всегда было плевать. – С чего ты вообще решил, что тебе здесь будут рады? – Но ты же рад? – Даня ломается, прогнувшись под его дрогнувшим голосом. Даня тянет руки, сжав в объятиях и не проронив больше ни слова. Сквозь пепел пробивается слабый огонёк, разгораясь в пламя, разжигая сердце. Страх сгорает вместе с чернью, утягивая с собой зияющую пустоту. Серёжа цепляется за синие глаза, не боясь в них утонуть. Даня хочет увязнуть в чёрных, вдыхая опротивевший запах сигарет, всегда ассоциировавшийся с быдловатым мальчиком из Челябинска, которого он искал в каждом прохожем. – Нет. Я ненавижу тебя. – Слишком очевидная ложь. Настолько, что он даже не пытается скрыть её, целуя в губы невинно, но в то же время настолько чувственно, что этого вполне достаточно, чтобы передать всё, что он чувствует, поделиться переживаниями с кем-то. «Я рад тебе». «Я скучал за тобой».