Мир не взорвался. Он задохнулся, медленно, с хрустом и всхлипом, которые никто не услышал. Три года серого снега, кислотного воздуха и пустоты, где даже крик теряет смысл. Три года, как небо превратилось в могильную плиту, а луна исчезла, а вместе с ней и та часть души, что делала зверя зверем. Но даже в мёртвом мире остались те, кто помнит. Те, кто ещё чует ветер сквозь пепел и слышит зов там, где другие слышат только тишину.

Он выбрал гореть. Гореть от любви, от ярости. И сгорел дотла, оставшись в памяти живых героем. Там, в госпитале, под тусклым светом керосиновой лампы, среди запаха йода и запёкшейся крови, решалось не просто выживет ли он. Решалось, останется ли человек. С памятью, с болью, с правом быть не только героем, но и живым. Потому что сгореть дотла легко. Труднее позволить другому вытащить тебя из огня и при этом не возненавидеть его за спасение.

Пепел засел в голове, прогнав все мысли. Голова – обугленный бункер, где эхо бьётся о стены, но не рождает ни слова. Пепел замешался на сером веществе, превратив его в золу, которая осыпается при малейшей попытке вспомнить, кто ты есть.