Пока горит звезда

***

      Кап.       Звук отражается от бетонных стен, резонирует с чем-то хлипким и ненадёжным внутри, заставляя стиснуть зубы до треска эмали.       Кап.       Темя зудит, щиплет от каждой холодной капли, смешивающейся с кровью на дне язвы, прободающей, кажется, до самого черепа.       Кап.       Каждое прикосновение леденящей воды — как удар отбойным молотком по мозгам. Вокруг него нет больше ничего: ни света, ни стен, ни громких криков на незнакомом языке. Нет больше сцепленных за спиной запястий, саднящих от пеньковых жгутов; нет отмороженного копчика, от которого ноги, словно отделённые от собственного тела, покрываются мурашками боли; нет сознания, растворившегося в стекающей по щекам воде, смешавшейся с кровью и затёкшей в уголки губ солёной мерзкой жижей, посылающей новые спазмы по пустому желудку.       Кап.       Нет ничего, кроме размеренного журчания воды и тяжёлого дыхания, срывающегося с потрескавшихся обескровленных губ.       Кап. Кап. Кап.       Он не знает, где он и как он тут оказался. Не знает, сколько времени прошло с того момента, как он в последний раз видел свет. Не знает, почему не хочет отсюда сбежать и почему мерзкий звук воды стал до омерзения тошнотворным и привычным одновременно.       Кап.       Он уверен, что его отправили в персональный ад. Возможно, при жизни он был ужасным человеком. Возможно, натворил что-то такое, что не прощает даже Дьявол, властвующий в этих краях. Быть может, он это в самом деле заслужил.       Кап.       Как жаль, что он       Кап.       не помнит       Кап.       ничего.       Кап. Кап. Кап.       — Джон.       Голос прорывается из-под толщи воды. Кого он зовёт?       — Джон, мать твою!       Это зовут… его? Неужели он в самом деле имел когда-то имя?       — Джон, вставай!       Он не ощущает себя человеком, не ощущает себя живым, не может заставить себя среагировать на зов извне. Это выше его сил. Выше его существования.       — Да ёбаный в рот. Джонни!       Голос кажется знакомым. Низкий, хриплый, надсадный. От него что-то внутри трепещет непривычно живым и глупым, таким, что хочется вырвать из груди и одновременно лелеять щенячьей любовью как драгоценную игрушку. Ждать его снова и снова, как глупый Хатико, в надежде услышать его вновь. А потом слушать до скончания веков, как перекатывать за щекой сладкую карамель, пока тебе в ягодицу ставят больной укол. Возможно, тогда он смог бы вытерпеть эту пытку до последней капли.       — Только не умирай…       Ему нужно следовать за голосом. Он не может его подвести, не может разочаровать. Он дёргает ослабевшими конечностями, пытается вырваться из крепких оков и сдвинуться в сторону глухого голоса. Вода капает за шиворот, стекает волной электричества по позвоночнику, посылает волну импульсов по коже, словно его ударили разрядом тока. Зубы скрипят друг о друга, гортань разрывается от подавляемой дрожи связок, пытающихся ответить, подать знак, что он тут, всё ещё жив и готов бороться.       Он впервые за долгое время хочет выбраться из этого ада.       — Джон!       Тряска вырывает его из вакуума, заставляет вздрогнуть всем телом. Он забыл, как дышать. Судорожный хрип, рокочущий в глубине грудной клетки, наполняет лёгкие воздухом и ароматом чего-то приторно-сладкого, смешанного со спёртым мускусным запахом, оседающим на слизистой носа вязкой плёнкой.       Когда Джон разлепляет слипшиеся ресницы, где-то под привычной толщей воды вздыхают.       — Ну слава богу. Не хватало, чтобы ты копыта откинул в мою смену.       Джон морщится от простреливающей виски боли. Голос больше не кажется ему животрепещущим и знакомым, хотя за своё недолгое разумное существование он слышит его чаще остальных.       Он поворачивает голову сначала вправо, туда, где, по его мнению, находится источник голоса. Наткнувшись на мятые простыни, залитые розовым приглушённым неоном и засохшей белёсой плёнкой, поворачивается в противоположную сторону, натыкаясь на насмешливый взгляд глаз, кажущихся в этом освещении фиолетовым.       — Давай, просыпайся. Твой дружок заплатил всего за час кувырканий, и ты продрых добрую половину времени.       — Какого хрена? — язык ворочается во рту с непосильным трудом. Смакуя на его поверхности вязкую слюну, Джон думает, что его обоссали по меньшей мере все бездомные псины района. От этого горло спазмирует непрошеной тошнотой.       Мужчина, нависающий над ним, пожимает плечами, облачёнными в белоснежную рубашку и чёрную жилетку. Слишком официально и нелепо для места, в котором пахнет клубничной смазкой и похотью.       — Не знаю, чем вы тут развлекались, но у тебя есть пять минут, чтобы освободить помещение, — мужчина приходит в движение, чем вызывает приступ головокружения, — И это последний раз, когда я так добр с тобой, МакТавиш.       Дверь с тихим щелчком закрывается, оставляя Джона один на один с собственными мыслями. Где-то в отдалении гудит дрожащий бит клубной музыки, за стенкой что-то ритмично ударяется друг о друга, смешиваясь с едва различимыми стонами. В левом ухе неистово гудит, раздражает до боли в височной доле мозга. Джон, преодолевая сопротивление тяжёлых мышц, прижимает основание ладони к уху и натыкается на тёплый корпус пластика, закрывающий весь слуховой проход.       Точно. Он же глухой на одно ухо. С недавних пор.       И какой идиот будет пытаться разбудить инвалида вроде него криками в слуховой аппарат? В котором, на поверку, ещё и сели батарейки.       Осознание медленно возвращается к нему, пока он соскребает себя с мягких простыней и оттирает с кожи засохшие плёнки, морщась от ненавистного запаха клубники, которым пропитаны даже эти влажные салфетки; пока собирает по комнате свою одежду, ощущая себя игроком тех самых игр, в которых среди мусора и хлама надо найти заданный набор предметов на время, и пытается подавить очередной рвотный позыв.       Когда он оказывается на улице и вдыхает полной грудью свежий ночной воздух, паззл в голове, наконец, складывается.       Его зовут Джон МакТавиш, и он прожигает свою жизнь в местном баре-борделе, потому что не помнит, что должен делать со своей жизнью.       С того переломного момента прошло полгода. Шесть месяцев назад он открыл глаза сквозь распирающую головную боль, обнаружив в больничной палате себя и почему-то порядком поседевшего отца. Одного, без рыдающей матери под боком. Шесть месяцев назад у него впервые спросили:       — Что последнее вы помните, Джон?       И шесть месяцев назад Джон был уверен в том, что он помнит всё правильно. Он помнит, что пару месяцев назад ему исполнилось шестнадцать, что прошлым днём он получил заветную корочку об окончании школы, а вечером оторвался по полной со своими друзьями и алкоголем, заботливо купленным небезразличными старшими братьями и сёстрами. Помнит, как уволок в пустую комнату одноклассницу, по которой сох всю школу, помнит, что она была очень даже не против его компании. Помнит, как его укачало и он чуть не выблевал желудок от того, как она нескоординированно елозила на его члене, помнит, как уткнулся носом в мягкую теплую грудь и как провалился в крепкий сон. Не помнит только, что произошло после и почему в его левом ухе безостановочно звенело, а левый глаз не открывался и болел так, словно его не раз приложили головой об угол стола.       И вот теперь он лежал на больничной койке и непривычным огрубевшим голосом рассказывал врачу события ушедшего праздничного дня, тактично умалчивая о своих сексуальных похождениях. Старался подбирать ёмкие слова сквозь густую патоку, поглотившую его мозги, поглядывая краем глаза за реакцией отца. Но сколько бы он не старался, его взгляд с каждым выброшенным словом становился всё мрачнее и мрачнее. Разочарованнее. Джон продолжал говорить, но уверенность стремительно покинула его голос. Когда он увидел такой же густой нечитаемый взгляд у врача, ему пришлось прерваться на полуслове.       Врач молчал, кажется, вечность. Отец, сжавший губы в тонкую линию, больше не смотрел на него. Джон больше не мог отыскать в его глазах поддержку, за которую цеплялся всё то время, что находился в сознании. Он чувствовал себя брошенным, оставленным барахтаться склизкой чешуёй на разгорячённом песке в попытках добраться до спасительной воды. Губы ощущались сухими неповоротливыми лепёшками, поперёк горла встал ком, и Джон в самом деле не отказался бы от глотка живительной жидкости.       Но вместо этого ему пришлось на сухую глотать горькую правду.       — Как вы думаете, — медленно прошелестел врач, — Сколько вам лет?       Джон знал, сколько ему лет. Он был уверен в этом. Он уже было разомкнул губы, готовый назвать цифру, но осёкся, когда встретился с обеспокоенным взглядом отца.       Джон никогда не видел его таким: ожидающим от него того, что не оправдало бы его надежд.       Он так ничего и не сказал.       Врач, кажется, понял всё по дрогнувшим губам и тихому клацанью зубов.       В тот день Джон узнал, что он далеко не шестнадцатилетний юнец, а матёрый тридцатилетний мужик с невесёлым бэкграундом за плечами; что пробку в его ухе нельзя убрать ватной палочкой и слышать он им сможет в лучшем случае нескончаемый звон, а в худшем — доброе ничего; что его голова болит не от первого в жизни похмелья, а от дырки в левом виске, которую он получил, когда возомнил себя рыцарем и полез спасать попавшую в беду даму в тёмную подворотню, которая встретила его незаконным огнестрелом и последствиями, которые ему придётся разгребать всю жизнь.       С тех пор начались томительные недели лечения и ещё более нудные — реабилитации. Его принудили посещать сеансы психотерапии, чтобы помочь ему справиться с психологической травмой и, по возможности, попытаться вернуть обрывки памяти. Джон так и не смог понять, куда он сливал свои деньги, если никакой психологической травмы он в помине не помнил. Как не помнил, откуда на его сберегательном счету взялась столь крупная сумма денег. Словно он годами жил за чей-то счёт, откладывая свою скромную зарплату спортивного тренера. Свою и ещё чью-то, потому что заиметь такие нули при работе в тренажёрке было нереально. Может, он занимался чем-то незаконным, за что и получил пулю в голову, а вся рассказанная ему история — чушь собачья?       Джон охотно верит в свою теорию, но не решается рассказать её вслух.       Психотерапевт, молодая девушка с худым конским хвостом на макушке и не по возрасту вдумчивым взглядом, говорила с ним как с умалишённым, и не то чтобы это было совсем уж неправдой. Правда была в том, что за полгода недешёвых встреч (ей богу, сводить девушку в ресторан и то было выгоднее) они не продвинулись ни на йоту. Возможно, дело было в том, что девушка имела недостаточно опыта в общении с людьми, потерявшими свою жизнь в один миг, а возможно проблема была в самом Джоне, который не считал нужным говорить с ней о чём-то действительно важном.       Например, как о том сне, в котором он погряз накануне своего феерического пробуждения.       Каждый из них ощущался пыткой под покровом ночи. Что-то склизкое и мерзкое, копошившееся в кровоточащих ранах; забивающаяся в глаза и ноздри вода, пропахшая рыбой и гнилью в промежутках между глотками воздуха; тысячи раскалённых игл, вонзающихся в кожу, и запах горелой плоти, выжигающий слизистую носа. В каждом он сталкивался с густой темнотой, спёртым воздухом и звуками, разъедающими мозг и внутренности до судорожного пробуждения за несколько часов до рассвета.       Почти в каждом он слышал голос: грубый, болезненный, надрывающийся. Незнакомый и до щемящего сердца родной одновременно. Джон уверен, что не слышал его ни до своего летаргического сна длиною в четырнадцать лет, ни после его окончания. Он был оттуда, из его прошлой жизни, которую он так нелепо просрал в какой-то подворотне, лишившись всего в одно мгновение.       Джон слышал, что сны — проекции параллельных миров, где он проживает иную жизнь, и кто же знал, что дырка в башке открывает эти незримые окна в другие вселенные. Он никогда не захотел бы оказаться на месте ни одной из версий себя, потому что каждая проходит сущий ад в борьбе за выживание, если верить его снам.       Несколько раз, пробуждаясь на больничной койке после очередного безликого кошмара, он видел тёмную фигуру, сидящую в углу палаты. Она никогда не двигалась и никогда не отвечала ему, когда он пытался заговорить с ней. В первый раз Джон уточнил у медсестры, не было ли у него ночных посетителей, а когда узнал, что это запрещено правилами больницы, впал в истерику, потому что думал, что его кошмары перебрались в реальность. Во второй раз, увидев сгусток тьмы, он сорвался на тихие рыдания, умоляя чудовищное видение оставить его в покое. В третий он так и не пришёл.       Джон не знает, что это было — проклятье или видение из прошлой жизни, но одно он знает точно: в этой фигуре заточена сила, способная сломать его одним своим существованием.       Джон не ощущает себя собой. Он помнит, каким был в последние школьные годы: веселый, задиристый, готовый на все, лишь бы вызвать улыбку на чужих губах. А сейчас смех даже в горло не лезет. Ему противна сама мысль попытаться вернуть прежнего себя, потому что он не знает, кем стал за это время.       Он больше не знает, что это за человек — Джон МакТавиш.       Ощущение, словно из него вырвали огромный кусок плоти, оставив пульсирующую и кровоточащую дыру в средостении. Словно не пуля вошла в мозг, а торпедная боеголовка — в грудь. Там точно что-то было, что-то важное и ценное, что делало его собой.       Джон чувствует себя чем-то большим, чем помнит, ощущает внутри крепкий стержень, который его больше не поддерживает: мышцы обмякают вокруг костей дряблой массой, не в состоянии удерживать прежнюю форму. Понимает: он не тот, кем был в шестнадцать, но и кто теперь он тоже не знает. Будто завис в пространстве между двумя мирами, где время потеряло свой ход, где стрелки бьются в агонии, не зная, в какую сторону качнуться. Джон больше не знает, кто он, и ему снова придется изучать себя. Нового, повзрослевшего, воспитанного нелегким жизненным путем и утратившим все в один несчастный миг.       Его больше нет. И он даже не знает, где и что он должен искать.       И это его самая главная проблема, которую не сможет решить ни психотерапевт, ни недавно полученный новенький слуховой аппарат, ни отец, ни ныне покойная мать. Никто не сможет вернуть ему прошлого себя. Никто не поможет ему отыскать тот голос из кромсающих на части снов, потому что никто не знает, кто это был и откуда Джон его вообще достал. Теперь он предоставлен сам себе: выброшенная на улицу побитая псина, потерявшая хозяина, дом и чёртов смысл жизни.       Джон надеется, что он из прошлого хотя бы успел его отыскать.       Он не знает, что делать со своей жизнью, поэтому пускается во все тяжкие. Покупает однокомнатный кров где-то на периферии Лондона и почти поселяется в местном баре, в котором каждый работник знает его по имени. Бар сопряжён с витиеватыми коридорами с рядами комнат, снабжённых плохенькой шумоизоляцией и всем необходимым для горячей ночи в компании нужного человека. За ваши деньги — любой каприз.       Это место было чопорным и вычурным, для людей с толстым кошельком и множеством нулей на карте — так ему показалось в первый раз. Спустя месяцы ночных рандеву он понял: природный шарм и обаяние могут помочь сэкономить. А Джон был из тех людей, про кого говорят: «Его и могила не исправит». В его случае отшибленная память не помешала поигрывать внушительными бицепсами (внутренний шестандцатилетка ликовал, когда обнаружил в зеркале наращенную за годы мышечную массу) на манер распускающих хвост павлинов.       Почему-то это незамысловатое действие вкупе со сборником анекдотов в его голове привлекали только мужчин.       Почему-то, вопреки всем внутренним установкам, он оказался падок на них в ответ.       Сначала ему это претило. Он не мог понять, как дружеский обмен шутками и репликами перерастал во взаимное движение рук и почему его член был так в этом заинтересован. Перед глазами всё ещё стоял тот первый раз с уже бывшей одноклассницей, и Джон помнит, что тогда ему, вроде как, понравилось. Что могло поменяться в его жизни, что крепкие мускулы, упругие грудные мышцы и упитанные члены стали ему дороже мягких грудей и влажных тёплых вагин?       В первый раз он сбежал. Не позволил какому-то смазливому личику надругаться над ним. Во второй раз в ход полезли кулаки и гомофобные выкрики, за что ему пришлось неделю скулить в подушку с расквашенным носом, наяривая под одеялом кулаком под воспоминания о том, как жар крепкого мужского тела вжимал его в стену в желании наподдать посильнее. На третий раз ощетинившийся охранник не захотел пускать его в бар, но Джон не позволил случившему повториться вновь: вместо этого он позволил очередному мужскому телу залезть к нему в штаны, и, о боже, это оказалось в сотни раз лучше, чем неряшливый подростковый секс.       С тех пор Джон не позволял себе сомневаться, когда разговор с мужчиной за барной стойкой начинал клониться к горячему ужину.       В одну из таких ночей, когда во сне его заживо обгладывали тараканы с мерзким, несвойственным им чавканьем его остывающей плоти, он впервые задумался, что дело было в том голосе, которого он, кажется, звал по имени. Он помнит, как шевелил губами во сне, как дрожали сорванные голосовые связки, но никак не мог сложить в голове буквы в единое имя.       Джон неоднократно пролистывал ряд контактов с незнакомыми именами в надежде, что его сердце ёкнет на одном из наборов букв, но только в очередной раз дёрнулся с какого-то «Роуча», окружённого смайликами таракана и рыбы, подумал, откуда у него контакт заправщика с ёмкой подписью «Газ», передёрнул плечами на контакте с его вероятным бывшим начальником, которого он почему-то записал дурашливым «Кэп».       Сейчас, вышагивая по освещённым лондонским улицам в сторону своей квартиры, он в очередной раз тычет пальцем в контакт, обозначенный в записной книжке ёмким смайликом призрака. Смотрит на набор цифр, переходит в мессенджер, натыкаясь на наверняка подчищенный диалог, и убирает телефон в карман, так и не решаясь набрать его номер. Ни один из номеров, представленных в его записной книжке.       С одной стороны, думается ему, если за всё это время никто из этих людей с ним не связался, значит, не настолько они были близки. С другой, он боится выяснить, что кто-то из них был ему по-настоящему близок. Что кто-то был тем самым голосом из его снов, к которому он взывает каждую ночь.       Боится столкнуться с прошлым, ставшим для него пустым ничем.       Лужи под ботинками неприятно хлюпают, подошва промокших кроссовок вязнет в невесть откуда взявшейся грязи, но Джону настолько всё равно, что он не пытается их обогнуть. Всё, чего он хочет сейчас, — принять тёплый душ и завалиться под тяжёлое одеяло, утопая в его согревающих объятиях. Пальцы в миг деревенеют, когда он достаёт из кармана пачку сигарет, неуклюже подрагивают, пока он пытается достать одну из помятого картона, — тремор стал ещё одной проблемой, которую он приволок с собой из того недалёкого прошлого как презент себе настоящему.       Джон уже предвкушает терпкий смак на языке, представляет, как тот перебьёт привкус ссанины и чего-то горького на его корне, щёлкает колесиком зажигалки и…       … роняет её аккурат в лужу, перед которой остановился, сосредоточившись на своём маленьком ритуале.       Чертыхнувшись сквозь зубы, он приседает на корточки, пару мгновений посвящает тому, чтобы не свалиться лицом вслед за зажигалкой, уже было тянет пальцы к грязной воде, не забыв состроить самую кислую мину, на которую только способна его мимика, как мир перед глазами начинает расплываться.       Джон чувствует, как что-то с силой тянет его за капюшон наверх, как затылок простреливает оглушающей болью, как кирпичная кладка впивается в разлёт лопаток даже сквозь толстые слои одежды. Сильная рука, давящая на грудь, выбивает воздух из лёгких, и Джона хватает только на хриплые нечленораздельные матюки на шотландском. Он пытается проморгаться, вернуть зрению хоть каплю ясности, но его грубо встряхивают за полы куртки, подгоняя содержимое желудка к глотке. На долю минуты задумывается, что глупо будет лишиться ещё одного органа чувств из-за каких-то бандюганов, которых он, по-видимому, притягивает к себе магнитом.       Человек напротив больше не двигается. Вдавливает всем своим нечеловеческим весом в стену, доставляя дискомфорт вперемешку с чем-то невообразимо неправильным, закипающим в низу живота. Джон предпочитает думать, что это не поехавшая кукуха, а выброс адреналина так на него влияют.       Мужчина — очевидно это был мужик, превышающий Джона по комплекции, — дышит где-то над головой почти бесшумно, и если бы его нос не находился так близко к его уху, Джон бы подумал, что напротив него стоит мертвец. Или нелепая галлюцинация. Кто знает, что может подкинуть его расквашенный мозг.       От него пахнет чем-то едва уловимым, природным: мускусом и чуть-чуть потом. Если бы они встретились при других обстоятельствах, Джон бы непременно зарылся носом в ворох одежды на его груди и вдыхал бы до помутнения сознания, пока мужику не надоела бы это прелюдия.       Но они сейчас были здесь, в грязном, воняющем помоями переулке, куда его затащили явно не для необычного знакомства. В голове Джона как-то мимоходом проносится мысль, что человек не двигается непозволительно долго, раз он уже успел перебрать в голове гору сквернословных мыслей и даже упрекнуть себя за это. Он ничего не говорил, только дышал как-то глубоко, словно пытался или перевести дыхание, или надышаться вдоволь.       Словно давая Джону возможность прийти в себя после непредвиденной встречи его затылка с кирпичной кладкой.       — Чего тебе на… — выпаливает он в судорожной попытке привнести ясность в сложившуюся ситуацию, но его поток несобранных слов грубо прерывают.       — Что ты знаешь о них?       Джон вздрагивает. Не может не, потому что этот голос, безэмоциональный, бархатистый, бьёт под дых безапелляционной резкостью.       Ударяет по мозгам неоформленным воспоминанием, от которого всё тело прошибает разрядом тока.       Джон распахивает веки. В паре дюймов от его лица сверкают глаза, дикие, разъярённые, залитые кристальной чернотой до самого края радужки. Есть в них что-то такое, что заставляет рёбра зайтись ноющей болью, а лёгкие сжаться до безвоздушной губки.       — Ты кто? — сипит он сквозь скованную спазмом гортань.       — Что ты знаешь о тех людях? — проговаривает медленно, точно по слогам, и дёргает головой в сторону. Джон скашивает взгляд в темноту переулка. Хмурится, потому что не видит там ни единой тени.       — О каких людях?       Глаза закатывается за веки, и Джон невольно цепляется взглядом за дрожь белёсых ресниц.       — О людях с татуировками.       — Людях с… — ему приходится напрячь извилины, чтобы понять, что речь идёт о баре, из которого он только что вывалился в надежде провести остаток ночи в здравии и спокойствии. Единственные татуировки, которые приходят ему в сознания, — торчащие из-под одежды крылья то ли аистов, то ли цапель работников бара. — Ты хочешь такую же?       Джон жалеет о своём развязном языке в ту же секунду. Взгляд мужика становится ещё более холодным, выражение лица остаётся нечитаемым за плотной маской и тенью, отбрасываемой от кепки и капюшона, а рука с груди резво перемещается вверх, вдавливая предплечье в кадык.       — А ты знаешь, где их делают? — могильный шёпот впивается мелкими иглами в мякоть мозга, прошибая тело разрядом сотен вольт. Джон чувствует, как от недостатка воздуха и чего-то более глубоко, нераспознанного, подкашиваются ноги. Приходится впиться трясущимися пальцами (вот же чёрт, этот хер точно подумает, что он боится его) в чужое предплечье.       — Да я в душе не ебу, чувак, — выдавливает из пережатой глотки хрипы, стараясь не прерывать зрительный контакт. Не находя в себе на это сил. — Сходи в любой тату-салон, там… подскажут, — в конец слова срываются в кашель, а рука, до того державшая его за горло, выскальзывает из хватки промерзших пальцев, возвращая способность дышать.       Только у Джона так и не получается сделать хоть что-то напоминающее нормальный вдох до тех пор, пока мужик, тихо выругавшись под нос, не исчезает в темноте.       Джон растирает саднящую кожу, пытается восстановить дыхание и заставляет себя не выискивать взглядом широкоплечую фигуру в глухом переулке.       Не сожалеть, что он исчез так же стремительно, как появился, словно призрак его забытого прошлого.

***

      Той ночью, погрузившись в очередное сновидение, Джон слышит, как плачут дети. Ощущает кожей вибрацию надрывающихся гортаней, чувствует першение на голосовых связках.       С неба, иссиня-черного с кровавыми разводами облаков, свисают кнуты. Перекрученные, склизкие, зелено-желтые, они колышутся под влиянием слабых порывов ветра, не ощущаемых кожей. Пульсируют, извиваются, точно накачивают землю под ногами вишневой гнилой кровью. Джон устремляет взгляд вверх: кнуты разветвляются сосудами под самым небом, подпирая собой диск алой листвы. Такой же живой, шевелящейся и истекающей красным соком на джоновы волосы.       Они не начинаются в небе. Они растут из самой земли. А под ней, под притоптанной тяжелыми армейскими ботинками сухой землей, ревут навзрыд корни деревьев. Они там, погребены чужими руками, окроплены чужой свежей кровью, прорастая пуповинами наружу, желая продолжить жить.       Джона пробирает холодный пот, когда он в попытках помочь захлебывающемуся чужой злобой лесу, лишь сильнее вминает почву в младенческие тела. Под подошвой что-то лопается, мерзко хлюпает и наливается металлической влагой, затягивая в горячую зыбучую грязь по щиколотку. Один детский плач обрывается, тонет в звуке булькающей в гортани крови, отдаваясь в висках нескончаемым эхом.       Пуповинный ствол становится толще, крепчает, струящаяся под тонкой тканью жидкость замирает. Плацента над головой разрастается кровавыми листьями, свешивая с себя новые, уже мертвые, кнуты. Они обвивают шею Джона, вгрызаются мертвым холодом в кожу, заставляя задыхаться. Джон слышит, как трещат шейные позвонки, чувствует, как надламывается подъязычная кость, и задыхается в запахе крови, смрада мертвых тел и протухшего молока, которым больше некого кормить.       Джон чувствует на себе давление тысячи детей, что рассчитывали на него и которых он так нелепо подвел.       Он не пытается вырваться. Чувствует, что заслужил их гнев и злобу. Вторит пульсирующей в висках крови: душите, ломайте, рвите, топите в собственной крови. Играйтесь с моим телом, как с игрушкой, швыряйте в стены, не жалейте хлипкий корпус. Берите все, что я могу дать, и заберите то, чего я не в силах подарить. Позвольте вашим голосам прорваться сквозь разорвавшиеся связки, сложите гуление и лепет в оскорбления и унижение. Живите здесь, в моих снах, раз я не смог сохранить ваши жизни на Земле.       Джон просыпается из тягучего сна рывком. Детский плач, давящий на черепную коробку, гудит на периферии вместе с непрекращающимся звоном в ухе. Джон пытается согнать сонную пелену перед глазами, трясёт головой и давит на уши в попытках прогнать отголоски тошнотворного сна.       Когда он понимает, что детский плач не существует в его голове, а разносится за тонкими стенами соседней квартиры, первые лучи раннего утра начинают пробиваться сквозь шторы.       Его сновидение впервые после пробуждения перестало быть просто звуками и чувствами, приобретя зрительный образ на его подкорке.       Чуткий голос впервые не спасает его от кошмарных видений.

***