Пока горит звезда

***

      — Ты — всего лишь кусок плоти.       Джон не знает, что с ним делают. Всё его тело ощущается комом нескончаемой боли.       — Жалкая приманка для глупой безнадёжной рыбёхи.       Грудную клетку простреливает насквозь при каждой попытке сделать вдох.       Голос с грубым испанским акцентом хмыкает, раскачивая его тело, словно подвешенную на крюках свиную тушу. Шёпот обдаёт кожу уха горячим влажным воздухом, слова проникают в подкорку сознания, разносясь эхом по черепной коробке.       — Ты — жертвоприношение.       Он не чувствует ничего, кроме пульсирующей по разорванным артериям безнадёги. Он не может кричать от боли, потому что голосовые связки давно сорваны. Не может посмотреть страху в глаза, потому что его веки давно слиплись от засохшей крови. Не может услышать ничего, кроме этого вкрадчивого шёпота и добивающего последние аккорды сердца где-то в верхней части своего существа.       Джон не чувствует себя. Он не уверен, что его руки и ноги прикреплены к телу, не может определить, есть ли у него оно — тело. И есть ли где-то в этом теле он сам.       Есть только боль: надрывная, надсадная, кричащая его отсутствующим голосом и стекающая по дряблым ошмёткам мышц багровой кровью. Ему больно, когда капли срываются с порванной мякоти, больно, когда он сталкивается с бетоном и разлетается осколками, больно, когда он пытается, но не может выразить своё отчаяние ни единым сокращающимся мускулом.       Он. Просто. Кусок. Мяса.       Гнилого остывающего мяса.       — Твоё божество жаждет тебя.       — Пожалуйста…       Кто-то вторит его голосом, далеко, за пределами периферии его сознания.       — Принеси себя в жертву.       — Помоги…       Каждое мышечное волокно заходится спонтанной судорогой, охватывает ноющее тело, и боль, концентрированная, истошная, срывается с губ судорожным всхлипом. Таким же сухим и безжизненным, как его окровавленное вяленое тело.       — Взови его к нам.       — Саймон…       — Взови!       Тело прошибает крупная дрожь. С сухих губ срываются натужные хрипы, язык слабо ворочается во рту, словно в его мышечной памяти всё ещё хранятся движения, вместе с сорванным голосом складывающие единственное слово.       Имя.       Темнота вокруг знакомая, привычная. Не такая, как была несколько мгновений назад, когда Джон не мог сделать и вдоха. Ему приходится зажмурить влажные ресницы, прокатить вязкую слюну по пересохшему горлу, чтобы снова всмотреться в мрак и узнать в нём очертания мебели.       Он в своей комнате. Дома. Он может дышать. Может видеть. И все ужасы — яркие вспышки, хранящиеся под закрытыми веками, — ничто иное, как ночной кошмар. Очередной из сотни уже увиденных.       Джон приходит в себя постепенно, выходит из состояния гибернации по частям. Трёт трясущимися руками лицо, растирая капли холодного пота со лба по коже; медленно садится на скомканной простыни, путаясь ногами в сбившемся одеяле; сжимает пальцами влажные пряди спутавшихся волос, пытаясь привести себя в чувства, выдернуть себя из промежуточного состояния между сном и бодрствованием; шаркает босыми ступнями по пыльному ковру прочь из комнаты, пересекает гостиную, останавливается напротив электрочайника на кухне. Щёлкает выключатель. Столешница окрашивается слабым голубым свечением, исходящим от внутренней подсветки чайника, и Джон замирает взглядом на уровне воды, проглядываемой сквозь стеклянные стенки.       «Саймон».       Ты должен был прийти. Ты приходил каждый раз, когда мне было больно. Почему ты не помог в этот раз?       «Взови».       Голос, живущий в моих кошмарах.       «Принеси жертву».       Где ты?       Взгляд смещается с чайника на подставку для ножей.       Ты нужен мне здесь.       «Твоё божество ждёт тебя».       Нож ложится приятной тяжестью в ладонь. Далёко и знакомо.       Если я принесу жертву, ты придёшь за мной?       «Принеси».       Вторая рука обхватывает деревянную рукоять ножа. Лезвие касается тонкой ткани футболки на уровне солнечного сплетения.       Ты нужен мне, нужен, нужен…       Лёгкие сдавливает тисками, сделать очередной вдох получается с трудом. В голове бурлит что-то тяжёлое, вязкое, неспособное прорваться наружу и заставить Джона обратить на себя внимание.       За закрытыми веками почему-то вспыхивает образ мужчины из подворотни.       Забери.       Джон чувствует, как остриё упирается в живот, как оно дрожит в слабых пальцах, намереваясь соскочить и лишить его последней возможности отыскать его.       Мозг в черепной коробке пузырится, лопается, изливается чем-то мокрым и жгучим по щекам, а затем снова покрывается хлипкими кистами, оглушительно взрывающимися в голове.       Я взываю к тебе, Саймон.       Громкий щелчок вырывает его из анабиоза. Нож звонко ударяется о пол, когда дрогнувшие пальцы выпускают его из своего хвата.       Джон ошалело осматривается по сторонам. В чайнике всё ещё бурлит вскипевшая вода, за окном только-только начинает светлеть небо, а он стоит на кухне, неспособный успокоить дрожь во всём теле.       На кухне. Как он вообще оказался здесь?       Горячая влага на щеках остывает, стягивая кожу тонкими плёнками. Джон быстро стирает её ладонями, словно пытаясь скрыть улики преступления, но они всё продолжают и продолжают скапливаться на ресницах, раздражая солью глаза. Он умывает лицо холодной водой из-под крана: осознать произошедшее помогает скверно, но с нелепыми слезами справиться удаётся.       Стопа задевает что-то, лежащее на полу, когда он пытается сделать шаг в сторону. Джон опускает взгляд, чтобы увидеть там нож. И лужу крови. И алые капли, срывающиеся с его влажных ладоней.       Кап.       Вопль застревает в горле склизким комом. Ранее холодящая руки влага обжигает, разъедает кожу, сухожилия, связки до костей, разливаясь по телу пульсирующей болью.       Эти чёртовы сны начинают просачиваться в реальность.       Кап.       Джон шарахается назад, врезается поясницей в край стола, вдавливает себя в него до боли, до искр под глазами, до хруста в позвоночнике, жмуря глаза и повторяя, как мантру:       — Это сон, это сон, это сон…       Кап.       Когда он снова открывает веки, лужа под ногами исчезает, на руках больше не чудится густая тёмная кровь, а звонкие удары капель на поверку оказываются плохо закрытым краном.       Джон не может удержать срывающийся с губ вздох облегчения.

***

      В какой момент его жизнь под покровом темноты начала превращаться в ебучий каламбур?       Весь день Джона проходит в трансе. Он выходит на рутинную пробежку, как только уличные фонари прекращают свою работу; завтракает и обедает в кафешке недалеко от дома, а на ужин заказывает доставку; старается лишний раз не заглядывать на кухню, а оказываясь там, даже не смотрит в сторону подставки для ножей; не закрывает глаза больше, чем на две секунды, боясь увидеть под веками отголоски ушедшего сна.       Отмокая в ванне вечером, он невольно вспоминает событие прошлого вечера. Что это был за мужчина? Почему он присосался именно к нему? Почему исчез так быстро, не получив от Джона ровным счётом ничего? И где он мог видеть этот пронзительный, леденящий душу взгляд?       Джон прикрывает веки, сползая ниже под воду. Чёрная радужка, светлые ресницы, строгие русые брови, торчащие из-под кепки вихри золота. И чертовски проникновенный голос. Он — точно патока, разливающаяся по венам; холод морских глубин, влекущих своей неизведанностью; сладкая колыбель после гнетущего кошмара.       Почему он так чертовски похож на голос из его сна?       Внутри всё закипает, воспоминания будоражат сознание, и по ногам проходится дрожь возбуждения, тщательно игнорируемого с первого прикосновения грубой ткани к его горлу.       Джон резко подбирается, расплёскивая воду за бортики ванны. Нет. Это просто совпадение. Больное подсознание Джона просто дорисовывает в памяти нужные оттенки и тембры, желая, наконец, упиться долгожданными интонациями. Не может человек, несущий бред про татуировки в подворотне, что-то значить. И придавать ему значение — высшая степень долбоебизма.       Джон волей случая вспоминает и странного мужика, и татуировки вновь, когда заказывает себе рокс скотча в баре. Когда бармен протягивает ему стакан, он цепляется взглядом за выглядывающий из-под белого рукава рисунок. Какие-то причудливые вензеля, точно браслет, оплетают запястье худощавого мужчины. Джон думает, что это сраная безвкусица, и он, будучи брутальным шотландским мужиком, никогда бы не набил себе подобное позёрство. А потом смотрит на своё предплечье, на уже порядком выцветший рисунок эмблемы с крылатым мечом и очень пафосным лозунгом: «Кто осмелится, тот победит», — и не может сдержать смешка. Каким же он был идиотом по юности, когда, проходя обязательную службу в армии, возомнил себя героем и набил знак Специальной Авиадесантной Службы на своей коже? У него же не было ни единого шанса оказаться там.       Джон забывает о татуировках где-то на третьей порции скотча. Расслабленность и вселенская лёгкость давно стала ассоциироваться с терпким привкусом на корне языка и нелепой музыкой, из-за которой Джон предпочитает выключать слуховой аппарат и наслаждаться тишиной хотя бы одним ухом.       Так сложилось, что в подобные заведения люди приходят с двумя целями: оторваться с друзьями после тяжёлого дня или найти себе развлечение на ночь. С первым Джон оказался в пролёте с самого начала: со школьными друзьями, как оказалось, он не поддерживает связь давно, а новых знакомых он не видел с самого пробуждения. Второе всегда оказывалось лишь приятным дополнением: прицельно Джон никого себе не искал. Кто-то, будь то девушки или мужчины, находили его сами.       Но сегодня никто не намеревался покуситься на его одиночество. То ли потому, что вокруг него витала тёмная аура тяжёлой задумчивости, то ли просто сегодня был не его день.              Джон уже перестал надеяться на чью-либо компанию, принимая из рук бармена четвёртый за вечер рокс, когда крепкая хватка остановила его на полпути ко рту.       — Совсем страх потерял? — громогласный рокот в правое ухо оглушает, и Джон невольно дёргается, расплёскивая янтарную жидкость на их сцепленные руки.       — Какого… — развязно восклицает его голосом литр виски в крови.       По правую руку от него сидит тот самый мужик из переулка. Джон хочет выть от безысходности, потому что эту скрытую рожу он не может вытравить из-под век вот уже добрые сутки. И вот теперь оно является перед ним во всём своём превосходстве, мешая ему топить глупое сознание в алкоголе.       Сначала ему кажется, что поддёрнутый дымкой тайны образ ему мерещится. Подобно тем галлюцинациям под покровом утра после очередного кошмара. Джон пытается игнорировать непонятное ведение, дёргает рукой, намереваясь поднести стакан к губам, но грубая хватка на запястье заставляет сморщиться от реальности происходящего.       — Тебе хватит.       Джон переводит взгляд на скрытые тенью глаза и хмыкает, со звоном ударяя дном стакана о барную стойку.       — Что, снова зажмёшь меня у помойки?       В чужих зрачках сверкает что-то грозное, тёмное, и Джон понимает, что ему следовало бы прикусить язык и не распалять незнакомца на новые витки эмоций. Но рядом с ним он почему-то не чувствует страха.       От мужчины веет опасностью. Даже сидя на расстоянии, Джон чувствует запах чего-то тяжёлого, терпкого, от чего воздух между ними заходится едва ощутимой вибрацией надвигающегося шторма.       В человеке напротив заключена невообразимая сила. Джон понимает это по крутому развороту плеч, по проступающим сквозь плотную ткань куртки мышцам и по крепкой хватке пальцев, от которых точно останутся синяки на запястье.       Но большее внимание привлекают глаза. Джон не может оторваться от них, словно загипнотизированная хищником жертва. Как и в прошлый раз, Джон вязнет в густом чёрном омуте, стоит им только сцепиться взглядами. Ему кажется, что ему знаком этот айсберг без верхушки над гулким океаном, что он уже боролся со зверем, заточённым в клетку и готовым вот-вот вырваться наружу и превратить Джона в ошмётки фарша.       Прямо как в его сне.       Джон вздрагивает всем телом. Он мотает головой, пытаясь согнать наваждение, и фигура напротив, кажется, отмирает вместе с ним.       — Ты должен перестать ходить в этот бар.       Джон смотрит на бокал, на ослабевшую руку, облачённую в перчатку, на хмурые брови, едва видные из-под кепки, и старается больше не сталкиваться с пронзительными глазами.       В крови закипает ярость.       — С хуя ли? Ты кто такой, чтобы мне указывать? — весь запал проступает в виде выпяченной вперёд груди и нагло вздёрнутого подбородка.       Показать силу, уязвить, раззадорить до сломанного носа и звёзд под веками от тяжёлого кулака.       Джон думает, что, может, собственная напыщенность и самоуверенность помогут ему прийти в себя, что драка, развязанная по его инициативе, выбьет из него всю дурь, скопившуюся в карманах опустевшей памяти как зловонный гной.       Он не даёт мужику и минуты на раздумья. Джон не намерен выполнять указания какого-то странного незнакомца, от которого у него, вопреки всем инстинктам самосохранения, член в штанах зудит. И если непонятные МакТавишу закидоны приведут ни в чём неповинного Джона к мордобою, значит, так тому и быть. Он примет этот удар с достоинством и раздражающим наслаждением.       Он резко выдёргивает руку с роксом из ослабевших пальцев и поворачивается к мужику спиной, чтобы не дать ему возможности для обезоруживающего манёвра. Когда раскалённый до обжигающего холода янтарь залпом течёт по пищеводу, уши забивает оглушительным звоном, сквозь который слышится отборный мат. Вместе с жаром, разлившимся от желудка по всему телу, приходит сладкое удовлетворение.       — Ну и кретин, — голос за спиной напоминает змеиное шипение.       Джон чувствует, как его стаскивают с барного стула, как голова идёт кругом, а только что выпитый алкоголь грозится выйти наружу прям тут, посреди залитого неоном зала. Он понимает, что его тащат куда-то за шиворот, как нагадившего не в том углу щенка, и Джон уже предвкушает, как эта грубая, пропахшая виски ткань перчатки пройдётся по его носу, как долгожданная боль пройдётся током по всему телу, как он будет захлёбываться собственной горячей кровью, и надеется, что его жизнь после этого вернётся в привычную колею.       Но когда сквозь кружащие цветные пятная перед глазами предстаёт дверь с лаконичным «WC» посредине, осознание похеренного плана выбивает воздух из лёгких. Бить морды, чтобы выплеснуть скопившие эмоции, в разрез не идёт с принуждением к тому, чего вторая сторона не хочет. А Джон не хочет. Почти. Не при таких обстоятельствах, которые этот же незнакомец и создал.       Он резко упирается ногами в землю, заставляя новую волну головокружения прострелить виски.       — Э, нет, мужик, мы так не договаривались.       Мужик на это только сильнее дёргает его за капюшон толстовки, толкая внутрь помещения.       — Я только по обоюдному согласию, а тебе я его не дава…       — Заткнись уже, — голос сквозит рычащим раздражением и чем-то сродни вселенской усталости.       Его тащат в самую дальнюю кабинку, небрежно толкнув в затылок. Грязный кафель больно врезается в колени, когда Джон по инерции заваливается вперёд и теряет равновесие. За спиной звякает щеколда.       — Я не буду потакать твоим хотелкам, — стоит ему поднять взгляд и встретиться с молчаливой угрозой, переплетающейся тонкими нитями с проникновенной карей радужкой, как зубы сами сжимают язык между собой.       Значит, трепаться языками он не любит.       Джон упирается руками в крышку унитаза, пытаясь подняться на ноги, но всё те же грубые пальцы сгребают его за короткие волосы на загривке и небрежно опускают обратно, едва не впечатывая щекой в заляпанный фаянс.       Джон весь подбирается, напрягает каждую мышцу, готовый рычать, вырываться, прогрызать себе путь к отступлению, когда грузная фигура с глухим стуком опускается на колени по левую сторону от него. Рука с волос исчезает, и Джон снова порывается встать, уже тянется к щеколде, когда его резко дёргают на себя, заставляя развернуться и завалиться в смягчающие падение объятия.       Что за нелепица?       — Открывай рот, — голос едва достигает правого уха, не в силах пробиться сквозь выключенный слуховой аппарат в левом, и Джона снова поворачивают лицом к теперь уже открытому унитазу. На этом моменте мозг начинает коротить.       Что вообще происходит?       Он скашивает недоумённый взгляд на мужика, размыкает губы, чтобы выразить своё негодование, как в рот проникают сразу два пальца.       Горячих. Сухих. И совершенно не облачённых в грубую ткань перчатки.       Только посмотрите, какая забота.       Джон морщится от привкуса табака и стали на чужой коже, и пока пальцы не продвинулись дальше, с силой стискивает челюсти, впиваясь зубами в шершавые мозоли.       Где-то сбоку доносится едва различимое чертыханье и сдавленное:       — Вот сука.       Пальцы сильнее зарываются в спутанные волосы на затылке, перехватывают пряди поудобнее, после чего тянут вниз и назад с такой силой, что Джону начинает казаться, что с него сейчас снимут скальп. Он не может сдержать хриплого рычания, едва не переходящего в крик боли, и в тот момент, когда хватка его челюстей ослабевает, чужие пальцы резво толкаются глубже, а голову склоняют аккурат над унитазом.       Стоит обслюнявленным пальцам коснуться корня языка, как всё тело прошибает крупной дрожью. Джон не успевает подавить рвотный рефлекс: это вообще не то, чего он ожидал от этой несуразной перепалки. Пальцы пропадают с обмякшего языка за секунду до неизбежного.       Ему кажется, что его выворачивает наизнанку. Ещё чуть-чуть, и все мышцы его тела, напряжённые до предела, вытолкают вместе с пропахшей алкоголем и чем-то горьким жижей наружу дряблый бесформенный желудок.       В углах глаз скапливаются слёзы, под веками — белые вспышки погребённого под пеплом ничтожества. Джону настолько мерзко и противно от всего происходящего, что на очередном рвотном позыве ему хочется, чтобы ему переломила хребет эта треклятая крышка унитаза.       Где-то на периферии сознания, когда Джон пытался отдышаться и подавить очередной приступ судороги, проходящейся по всему телу, ему чудится, как пальцы, ранее чуть не выдравшие волосы с корнем, мягко проходятся по спутавшимся прядям. Будто успокаивая.       Когда с ресниц всё же срываются навеянные спазмами слёзы, невесомое касание приходится на шрам на виске, исчезая так быстро, словно то было призрачное ведение или очередная галлюцинация.       Джон точно сходит с ума.       — Какого хуя? — сипит он, вынимая голову из унитаза.       — Тебе что-то подмешали, — Джон едва распознаёт слова в тихом баритоне. Прежде чем разразиться новой волной гнева, он трясущимися пальцами включает слуховой аппарат.       — А сразу сказать нельзя было?       Мужик в ответ лишь угрюмо молчит, и Джон успевает проклянуть его всеми богами, потому что на кого он вообще тратит заряд батареек? Сплёвывая вязкую слюну в общий котёл с адовым коктейлем из его блевотины и чьей-то несмытой мочи, он успевает краем глаза словить мимолётный взгляд, словно невзначай брошенный на прибор в его ухе. Будто только что заметил.       Соскрести себя с немытого кафеля получается с трудом: ноги ощущаются далёкими отголосками когда-то функционировавший конечностей. Мышцы сковывает мелкая дрожь, когда Джон, опираясь руками на стенки кабинки, пытается встать. Он грубо отпихивает руку мужика, намеревающегося помочь ему удержаться в вертикальном положении.       Уже достаточно помог. С него хватит.       — Благодарить не буду, — вода из-под крана кажется живительной, когда Джон, зачерпнув ее ладонью, полощет саднящую слизистую рта. Незнакомец не удосуживается помыть руку, натянув перчатку на пальцы.       — Не обижусь, — басит он, и теперь его голос в тишине облачённого в побитый кафель пространства кажется громом среди ясного неба.       Джон в ответ только фыркает.       Когда они выходят из туалета, а Джон сворачивает в сторону выхода, его уже с привычной грубостью хватают за капюшон и тащат за собой. В сторону VIP-комнат.       Дело начинает пахнуть жареным.       Джон перехватывает толкающую его руку за предплечье, не сдерживая нервного смешка от абсурдности ситуации.       — Слушай, мне не настолько понравились твои пальцы в моей глотке.       Мужик скашивает на него нечитаемый взгляд, кажется, даже замедляет шаг, чтобы через секунду затолкать потерявшее бдительность тело в комнату, от которой предусмотрительно нарисовалась ключ-карта в чужих руках.       Значит, планировал заранее.       Джон было снова хочет испытать судьбу и побороться за свою жопу, но их силы в этом бою очевидно не равны. Что может сделать бухой в хлам Джон МакТавиш, у которого дырка в башке едва затянулась, с мужиком, на голову выше и крупнее него?       Перед ним колеблются две чаши весов: попытаться не проблеваться во второй раз, когда его нагло и наверняка грубо будут брать без спроса, либо всё то же самое, но с разбитым ебалом.       Выбор очевиден.       Когда он путается в ногах от очередного толчка в спину и прочерчивает лицом персиковое покрывало на кровати, Джон тут же переворачивается на спину, готовый давать отпор всем, что попадётся под руку. Даже если под рукой окажется только собственная нога.       Но мужик, вопреки всем красочным сценам, раскадрованным в джоновом воображении, не наваливается на него всей тушей и не пытается сделать что-то антиморальное. Он замирает каменным изваянием в дверях, словно уличный пёс, которому позволено топтаться только на коврике у входа.       — Отдыхай, — бросает он неожиданное и хлёсткое.       Джон нелепо хлопает глазами.       — Чего?       — Я должен проследить, что с тобой ничего не случится.       Этот человек с каждым новым шагом удивляет всё больше и больше.       Откуда он вообще взялся?       — И что прикажешь делать?       — Мне всё равно, — ведёт тот плечом, отвлечённым пытливым сканированием каждого уголка залитой неоном комнаты.       — Даже если я буду дрочить? — с вызовом кидает Джон. Нарываться на неприятности было любимым занятием лет эдак четырнадцать назад, когда он ещё себя помнит.       — Особенно если ты будешь дрочить. Джон соврёт, если скажет, что его это не задело. По ему личному мнению дрочит он очень даже симпатично.       — Ты же в курсе, что это незаконное удержание человека против его воли? — говорит он спустя непродолжительное молчание, подтягивая под голову подушку и устраиваясь на ней поудобнее.       — Напишешь в заявлении: «Он пихал мне пальцы в рот, а потом дал проспаться за свой счёт»? — хмыкает громила в дверях, переводя, наконец, на него взгляд.       Джон думает, что где-то в этой истории точно есть подвох.       Тело начинает ощущаться безвольной тряпкой, а сознание, затянутое дымкой алкоголя, встало на линию старта, готовое покинуть его в любой момент.       Джон говорит себе: «Не смей закрывать глаза, тебя здесь никто не спасёт».       Но на очередном томительно моргании у него так и не получается разомкнуть век.

***

      Нежность касается самых кончиков волос, проводит по ним, словно по луговым травинкам. Джон ведёт головой, подставляет её под чуткие движения знакомых рук, отдаваясь щемящему чувству, поселившемуся глубоко внутри.       — Мой милый Джонни, — шепчет тёплый голос где-то над головой, растворяясь в глубинах души как самое ценное воспоминание.       Под оголёнными голенями трепещут лепестки вереска и чертополоха, где-то вдалеке пение птиц переплетается с отзвуками волынки, а в нос забивается терпкий запах табака.       Джон впервые за долгие годы ощущает себя дома.       Он нежится в лучах шотландского солнца, вдыхает полной грудью горный воздух, растворяется в осторожных пальцах, путающихся в его волосах. Руки у человека крупные, рабочие, далеко не такие нежные, как у его мамы, но не менее ласковые и трогательные, пробирающие до мурашек.       Джон помнит эти прикосновения. Мимолётные, прячущиеся за воспоминаниями о спазмах и неприятной какофонии запахов, почти нереальные и никогда не существующие. Но Джон верит, что они были. Хочет верить, что над ним не просто поглумились, как старшеклассники над малолеткой.       Когда он размыкает тяжёлые веки, фантомные прикосновения с волос пропадают, свежесть заменяется спёртым запахом пота и какой-то химозной отдушки, а трава под руками превращается в синтетический ворс пледа. Остаётся только запах жжёного табака и необычайное чувство лёгкости, пронизывающее каждую клеточку тела.       Впервые за последние полгода Джон проснулся не от кошмара.       Он трёт пальцами глаза, пытаясь согнать с них пелену сна, сладко потягивается до схватившей спину судороги и, наконец, позволяет себе вернуться в суровую реальность.       В комнате царит тишина. Джон пытается вспомнить, как оказался здесь, прокручивает весь вечер с самого начала и спотыкается о воспоминание о том самом загадочном незнакомце, проявившем рыцарское благородие и спасшем его замыленный мозг от чего-то непредвиденного.       Джон прислушивается снова. В ответ ему вторит та же тишина. Он думает, что незнакомец уже давно свалил, сбросив с себя груз ответственности, но стоит ему повернуть голову вбок, как тело прошибает волной дрожи.       На изножье кровати сидит мужик. Джон упирается взглядом в широкую спину, обводит линию напряжённых плеч и затылок, скрытый за тканью капюшона. Джон успевает заметить, как тот касается облачёнными в ткани пальцами лица, как он замирает на несколько секунд, прежде чем снова опустить руку вниз. Странный ритуал, который вместе с выпущенным в воздух дымом приобретает смысл.       Джон позволяет себе малодушную слабость. Он наблюдает, как мужик перед ним медленно, точно смакуя каждый момент, потягивает сигаретный дым, как мышцы перекатываются под тканью куртки, не расслабляясь ни на секунду. Джону хочется коснуться этих стальных валунов, размять, разогреть, посмотреть, как напряжённая линия плеч опустится, как человек перед ним превратится в безвольную куклу, готовую отдаться каждому его касанию.       Но Джон может позволить себе только молчаливое наблюдение и укоризненный голос сознания, готовый загрызть его за малейшее допущение подобных мыслей.       Он ведь даже имени этого человека не знает, не говоря уж о мотивах. Он видел его всего два раза в жизни, и в каждый из них — только холод проникновенных глаз и хмурые брови. Он даже не представляет, как тот выглядит.       В этот момент мужик, спрятавший бычок в пачке сигарет (ещё и педант, среди таких адекватные точно не водятся), незамысловатым движением поправляет что-то на лице.       Язык ворочается быстрее, чем Джон успевает об этом подумать:       — Зачем маска?       Мужик, вопреки всем ожиданиям, даже не вздрагивает. То ли имеет хорошую выдержку, то ли давно заметил чужое пробуждение.       Он поворачивается как-то дёргано, точно в замедленной съёмке, впивается испепеляющим взглядом в лицо Джона и так же медленно, почти устало говорит:       — Чтобы скрыть лицо.       Смысл доходит до Джона не сразу. Лучше бы ответ так и повис между ними сизой дымкой, растворяясь в воздухе.       Невозможный.       Они смотрят друг на друга, как два пьяных уставших истукана ещё с полминуты, прежде чем мужик кидает взгляд на наручные часы и произносит.       — Вставай, довезу тебя до дома.       Джон не находит в себе сил сопротивляться.       Если честно, когда они садятся в салон внушительного джипа, Джон всё ещё думает, что закончит этот вечер расчленённым где-то на опушке леса. Внутри автомобиля пахнет подозрительной новизной, на зеркале не висит никакого брелока или хотя бы пахучего смайлика, в боковых карманах дверей не валяется ни единой использованной салфетки или скомканной упаковки от бургера.       Джон убеждён, что людям со столь стерильным салоном доверять нельзя.       Он косится на незнакомца через полуприкрытые веки: то ли ещё алкоголь не выветрился, то ли чудила был прав в своём немногословном умозаключении и ему в самом деле подмешали снотворное. Мужик держит руль одной рукой, из-под закатанного рукава куртки виднеются чернильные разводы на предплечье, и Джон порядком подвисает, рассматривая причудливый этюд из бессвязных черепов, снарядов и автоматов.       «Бессмыслица», — думает он, впиваясь взглядом почти в неразличимые неровности кожи под чёрной краской. Татуировки плохо скрывают многочисленные шрамы. Если не вглядываться, то можно и не обратить внимания.       Но у Джона не получается не.       Он буквально облизывает каждый сантиметр оголённой кожи, пропускает через себя каждый едкий рисунок и думает, что от этих каракулей веет чем-то опасным. Будоражащим сознание и заставляющим щёлкать пальцами в предвкушении тёмного азарта.       — Уснул? — Джон вздрагивает от тихого голоса, в котором наравне с безразличием сквозит непривычное спокойствие.       Он неловко ёрзает на своём сидении, бросает быстрый взгляд на скрытое лицо мужика и переводит его на дорогу. Кругом возвышаются знакомые дома и мигают привычные светофоры, так что они всё ещё где-то в черте города и даже не так далеко от его дома.       — Задумался.       Мужик в ответ даже не издаёт понимающего мычания, и Джон, если честно, рад этому: пиздеть в полубессознательном состоянии с мутным типом, который может увезти его в глухую чащу, где его нигде не найдут, — сомнительное развлечение.       Хотя ему надоело в мыслях называть мужика просто мужиком.       Поэтому он всё равно открывает рот, потому что кто такой Джон МакТавиш без трепла?       — У моего спасителя есть имя?       Мужик молчит невероятно долгие секунды, и Джон уже было прикрывает глаза, списывая это не то на игнорирование, не то на взаимную глухоту. Голос снова прорывает бездну тишины.       — Есть.       Джон хмыкает, переводя на незнакомца выжидательный взгляд. Но тот больше не говорит ничего интересного. Он в принципе больше не подаёт признаков голоса, и Джону приходится надавить нетерпеливым:       — И?       Мужик скашивает на него быстрый взгляд, точно проверяя в адеквате ли его тяжёлая ноша. Тихо вздыхает, останавливается перед очередным красным сигналом светофора, снова смотрит исподтишка, не задерживаясь глазами на любопытном лице Джона, и выдыхает:       — Угадай.       А это уже интересно.       Джон тратит всю минуту, что они ждут зелёного света, и часть дороги до ближайшего поворота, прежде чем его тугое мышление подкидывает хоть что-то похожее на имя:       — Томас? — мужик под маской, кажется, хмыкает на его возглас, и Джона кроет от этого маленького жеста, — Будь мы друзьями, я бы называл тебя Томми.       Машина резко тормозит у обочины. От тяжёлого взгляда по спине пробегают мурашки, а мышцы сковывает необъятным страхом.       Это значит да? Он угадал? Или сказал что-то не то? Ему всё же стоит быстро покаяться в своих грехах перед тем, как его жестоко убьют?       Пока Джон пытается сообразить, что ему делать, мужик кивает подбородком, кажется, на дверь позади него, после чего холодно добавляет:       — Приехали.       В самом деле. Джон обводит взглядом район, цепляется взглядом за многоэтажное здание и узнаёт в нём свой дом.       — И правда приехали.       Джон не может нарадоваться, что проведёт ночь под тёплым одеялом, а не под лесным настилом, что забывает о нелепом разговоре и грузном взгляде, готовом испепелить его на месте.       Он скомкано благодарит всё ещё безымянного мужика, даже предлагает заплатить за услуги таксиста, но тот буквально вышвыривает его из автомобиля, пожелав на прощание быть внимательнее к окружающим людям.       Благороднее человека не сыскать, ей богу.       Уже лёжа под тёплым одеялом и проваливаясь в очередное забытье, Джон вспоминает, что не называл незнакомцу свой адрес.

***