Пока горит звезда

***

      Когда машина перестаёт двигаться, Джонни окончательно теряет связь с реальностью. Из дырки в его руке змеями извиваются медленные потоки крови, а из глубин грудной клетки продолжают вырываться глухие полустоны-полувыдохи. Ещё на полпути в новом автомобиле Джон обнаружил свою руку, крепко сжимающую набухший в штанах член в попытках ослабить мучительное возбуждение. Голова идёт кругом, перед глазами — цветные размытые кляксы, и Джона начинает тошнить от этой карусели, в которой вращаются все его выкрученные на максимум чувства.       Джон слышит, как хлопает дверь со стороны водительского сидения, но не может сказать, ушёл ли Саймон или всё так же сидит и изучает его взглядом: на коже, кажется, остались ожоги в тех местах, где её касался пронзительный взгляд, пропитавшийся новыми, доселе неизвестными Джону эмоциями. Словно своим нелепым вопросом он расковырял давно запёкшуюся корочку и открыл новое кровотечение.       Саймон точно что-то скрывает. От Джона, от всего мира, от самого себя. Джон не психолог, но тот немногочисленный опыт общения в рамках реабилитации говорит его затуманенному разуму, что глаза Саймона слишком говорливы для человека, который открывает рот для слов реже, чем для вздохов. И хорошо скрываемая растерянность на дне его зрачков говорит МакТавишу, что Саймон сам не очень понимает, что Джонни делает с ним.       Джонни.       Точно. Скорее всего, так он называл своего приятеля, когда тот ещё был жив.       А Джон всего лишь очень на него похож.       Что-то неприятное колет в груди от этого осознания, и Джону приходится с силой сдавить собственный член, чтобы мимолётной болезненной истомой заглушить тянущее чувство в сердце.       В самом деле, Саймон ему ничем не обязан. Как и Джон ничего не должен ему.       Дверь с его стороны отрывается спустя вечность. К тому моменту Джон успевает провалиться в гибернацию, ощущая себя совершенно далёким от реального мира. Он не чувствует себя способным пошевелить хотя бы мизинцем, и Саймон, точно чувствуя его состояние по сморщенному лицу и частому глубокому дыханию, не говорит ничего. Он молча отстёгивает ремень безопасности, который он же и застёгивал, когда помогал Джону перебраться из машины в машину, и просовывает руку Джону под колени.       Спазм, разлившийся по его телу вместе с жаром, выталкивает наружу отчаянный стон, нелепо смешавшимся с натужным выдохом, когда Саймон поднимает его на руки.       Вопреки укоренившему чувству настороженности, Джон позволяет Саймону нести его невесть куда. Сквозь плотные слои одежды он чувствует тепло чужого тела. В холодном осеннем воздухе он ощущается раскалённой печкой, и он невольно тянется этому жару навстречу, натыкаясь носом на разгорячённую кожу. Джонни припадает губами к взмокшей шее, бесстыдно вдыхает чистый запах чужого тела полной грудью, а потом ещё и ещё, пока грудная клетка не начинает болеть от перенапряжения. Он хочет собрать языком стекающие капли пота по бархатной коже, вонзить в неё зубы до крови, до протестующего рычания над головой; распробовать её на вкус, насладиться сладостью и металлическим привкусом на языке, запечатлеть как память, что частица Саймона была так близко к нему. Так глубоко внутри. Член в штанах заинтересованно дёргается, и Джон не может сдержать утробного стона, бесстыдно прижимаясь губами к влажной ткани маски под углом челюсти.       Джону надо ближе, жарче, отчаяннее. Он хочет, чтобы Саймон сорвал с него эту проклятую одежду, чтобы избавился от неё сам и позволил наслаждаться чужим телом до последнего вздоха, до выгоревшей земли от растущего солнца, до тех пор, пока всё остальное не потеряет смысл. Он не хочет никуда идти, не хочет откладывать на потом, даже если сейчас они на улице и их может кто-то увидеть.       Чёрт возьми, он даже не знает, где они находятся.       Когда Саймон опускает его на землю, Джон не сдерживает разочарованного скулежа. Ему плевать, что он похож на изголодавшуюся псину в течке, он отказывается брать себя в руки, отстраняться от этой притягательной шеи и снова становиться собранным самостоятельным человеком. Ему кажется, что если эта рука, продолжающая придерживать его за поясницу, пропадёт, он немедленно рассыплется порохом у чужих ног, не в силах держать себя единым целым.       Но Саймон его не отпускает. Он недолго копошится, пока Джон нагло цепляется руками за его куртку, где-то на периферии щёлкает дверной замок, когда нос Джона подцепляет край маски в непреодолимом желании содрать её с лица, и под ногами вновь исчезает земля.       Шаг.       — Саймон.       Второй.       — Пожалуйста.       Третий.       Почему он ничего не говорит? Что Джон сделал не так? Почему он не заслужил даже раздражённых шипений и попыток прекратить это безумие?       Джон чувствует, что находится на грани: на грани возбуждения и необъятного желания, на грани сознания и ощущения, что его жизнь оборвётся не от пущенной в подворотне пули в висок, а от отчаяния, охватывающего весь его разум целиком.       Саймон ведь точно знает кое-что ещё, нечто большее о самом Джоне и том, кем он является. Кем являлся когда-то. Иначе зачем ему в самом деле так помогать, игнорируя все попытки достучаться до правды?       Цветные пятна мигают под зажмуренными веками, когда его тело опускают во что-то глубокое, холодное, покатое. Джон видит в них очертания предметов, образов, людей, но не может распознать ничего.       Ледяные струи воды ударяют ему в лицо. Голова взрывается фейерверком из боли и картинок, сменяющих друг друга словно кадры плёночного кино.       Кромешная тьма. Яркая вспышка света, ударяющая по воспалённым, не привыкшим глазам. Силуэт: длинный, худющий, дёрганный. У него в руках оружие. Пистолет. Он что-то кричит. Джон не понимает его, не слышит, только звон и шум крови в ушах. Силуэт исчезает за его спиной. Скудно обставленное помещение плывёт перед глазами, когда его дёргают за волосы. Ему больно. Ему не может не быть невыносимо, но он привык. Кажется, так было всегда. Он здесь давно. Месяц. Год. Вечность. Он никогда не видел света. Он никогда не слышал речь, которую понимал бы. Он никогда не двигал руками. Никогда не стоял на ногах. Всегда холод, скрученный от голода желудок и высохший язык. Тепло? Сытость? Уют? Эти слова действительно существуют? Это не игра его больного воображения?       Он не знает, как двигаться. Не знает, что он здесь делает. Знает скованные болью запястья, затёкшие мышцы и привкус металла на языке. И всепоглощающую темноту вкупе с одиночеством.       Он один. Всегда был один. В мире до своей личной трагедии, когда одноклассники не признавали в деревенском пареньке равного себе; в мире после, когда он чувствовал, что от него оторвали огромный кусок, оставив бездну в груди, а он даже не знал, чего его лишили.       Кого.       В той жизни, которая ему больше не принадлежит, он был не один. Кто-то был рядом: призрачный, едва ощутимый, но стабильно свой. Словно тень, следующая за ним даже под покровом ночи; словно демон-искуситель на его левом плече, никогда не подталкивающий его к греху, но всегда поощряющий каждую его идею. Опасную, взрывную, крышесносную.       Он был частью его жизни, исчезнув из неё, словно призрак прошлого, которого никогда не существовало.       Вспышка. Что-то холодное врезается в висок. Свет из дверного проёма заслоняет новый силуэт: чернильно-чёрный, но Джон чувствует, что знает каждую царапину, каждый шрам, каждый неровный изгиб кожи так, как не знает самого себя.       Этот человек был с ним всегда. Даже в те изнурительные дни, когда его не было рядом, когда его тепло не согревало в сыром, пропахшем кровью, потом и испражнениями подвале. Он был внутри: голосом, взглядом, касаниями, согревающими продрогшую душу изнутри.       Он был воспоминанием. Самым ценным и самым дорогим.       Потерянным навсегда.       Силуэт смотрит на него. Джон не видит, но чувствует его пронзительный взгляд там, где в череп вдавливается кусок металла, воняющий порохом.       Джон скучал. Чертовски сильно скучал.       Как его звали? Что-то потустороннее, несуществующее, давно умершее, но продолжающее быть частью мира, который его предал. Что-то, что будет ходить по пятам обидчиков, сводя их с ума одним своим именем.       Губы щиплет фантомным ощущением, словно он произносил это имя вслух сотни, тысячи раз: грубо, строго, взволнованно, обиженно, нежно, трепетно, ещё раз и ещё, пока не надоест, пока губы не высохнут и не закровят, пока язык не натрёт мозоль на самом кончике, пока слово не потеряет смысл, оставив после себя ссаднящие скулы и образ, отпечатавшийся на подкорке покорёженного мозга.       — Гоуст.       Срывается отчаянно, вместе с задушенным выдохом и дрожью, пронзившей всё тело.       Точно. Его звали Гоуст. Мягкое «Джонни», вырывающее его из кошмаров. Странный контакт из его записной книжки.       Где он?       Грубая хватка в волосах заменяется нежным касанием зарывающихся между прядей пальцев. Холодный металл у виска — фантомной болью там, где зажглась новая звезда на его коже. Звон в ушах — мягким голосом, шепчущим со скрываемой нежностью:       — Прошлая стрижка тебе шла больше.       Только Джон не менял её последние полгода.       Он разлепляет влажные веки: комната перед ним такая же тёмная, но другая; ему всё так же холодно и мокро, но ему больше не страшно; перед ним всё тот же силуэт, но он больше не тёмное пятно в его подсознании.       Он здесь: тёплый, живой, осязаемый, дышит в его висок прерывисто, загнанно, перебирает его грязные волосы аккуратно, вымывая скопившуюся пыль и засохшие корочки крови, смотрит на него украдкой, исподтишка, словно боясь потревожить давно затянувшиеся раны.       Он снова рядом.       Саймон рядом.       И этого Джону достаточно, чтобы возжелать большего. Ему приходится потратить остатки утекающих сил, чтобы, ухватившись за ворот футболки Саймона, дёрнуть его на себя.       Саймон тяжёлый. Его тело, ударившееся о грудную клетку Джона, выбивает воздух из лёгких вместе с глухим стоном. Джон не удивится, если после этой возни в его рёбрах найдёт пару трещин. Но ему это жизненно необходимо. Он должен был почувствовать давление чужого тела, хотел ощутить дрожь, в которой заходится Саймон, когда в его спину ударяют ледяные капли воды, нуждался в тихих ругательствах, произнесённых жарким шёпотом в самое ухо.       Джону жизненно необходимо почувствовать чужие губы. Слизать с них привкус крови и табака, сцеловать проклятия и тихие стоны, сжать между зубами мякоть в желании выпить больше сладкого сока. Саймон перестаёт сопротивляться, когда в ход идут языки, а тремор от холода сменяется дрожью возбуждения.       Он нуждается в Джоне так же, как Джон нуждается в нём.       Они ударяются конечностями и зубами, пока пытаются устроиться удобнее в узком пространстве ванны. Стон тонет в утробе, когда Саймон кусает Джона за губу, больно ударяясь коленом об акриловую поверхность. Джон с трудом разводит колени, позволяя Саймону устроиться между его бёдер и, о боже, это трение твёрдого и воистину огромного члена о его пах стоило всех перипетий. Он вскидывает бёдра, встречая столь желанное давление на полпути, и синхронный стон отражается от кафельных стен вместе с журчанием текущей воды.       Но этого всё ещё мало, чтобы сбить жар болезненного возбуждения.       Джону кажется, что он горит даже сейчас, обдаваемых потоками ледяной воды, словно под его кожу насыпали порох и подожги фитиль. Он хочет содрать её, оголить нервы и отдать всего себя Саймону: открытого, готового на всё, лишь бы этот кошмар превратился в блаженство.       Чужие руки скользят вниз по его торсу, забираются холодными влажными пальцами под прилипшую ткань, и Джон выгибается навстречу спасительным касаниям, позволяя одобрительному скулежу погибнуть в новом поцелуе. Саймон заставляет их языки столкнуться, впускает Джона в свой рот, чтобы тихо простонать, когда его язык проходится по твёрдому нёбу и теряется в ямке, оставленной после выбитого моляра. Пальцы оглаживают волосы на торсе, поднимаются вверх к грудным мышцам, задевая самыми кончиками затвердевшие соски.       Слишком чувствительно, слишком хорошо, чтобы попытаться поймать ещё одно прикосновение к чувствительным точкам.       — Какой же ты жадный, — голос Саймона похож на благословление и проклятие, и Джон сильнее прижимает свой пах к чужому, пытаясь ослабить тугой узел, заставляющий его вздрагивать от каждого прикосновения.       — Пожалуйста, — хнычет он, не получая желаемого облегчения.       И Саймон, наконец, снисходит на его мольбы.       Его рука ложится на член Джона, давит и массирует с таким идеальным балансом, что перед глазами вспыхивают звезды. Губы припадают к открывшейся шее: Саймон целует жадно, царапает зубами кадык и слизывает широким языком розовые капли воды. Его холодный нос тычется в место соединения шеи и плеча, и Саймон вдыхает шумно и глубоко, а затем ещё раз и ещё, словно не может насытиться запахом его кожи. Зарываясь пальцами в светлые спутанные пряди, Джон прижимает его лицо ближе к своей коже. Изгиб его шеи так идеально подходит форме лица Саймона. Словно их тела были выкованы друг для друга ещё на небесах.       Поток воздуха обдаёт теплом, когда Саймон не сдерживает смешка.       — Тебе это нравится, — член под его пальцами дёргается, — Ты словно щенок, реагирующий на голос своего хозяина.       Жар вспыхивает на кончиках ушей, но Джону нечего возразить, потому что это чёртова правда. Он готов тереться о ноги, скулить и выпрашивать ласки, если потребуется. Готов на всё ради долгожданной косточки, брошенной заботливой рукой хозяина.       И Саймон даёт ему это поощрение. Он спешно расправляется с ремнём и молнией на джинсах, чтобы запустить в них руку и вытащить его член. Холодный воздух обдаёт его разгорячённую головку, но Саймон быстро укрывает её ладонью, скорее согреваясь жаром бархатной кожи, нежели согревая.       Джон дёргается от ледяных прикосновений, но ощущение чужих пальцев на своём члене слишком желаемо, чтобы позволить себе лишиться его так просто. Он стискивает зубы и даёт себе время, чтобы привыкнуть к чуждым ощущениям, пока кожа Саймона не согревается от трения.       И тогда он вспоминает о том, что не вернул долг.       Его руки уже тянутся к ремню Саймона, когда крепкая хватка на запястье останавливает его. Глаза напротив чёрные, дикие, совершенно далёкие от реальности.       — Ты не должен, — Джон скорее угадывает слова по движению губ на своих губах, чем слышит его голос.       — Но я хочу, — это не убеждает Саймона ослабить давление пальцев, — Пожалуйста, Саймон.       Джон видит сомнение в его глазах. Что-то мешает ему позволить прикоснуться к себе, словно там, в другой жизни, которая не имеет к Джону никакого отношения, есть то, что не даёт Саймону покоя. В его бездонных зрачках плещется тягучая патока, густая и непроглядная, и там, за плотной толщей, скрывается что-то трусливое и огромное.       Страх.       Джон чувствует, что Саймон боится, но не может понять чего. Не тогда, когда его мозги превращаются в желе, а тело — в сплошной оголённый провод. Ему больно от собственного возбуждения, и всё, чего он хочет, — получить разрядку. И он не намерен получать наслаждение один.       Поэтому он пробует прикоснуться ещё раз. Тянет руку, чувствуя, как сопротивление нарастает, пытается заглянуть в самую глубину, чтобы отыскать там то, что скрыто за тысячей замков от чужого взора. От самого Саймона. Но тот ощетинивается, словно загнанный хищник, не знающий, куда ему бежать.       Джону приходится разгребать из заваленного пылью подсознания способы укрощения диких зверей.       — Я не причиню тебе вреда.       Саймон от его слов вздрагивает. Он смотрит на Джона растерянно, словно тот только что ударил его в кровоточащую рану, заставляя кровь пульсирующими толчками выбрасываться наружу с большей силой.       — Ты не понимаешь, о чём говоришь, Джонни.       — Тогда позволь мне понять.       И что-то в глазах Саймона неумолимо меняется. Он ослабляет хватку на запястье и позволяет Джону сделать шаг навстречу.       Член Саймона такой же, каким ощущался за всеми этими слоями ткани: увесистый, большой и горячий. Джон с вожделением обхватывает его ладонью, проходится по всех длине от основания до головки, выбивая хриплый полустон, когда трёт большим пальцем по уздечке.       Саймон, кажется, не в силах отвести взгляда от осторожных движений.       — Нравится? — и когда Джон отрывает взгляд от своей руки, обхватывающей самый красивый член в его жизни, он понимает, что Саймон не наблюдает за ним. Он смотрит прямо на него. В самую душу, в раскрошившееся от его голоса и взгляда сердце, разглядывает в нём самое глубокое и потаённое, о чём Джон даже не подозревал.       Он и не хотел, но слукавить под этим пристальным взглядом просто невозможно.       — Да.       Саймон удовлетворённо урчит, снова прижимая губы к коже за ухом. Его бёдра толкаются вперёд, добиваясь трения о руку Джона, и он снова возобновляет движения на его члене.       Они дрочат друг другу неспешно, не попадая в ритм и сбиваясь каждый раз, когда чей-либо стон прокатывается под комнате. Саймон подмахивает бёдрами на каждое движение руки, пока Джон вбивается в его ладонь рваными толчками.       Всё это похоже на безумие. Сумасшествие в чистом виде. В нём хочется раствориться и захлебнуться, потому что чувствовать Саймона так близко невероятно дурманит, кружит голову и заставляет звёзды взрываться под веками. Каждое давление большим пальцем на голову, каждое сжатие члена у основания, каждое прикосновение губ с чувствительному шраму на виске подводит его к краю всё ближе.       В какой-то момент тело перестаёт его слушаться, и Джон даже не замечает за рваными выдохами и стонами, что забывает двигать рукой. Он слышит, как Саймон недовольно рычит ему на ухо, как он выстанывает греховное «Джонни» в его волосы, но Джон уже настолько потерялся в себе и своих ощущениях, что не может понять, что от него хотят.       Когда он чувствует, как член Саймона прижимается к его собственному, а его рука, эта блядская огромная ладонь, обхватывает их обоих, задавая быстрый рваный темп, под ложечкой взрывается сверхновая. Горячие густые жгуты семени ложатся на его живот и грудь, пока он с протяжным стоном выгибается навстречу теплу чужого тела.       Саймон держится недолго, изливаясь за Джоном следом с прекрасным рокочущим звуком, прокатывающимся по груди Джона и резонирующим с зашедшимся в бешеном ритме сердцем.       Они лежат в ванной непозволительно долго. Жар под кожей медленно испаряется, и только укрывающий его своим телом Саймон спасает от холода. Тяжёлое дыхание постепенно выравнивается, сердцебиение приходит в норму, и руки Саймона, прижимающие его к себе, кажутся закономерным и естественным. Словно так и должно быть.       Словно так было всегда.       — Кто мы такие?       — Я не могу тебе рассказать, — шепчет Саймон протяжно, трясущимся на грани срыва голосом.       И Джонни почему-то ему верит. Впервые безоговорочно, без треклятых голосов, твердящих быть начеку. Их больше нет. Зато есть Гоуст — Саймон, — и с ним Джону больше не придётся переживать.       — Однажды мне привиделось, как меня зовут Соупом, — смешок срывается с его губ, — Я тогда подумал, что это полный бред.       Саймон молчит долгие секунды, прежде чем сказать:       — Это не бред.       — Точно. Тебе виднее, — веки вновь тяжелеют, прежде чем он добавляет: — Знаешь, в чём моя проблема?       — В чём?       — Ты знаешь меня лучше, чем я знаю себя.       Саймон ничего не отвечает, но его рука, всё такая же аккуратная и ласковая, продолжает путаться в его волосах, каждый раз задерживаясь на полигональном шраме на его виске.       Время течёт вместе с журчащей водой, обнимающей их пронзительным холодом. Мышцы сковывает судорожной дрожью, когда его тело пытается согреться. Ему снова холодно. Жар от бывшего возбуждения стекает в слив вместе с кровью с его одежды, оставляя только желание оказаться в тепле.       Сознание ускользает вместе с пальцами, исчезнувшими из его волос.

***

      Когда Джонни вновь открывает глаза, вокруг царит полумрак. Из одинокого окна, зашторенного тонкими занавесками, просачивается свет фонарей, освещая крохотную комнату. Джону приходится потратить минуту, чтобы вспомнить события ушедшего вечера и сложить всё воедино.       Мозг, затуманенный головной болью, подсказывает ему, что он, скорее всего, в мотеле.       Подушка под щекой всё ещё влажная от волос, но сам он чувствует себя непривычно сухим и согретым. Слабый ветерок щекочет его волосы на макушке. Джонни пытается отодвинуться от невероятно горячей стены, к которой он прижимается, но стена, почувствовав его копошение, зашевелилась в ответ. Когда Джон поднимает взгляд, он понимает, что не так со стенами этого придорожного мотеля.       Он в кровати не один. Рядом с ним, укрывая его своими руками вторым одеялом, лежит Саймон: умиротворённый, размеренно сопящий в его влажные волосы; непривычно открытый. Сейчас Джонни может рассмотреть его лицо, не обременённое хмурой задумчивостью и тканевой маской, скрывающей волевой подбородок и губы.       На самом деле, Джон уже видел его лицо однажды — дважды за одну ночь, — но он никогда не имел удовольствие рассматривать его нагло, безнаказанно, впитывая в себя каждую мимолётную деталь. Вся его кожа испещрена шрамами: застарелыми, грубыми, деформированными и деформирующими. Верхняя губа кажется чуть приподнятой, и Джонни с трудом удаётся разглядеть белёсый шрам, тянущийся к носу: заячья губа, ставшая первым ударом по коже, которая никогда не была невинна. Саймон носил на себе шрамы с самого рождения.       Взгляд плавно скользит по искривлённой переносице, из-за которой Саймон сопит слишком громко, иногда срываясь на гудящие похрапывания. Ресницы, белые, прозрачно-призрачные, дрожат на щеках, покрытых едва затянувшимися порезами от бритвы. Брови — такие же светлые — дёргаются к переносице, словно там, за закрытыми веками, Саймон вынужден переживать неприятные события снова. Его чёлка, ранее спрятанная за козырьком кепки, небрежно спадает на сморщенный лоб. И россыпь родинок, покрывающих молочную кожу словно скопление звёзд.       Саймон выглядит невинным. По-детски открытым, по-человечески свойским, и от открывшегося вида у Джона что-то туго затягивается в груди, перекрывая доступ к кислороду. Ему хочется смотреть на него бесконечно. Ему хочется, чтобы этот момент, хрупкий, рассыпающийся пылью от каждого выдоха, никогда не заканчивался. Чтобы Саймон был всегда вот так, рядом, закрывая от всех невзгод в тёплых объятиях; доверяющий настолько, чтобы позволить себе уснуть в присутствии постороннего человека.       Как бы Джонни хотел, чтобы видения его больного воображения были реальностью.       Он переводит взгляд ниже, на крепкую шею и торчащие из-под футболки ключицы. Кидает взгляд на себя: на нём тёмная толстовка, сухая, тёплая и точно не принадлежащая ему. Значит, Саймон переодел его в свою сухую одежду, которую, по-видимому скинул ещё до событий в ванной.       Уголок губ трогает мягкая улыбка.       Его палец прислоняется кончиком к одной из родинок, соединяет её со второй, третьей и далее, пока на коже над правой ключицей не вырисовывается созвездие. «Лебедь», — шепчет он одними губами и ведёт пальцем дальше. На шее он рисует созвездие Орла, а над левой ключицей — Лиры. Джон не помнит, чтобы когда-либо увлекался астрономией, в его памяти больше не всплывают образы новых созвездий, но эти — они имели не последнее значение в его жизни.       Джонни не может удержать себя от того, чтобы не уткнуться носом в ямку между ключиц. Он чувствует, как тело Саймона вздрагивает от лёгкого касания. Джон замирает, прислушивается в размеренному сопению, но Саймон так и не просыпается. И Джонни позволяет себе, наконец, вволю насладиться запахом чужой кожи, её бархатом под собственными губами, манящим теплом, завлекающим его в изнеженную истому. Ему хочется глубже зарыться в этого человека, хочется забраться под кожу и остаться там навсегда, чтобы сердца бились в унисон, чтобы адреналин разливался один на двоих, чтобы пуля ранила сразу две плоти.       Джон знает Саймона от силы неделю, но ему кажется, что они знакомы всю жизнь.       Возможно, в той, прошлой жизни, они действительно были близки.       Возможно, Джонни слишком сильно надеется, чтобы это было так.       Он ведёт носом по шее вбок, зарывается им между чужой кожей и нагретой простынёй, пытаясь устроиться поудобнее. Но что-то тонкое и твёрдое врезается в его щёку. Когда он чуть приподнимает голову, он видит, как между их телами распласталась цепочка. А на ней — два металлических жетона. Точно армейских.       Любопытство кусает Джона за загривок, и он ничего не может с собой поделать, когда просовывает между ними руку, чтобы подцепить цепочку пальцами. Жетоны ложатся в ладонь холодным металлом, и в свете уличного фонаря разглядеть надпись сложно.       Но Джон видит.       Горло охватывает спазм.       Холод разливается по телу вместе с громогласным ударом сердца, заходящимся в частом ритме. Дышать становится нечем, словно из комнаты выкачали весь воздух. Он проводит дрожащим пальцем по выгравированным буквам в надежде стереть, прогнать с глаз пелену. Но железка остаётся непреклонной, звеня о другую пластинку жестокой насмешкой.

      «Джон «Соуп» МакТавиш».

      Это не может быть совпадение, случайное стечение обстоятельств или глупый розыгрыш. Металл под пальцами ребристый, покоцанный и слегка волнистый, словно его носили не один год. И на нём совершенно точно его имя.       Его утерянное прошлое.       Джон поднимает взгляд и не может удержать крупную дрожь, когда сталкивается с глазами Саймона: печальными и совершенно разбитыми. Ком в горле не даёт Джону и шанса сказать хоть слово. Саймон трепетом ресниц и поджатыми губами говорит слишком много.       Чужие руки обхватывают его крепче, прижимая к груди, словно в попытке защитить собой от внешнего мира. Джона колошматит от переполняющих эмоций, но сквозь собственную дрожь он чувствует, как дрожит сам Саймон. Тёплое дыхание оседает на виске вместе с касанием губ, и в этом движении столько отчаяния, скорби и сожаления, что глаза начинает щипать предательской солью.       Дыхание Саймона поверхностное, трясущееся, вот-вот готовое сорваться на жалкий всхлип, проглатываемый в самый последний момент.       Всё, что Джонни слышит в ту ночь, лишь крошечное, растворяющееся в воздухе и пропечатываемое со скольжением губ по коже:       — Прости.

***