Пока горит звезда

***

      Саймон Райли мёртв.       Его дела нет ни в архиве, ни в столе ни одного офицера ни в одной стране, он не числится ни в одном отряде и не принимает участия в миссиях.       От Саймона Райли не остались документы, никто не находил его жетонов и останков. У Саймона Райли нет именной могилы. Но он погребён там, глубоко под землёй, давно сгнивший и разложившийся до костей вместе с трупом своего врага, которого он когда-то считал другом.       На место Саймона Райли пришёл Гоуст — призрак его прошлого, кошмарный сон врагов и новобранцев, концентрат боли, злости и разрушительной силы. Он не носит жетоны, потому что у него нет имени, а кровь давно сгнила, чтобы можно было определить её группу; у него нет лица: только голый череп, покрытый трещинами и сколами; он — обезличенный образ страха, жестокости и смерти, преследующий врагов до самой могилы, которую вырывает им сам же. На его теле больше чужой, запёкшейся крови, чем собственной — в артериях. Он живёт ради смерти, был рождён, чтобы сеять раздор и наказывать провинившихся.       Гоуст давно похоронил Саймона Райли.       Но Джон «Соуп» МакТавиш — этот чёртов вандал с шилом между булок — смог найти могилу и вырыть из-под земли гнилые ошмётки того, что когда-то было живым человеком.       Если кто-то спросит Гоуста, когда всё пошло через жопу, он не сможет ответить. Энергичный запал тогда ещё новобранца вывел его на нервный тик в первые минуты, как они были представлены друг другу. Молодой, загорелый, сверкающий голливудской улыбкой и энтузиазмом на поверхности голубых глаз парнишка, наплевав на все правила субординации и уважения, ударил его кулаком по плечу и вместо приветствия выдал какую-то нелепейшую шутку.       Гоуст сразу понял — этот сержант долго не проживёт. Либо сгинет от пули, словленной во имя нелепого героизма, либо окажется в списках без вести пропавших, и Саймон — честно — не будет знать, куда делся надоедливый хрен с длинным языком и непереводимым говором.       У МакТавиша не было никакого представления о личных границах и субординации. Кажется, звание лейтенанта не говорило ему ни о чём: то ли был глуповат, то ли отбит на голову. Понаблюдав за сержантом, Гоуст пришёл к выводу, что Соуп выбил страйк. Иначе он не может объяснить, почему Джон так неистово лип к нему, словно муха на кусок падали.       Может, он просто имел извращённые представления о братании.       От Джона МакТавиша не было продыху. На заданиях он забивал коммуникатор своей бестолковой болтовнёй, заставляя Гоуста мучиться от ночных мигреней. Во время обеда всегда садился рядом, трезвоня шутки до выливающегося из носа кофе (спасибо, что не чай) и дёргающейся коленки, задевающей колено Гоуста. Как назло, его комната оказалась соседней с комнатой Гоуста, и раз в несколько дней он был вынужден выслушивать его ночные рандеву со своей рукой. По крайней мере, без посторонних голосов.       Гоуст старался держать Джона на расстоянии. Слишком шумный, слишком активный, слишком эмоциональный, слишком шебутной, слишком для лейтенанта Саймона Райли. Он был способен лишь на то, чтобы играть на чужих нервах и демонстрировать свой взрывной нрав на поле боя. Гоуст ждал, когда этот набор адреналинового суицидника погубит сержанта. Но со временем он понял: только благодаря ему Джон всё ещё жив.       Если бы не его глубокое чувство долга, не рвение к справедливости и наивному миру во всём мире, он бы сгинул ещё при первой перестрелке, когда пуля вошла в его плечо, оставив после себя уродливый шрам, татуировку эмблемы SAS на предплечье и укоренившееся осознание: он будет сражаться до тех пор, пока последняя капля крови не покинет его тело.       Гоуст не хотел бы знать, что МакТавиш думает о своей роли в силах специального назначения, но с Джоном по-другому не получалось. Это помело, кажется, не затыкается ни на секунду, считая необходимостью растрезвонить каждому невероятные факты о себе. Гоуста это беспокоило: он не планировал собирать на него компромат, но под боком всегда может оказаться пособник, который не побоится использовать информацию против него. Против всех них, если Соуп вовремя не прикусит язык, вклинивая в свои рассуждения военные тайны и выстроенные планы.       Однажды Гоуст даже приходит к Прайсу с неофициальным доносом. Он в сдержанной манере распинается, почему взять Соупа в качестве одного из сто сорок первой было большой ошибкой и как это в будущем может им аукнуться неожиданной диверсией. В ответ на это Прайс только спрятал смешок за усами, упрекнул Саймона в недоверии к своему командиру и предложил ему понаблюдать.       Гоуст был уверен: это самый глупый совет в его жизни, потому что кто как не он способен учуять проблему за версту. Жизнь научила его распознавать среди союзников тех, кто станет его могилой. И повторять этот опыт он не намерен.       Эта идея, как назло, засела в голове Саймона подсознательным голосом, который заставлял его излишне засматриваться на сержанта всякий раз, когда он появлялся в поле зрения. И Гоуст стал наблюдать. Обращать внимание на каждую морщинку вокруг вечно смеющихся глаз, на дрожащий в улыбке уголок губ, на беспечную позу, когда он расслаблен, и на подёргивание ногой, когда напряжён. Вслушиваться в поток бесконечной речи, в каждый факт и невпопад брошенную шутку, чтобы понять: Джон не так прост, как кажется.       За бравадой шуток, подколок и гиперактивности скрывается расчётливый тактик. Соуп казался открытой книгой только на первый взгляд: он в самом деле не скупился на эмоции, высказывая всё, что думает, и обдумывая то, что успело сорваться с его языка. Но чем больше Гоуст запоминал и прокручивал рассказанные Джоном истории, тем больше в нём закреплялся вывод: он ни черта не знает о своём сержанте. Никто, кроме Соупа, Прайса и толстой папки в его столе, испещрённой записями с достижениями и ожидаемыми замечаниями о поведении, ничего не знает о Джоне МакТавише.       Джон говорит о себе постоянно и в то же время не рассказывает ничего. Все эти факты — голимая пыль, которую назвать компроматом нельзя даже с натяжкой. Что можно сделать с прыщом, выскочившим на его жопе, и шрамом на коленке, который он получил, когда снимал кота с дерева в детстве? Все на базе знают, сколько сантиметров в его члене, но никто никогда не слышал, чтобы он им пользовался по назначению. Его способность придумывать новые позывные и глумиться над уже существующими навряд ли может кому-то навредить. А шутки — не более чем способ разрушить гнетущую тишину, повисающую в каналах связи между важными тактическими данными.       Странно только, почему он предпочитает засорять только канал Гоуста.       В один из таких дней Саймон впервые называет его «Джонни». Он никогда не любил уменьшительно-ласкательные формы имён, не переваривает подобные сюсюкания с детьми и тем более половозрелыми матёрыми мужиками, но в тот момент он подумал, что скупое: «Ведёшь себя как пятиклашка, Джонни», — окажется достаточно уничижительным для эго размером с Эйфелеву башню и самолюбия комплекцией с Пизанскую.       И он не прогадал.       Гоуст бы слукавил, если бы сказал, что выслушивать гневливые замечания на непереводимом гэльском не было приятно для его ушей. Джон был единственным, после Прайса, кто не боялся общаться с ним на равных, даже не смотря на то, что его статус не позволяет ему этого.       Саймон бы соврал, если бы не признался, что это доставляет ему ещё большее удовольствие.       С тех пор сухое «Соуп», горчящее привычной строгостью и профессиональностью, заменилось насмешливым «Джонни» и шотландским матом, сопровождающим каждую попытку Саймона приучить сержанта к новому прозвищу.       Эта маленькая игра в кошки-мышки стала единственным отличием Соупа от подобных ему новобранцев. Это и…       — Ты грёбанная заноза в заднице, МакТавиш.       — О, я был бы не против оказаться в вашей заднице, лейтенант.       Первое время Гоуст думает, что Джон просто-напросто ничего из себя не представляет, а он не ошибся в своих первоначальных выводах. За яркими вспышками в синеве глаз и ослепительном оскале может скрываться абсолютная пустота. Соуп не рассказывает о себе ничего существенного просто потому, что ему нечего о себе рассказать.       Джону понадобилась всего одна ночь, чтобы заставить его передумать.

***

      Во время очередной миссии где-то в дебрях Мексики их группа остановилась в конспиративной квартире, представляющей собой обветшалый старый домишко в лесной чаще. Было глубоко за полночь. Гоуст вызвался первым нести дежурство, пока его товарищи мирно спали, набираясь сил перед предстоящим набегом.       Гоуст в пятый раз обошёл периметр, углубился в чащу, чтобы осмотреть на предмет чего-то подозрительного, и, наконец, позволил себе остановиться. Ночной мексиканский воздух свежий, влажный, пропитавшийся теплом полуденного солнца и запахом прелой травы. Саймон позволяет себе втянуть его полной грудью, игнорируя ноющие ушибленные рёбра и ссаднящую переносицу. Где-то вдалеке свистят ночные птицы, под ногами стрекочут кузнечики, и Гоуст позволяет себе в эту жалкую минуту, которую он не может себе позволить, отвлечься от суровой реальности.       Небо над ним высокое, тягучее, словно патока, зависшая в воздухе. Погода для этого сезона ясная, безоблачная, а удалённость от крупных городов позволяет ему увидеть звёзды: миллиарды точек, простирающиеся над головой. Саймон проводит взглядом от одной точки к другой, строит воображаемые линии на чёрном полотне, вырисовывая поднебесное распятие — созвездие Лебедя. Правее должно быть созвездие Лиры, но Саймону всегда было трудно увидеть в нём что-то помимо крупной яркой звезды, пульсирующей на небосводе. А выше, замыкая треугольник, вырисовывается созвездие Орла. Крупные звёзды складываются в знакомый до рези в глазах астеризм, который маленький Саймон засматривал до дыр, когда сбегал ночами из пропахшего перегаром и дешёвым отцовским одеколоном дома.       Он никогда не увлекался астрономией: у него не было телескопа, не было справочников и энциклопедий со всеми созвездиями мира, но у него была старая, потрепанная тетрадка и карандаш, которым он пытался зарисовать скопления звёзд, чтобы потом разузнать про них в библиотеке. Прежде чем отец смог найти его единственную отдушину, отобрать тетрадь и высечь на спине Саймона пару новых шрамов за самовольный уход из дома, он успел выучить три ярких звезды и созвездия, сопровождающие их.       Небо стало для него символом свободы. Каждую летнюю ночь, когда он просыпался в холодном поту от кошмаров или стоял вот так, на дежурстве, он обращался к нему: искал звёзды, чтобы найти в них спокойствие.       — Любите смотреть на звёзды, сэр? — тихий шёпот обволакивает ночную тишину, заставляя Саймона оторвать взгляд от неба.       Джон встаёт рядом, касается его плеча своим, посылая волну дрожи и тепла. Мягкий лунный свет ложится на смуглую кожу серебром, отблёскивая от пороха и пыли, осевших на ней после сражений. Волосы в причудливом могавке раскиданы в страшном беспорядке, и Гоусту приходится собрать остатки силы воли, чтобы не пригладить их в что-то более вразумительное.       Саймон переводит взгляд от чужого лица обратно к небу.       — Твоя очередь только через два часа.       Он чувствует, как Джон ведёт плечом.       — Не спится.       Они стоят в тишине долгие минуты. Тепло чужого тела просачивается даже сквозь плотные слои ткани и грузного снаряжения. Саймон впервые не находит в себе сил отстраниться.       — Как называется та звезда? — Гоуст чувствует трение ткани, когда Соуп достаёт руку из кармана и указывает на небо, чуть склонившись в его сторону.       Он хочет сказать, что ни черта не понимает в звёздах, что смотрел на них только для того, чтобы построить звёздную карту и знать, куда идти в случае, если он потеряет все средства коммуникации и ориентировки. Но что-то тяжёлое, колючее в его груди грузно шевелится, когда он переводит взгляд на сержанта. Джон смотрит на него открыто, заинтересованно и непривычно мягко. Словно звёзды — это последнее, что его интересует этой ночью.       Саймону приходится проглотить вставший поперёк горла ком, прежде чем выдавить:       — Денеб. Созвездие Лебедя.       Соуп в ответ почему-то улыбается — уголки губ поднимаются в лёгком изгибе, не свойственном этому вечно хитрому и насмехающемуся лицу, — и снова отрывает взгляд от Гоуста, чтобы сменить направление руки.       — А это?       — Вега. Созвездие Лиры.       — А вон та?       — Альтаир. Созвездие Орла, — а потом добавляет спустя секунды заминки: — Летний треугольник.       — Ого. Не знал, что ЭлТи — ходячая энциклопедия, — в его голосе слышатся привычные ехидные нотки, но сегодня они не заставляют Саймона закатить глаза и огрызнуться на надоедливого подчинённого.       Что-то в нём клокочет и бурлит, когда Джон снова замолкает и отводит взгляд к небу. Он больше ничего не говорит и не спрашивает, точно погружённый в размеренную ночную тишину. Гоуст чувствует, что его мышцы расслаблены, слышит его тихое дыхание и, кажется, даже шелест взмаха его ресниц.       С ним никто никогда не говорил о звёздах.       Саймон понимает, что невольно подстраивается под чужой ритм дыхания в надежде сродниться с этим благоговением, понять, как Джон вот так просто, не напрягаясь, отдаёт всего себя миру. Его энергия, хлещущая из каждой щели, кружит голову, сбивает с ног и заставляет распластаться у чужих ботинок каждого, кто находится в зоне взрывной волны. Гоуст всегда был невосприимчив к его обаянию, точно вросший в землю замшелый камень, неспособный в эмпатии.       Но сейчас, когда воздух пропитался полуночной свежестью, когда звёзды над головами пульсируют мягким спокойствием, когда Джонни стоит вот так, плечом к плечу, не скупясь на крупицы ускользающего сквозь куртку тепла, Саймон впервые чувствует, что что-то в его груди неумолимо трепещет, подталкивая к краю.       — Звёзды заземляют, — неожиданный шёпот срывается с его губ раньше, чем он успевает о нём задуматься. Он ожидает, что Джон посмеётся над нелепой аллегорией, но тот только поворачивает голову в немой заинтересованности. Это подталкивает Гоуста продолжить: — Каждый раз, когда вижу их, думаю, насколько обширна Вселенная. И насколько незначительно на её фоне наше существование. Позволяет очистить голову от ненужных мыслей.       Соуп молчит непозволительно долго. Саймон, по-прежнему подпирающий небо взглядом, чувствует, как от ответного молчания настороженно подбираются внутренности. Он боится, что стоит ему посмотреть влево, и там его встретит пустота. Что весь этот нелепый разговор с сержантом его помутнённый разум придумал себе сам, а сам Джон сейчас спокойно видит сны в шатающейся койке одной из комнат хижины.       Что Гоуст настолько преисполнился в своём одиночестве, что идея назойливого сослуживца под боком больше не кажется ему противоестественной.       Но тепло рядом с ним содрогается от лёгкого шевеления, притираясь к нему ещё большей площадью соприкосновения. Непозволительно близко, нарушая все нормы приличия и преодолевая личные границы. Саймон не хочет убегать от этого контакта.       — А что если звёзды тоже смотрят на нас? — подаёт голос Джонни, срываясь во вкрадчивый шёпот, — Может наша суетливая жизнь их тоже успокаивает?       Когда Гоуст, наконец, позволяет себе взгляд в сторону Соупа, что-то внутри него с треском обрывается, когда он встречается в пронзительной синевой, поддёрнутой дымкой ясной ночи.       — Что за глупость? — срывается с его языка резче, чем ему бы хотелось. Джон на это только хмыкает, не позволяя себе прервать зрительный контакт.       — Будто думать, что у Вселенной проблем больше, — не глупость.       Саймон всматривается в расширенные под покровом темноты зрачки, пытаясь отыскать в них привычную насмешку, но сталкивается с чем-то неизвестным и неизведанным. Таким далёким от Соупа и в то же время чертовски ему подходящим.       Саймон не знает, что это за чувство.       А Джон всегда чуть лучше разбирался в людях, чем он.       — Мы не отделимы от Вселенной, — продолжает он, расправляя плечи словно в попытке согнать назойливое наваждение, — Мы её часть. Изучая Вселенную, мы изучаем сами себя. Каждое зло, с которым мы сражаемся изо дня в день, — её рук дело. Наших рук. Все наши проблемы — её проблемы. Пока мы разрушаем мир, мир разрушает себя. Пока мы созидаем, мир воспроизводит сам себя. Растения выращивают нас, вскармливая кислородом лишь для того, чтобы мы после смерти послужили им перегноем. Так же и звёзды: пока мы светим для них, они светят для нас.       Саймон чувствует, что у него кружится голова. Он хочет списать это на недосып или сводящий спазмом голодный желудок, но глаза Джонни, эти чёртовы бездны, хранящие в себе столько мыслей и чувств, завораживают, гипнотизируют, заставляя что-то внутри рваться и крошиться с каждым ударом сердца.       Было в нём что-то потустороннее. Гоуст впервые увидел в надоедливом сержанте, способном оставаться в заднице самой колючей и беспокойной занозой, нечто большее и совершенное. Далёкое от войны, от бесконечных сражений, от пуль и тротила, но близкого к взрывам, огню и свету.       Когда его тяжёлая ладонь ложится на плечо в дружеском хлопке, Саймон не может сдержать дрожь. Ему кажется, что с этим звуком в груди лопнуло что-то большое и горячее. Точный эквивалент Большому взрыву, привнёсшему новое начало чего-то огромного и непостижимого. Ещё одна Вселенная, ещё один мир с миллиардами галактик и звёзд, начинающая свой отсчёт с этого мгновенья.       А в её центре, переливаясь оттенками голубого и синего, бьётся газовый гигант. Он сияет, вспыхивает мощными волнами, прокатывающимися по органам и заставляя их откликаться на каждый взрыв и выброс энергии.       Эта новая жизнь только зародилась, вылезла из схлопвнувшейся сингулярности яркой вспышкой под веками, медленно растекаясь в груди теплом и благоговением. Ещё совсем крошечное, дающее о себе знать слабыми шевелениями и едва тёплыми пульсациями. Настолько невзрачными, что Гоуст с лёгкостью упускает это из виду, списывая свою дрожь на усталость, а пересохшие губы — на обезвоживание.       Позже, когда они преодолевают океан на пути к родной базе, Саймон увидит, как Джон в своём потрёпанном годами и сражениями блокноте записывает их разговор, перенося на белые страницы три точки звёзд, соединяя их в астеризм. Ещё позже, когда блокнот Джонни уже не будет принадлежать ему, Саймон увидит, что вокруг крупных точек появились более мелкие, вырисовывая до боли знакомые созвездия.       Та ночь стала переломной между ними. Соуп всё так же травил шутки в личный канал связи, а Гоуст продолжал тихо проклинать сержанта и пытаться удержать его буйный нрав в узде. Но теперь каждая отвратительная шутка находила отклик в виде ещё более чёрной и несмешной юморески, каждое сказанное вслух «Джонни» перестало откликаться отборным матом на двух языках, а каждая новая миссия в паре больше не ощущалась смертным приговором.       Саймон стал замечать, что, когда он думал о Соупе, под его кожей словно шевелились тысячи личинок, кололись сотни иголок, будто кто-то вонзал булавки в его куклу Вуду. Он должен был снять с себя внешнюю оболочку, вырвать с корнем это мерзкое чувство, но не мог заставить себя взяться за рукоять ножа: это чувство было настолько же отвратительно, насколько и прекрасно.       Компания Джона перестала тяготить. Напротив, Гоуст понял, что, работая совместно, они делают больше, чем по отдельности, но в составе многочисленных групп. И это был главный минус их напарничества.       Гоуст мог смириться с надоедливой болтовнёй, с атрофированным чувством страха и отсутствием всякой субординации. Но он не мог позволить себе признать, что работать с Соупом было приятно.       Что с ним хотелось работать.       Саймон не позволял себе думать об этом. Не позволял замечать, как улыбка Джонни из дерзкой и обаятельной превращается в мягкую и скромную, как его горящий взгляд на поле боя, встречаясь с глазами Гоуста, вспыхивает ещё большим задором, как его присутствие рядом заземляет не хуже звёздного неба, которое он видит не чаще раза в год.       Соупа в его жизни становится чересчур много. Он сопровождает его на завтраках, в спортзале, на брифингах и дебрифингах, во время сражений и краткой передышки между ними. И всё это время Джонни ведёт себя так, словно они закадычные друзья, словно у них за плечами годы совместной службы и дружащие семьи на гражданке. Словно он знает о Саймоне чуть больше, чем ему было позволено.       Гоуст переходит от миссии к миссии, от дела к делу, игнорируя извивающегося в утробе червяка, обвивающего его трахею и перекрывающего кислород каждый раз, когда его глаза встречаются с глазами Соупа. Он не может разобрать, что копошится под его кожей, не понимает, что так давит на грудину, и не позволяет себе даже допустить мысль, чтобы зарыться в эту трясину и идентифицировать назойливое чувство.       Он боится, что ответ на его незаданный вопрос разрушит его и всё то хрупкое равновесие, выстроившееся между ними за месяцы совместной работы.       Привязаться к своему сослуживцу — самое опасное, что может сделать военный вроде него. Он уже однажды оказался погребён заживо с человеком, которому он когда-то доверился. Он уже потерял целую команду высококлассных бойцов, которым доверял свою спину. Он лишился едва окрепшей семьи, потому что однажды поверил не тем людям.       Он потерял себя. Потерял всё, что ему было дорого. Теперь он знает наверняка — если он привяжется к человеку, у этого союза может быть только два исхода: либо человек убьёт его, либо умрёт из-за него.       Саймон не хочет для Джонни ни одной из этих судеб. Он не позволит тому слабому чувству разрастись в что-то непоправимое, не позволит ему питаться вниманием Соупа и будет всегда держать взаперти, пока оно не угаснет, а Вселенная, зародившаяся в его груди, не схлопнется, оставив после себя бездну чёрной дыры.       Но он не учёл, что Джон МакТавиш — звезда с слишком сильным гравитационным полем и самой непредсказуемой траекторией движения.

      

***

      Одна из рядовых миссий заканчивается для Саймона Райли внеочередным отпуском и практически полной утратой дееспособности: прилетевший в его укрытие коктейль Молотова застал его врасплох. Разодранные в пылу сражений перчатки остались где-то на земле, а автомат от резкого уворота выскользнул из влажных от пота и крови ладоней, укатившись аккурат к луже пылающего спирта.       Во время сражений Гоуст всегда держит разум в холоде, не позволяя предаваться мимолётным эмоциям. Но в тот момент, когда он был ослеплён вспышкой пламени и дезориентирован в покосившемся пространстве, сквозь звон в ушах донёсся крик Соупа. Вернувшись на базу, Саймон тысячу раз проклял тот зародыш в собственном чреве, заставивший его поступить вопреки рациональности. Но в тот момент его руки сами схватили раскалённый металл, шмаляя очередью в сторону врага, нависшего над Джоном и вонзающего нож в его бочину.       Как позже выяснилось, Соуп оказался достаточно проворным, чтобы увернуться от фатального удара, зато Гоуст получил ожоги на ладонях, что сделало его абсолютно беспомощным и жалким.       Эти четыре недели стали для Саймона настоящим адом.       Он не мог самостоятельно держать ложку, стакан, да даже жопу вытереть без потерь не получалось. Он был вынужден проводить большую часть времени в медицинском блоке под чутким присмотром медсестёр, позволяя им делать перевязки и пялиться на нижнюю часть его лица, пока они с ужасом и трепетом во взгляде кормили его с ложечки.       Гоуст ненавидит чувствовать себя настолько бесполезным.       Но самым ужасным оказалась не уничижительная бесполезность и даже не факт отсутствия привычной военной рутины.       Самым неприятным в непредвиденном перерыве оказался он сам.       Когда голова не занята насущными вопросами, расчётами, тактиками и адреналином, она невольно начинает заполняться мыслями, которые были намеренно выброшены на периферию бурным потоком деятельности. И если раньше Гоусту удавалось спрятаться от себя самого за смрадом смерти и оглушающими выстрелами автомата, то сейчас, в тишине ночного Херефорда, ничто не могло заглушить собственный голос в голове.       Он не мог понять, что с ним происходит. С появлением в его жизни Джона МакТавиша всё пошло наперекосяк. Сначала он действовал на нервы одним своим явлением, затем что-то эфемерное, спрятанной за напускной бравадой и искренним оптимизмом, начало прорываться на поверхность сияющей бронзой кожи, заставляя взглянуть на себя под иным углом. И вот, наконец, Гоуст, позволивший искорке от чужого костра упасть в сухостой, теряет остатки разума на поле боя, подвергая свою карьеру самому нелепому окончанию.       И хотя Саймон Райли давно погребён под слоем затхлой земли, его отголоски, трепетные, скучающие по присутствию в его жизни кого-то значимого, за кого было бы не жалко отдать свою жизнь, продолжают терзать Гоуста.       Его хочется выкурить. Вытравить из сознания, выпустить вместе с гнилой кровью, заставить изливаться из расчёсов на зудящей коже.       Но Гоуст не может сделать даже этого.       Он выбирается через задний ход на улицу, с трудом достаёт неуклюжими перебинтованными пальцами последнюю сигарету из пачки и подцепляет зажигалку. Он пытается прокрутить колёсико расхлябанными бинтами один раз, другой, утробно рычит от раздражения, когда на третий гладкий пластик выскальзывает из сведённой судорогой пальцев, гудящих от жгучей боли.       Гоуст не успевает наклониться, чтобы подобрать зажигалку с земли, как перед носом вспыхивает пламя.       Рядом с ним стоит Джон МакТавиш и протягивает ему зажжённую зажигалку, сверкая мягкой непринуждённой улыбкой и кивая подбородком в приглашающем жесте.       Саймон уверен, что мог бы запросто прикурить от огня, полыхающего в глазах сержанта.       Кажется, он не видел их с того момента, как по прибытии на базу его уволокли в медблок. И будь он проклят, если признается даже себе, что скучал по ним.       Они курят молча. Едкий дым крепких сигарет клубится вокруг них мягким смогом, ночная тишина развеивается только звуками шумных выдохов и треском тлеющей бумаги, а в голове, кажется, впервые за ушедшую неделю наступает затишье. Небо над ними хмурое, неприветливое, но Джонни не отрывает взгляда от плывущих по сумеркам облаков, словно надеясь, что сквозь них ему удастся увидеть звёзды.       Саймон не может заставить себя оторвать взгляд от самой яркой звезды этой ночи. Джон берёт на себя всю работу: вынимает из губ Гоуста сигарету, обхватывает фильтр своим невероятным изгибом губ, затягивается так, что его ресницы трепещут на выдающихся скулах, а затем возвращает её обратно Гоусту, каждый раз задевая его губы костяшками пальцев.       Места касаний горят. Саймону кажется, что руки Джонни способны расплавить его кожу и оставить глубокие незаживающие ожоги. Он старается не задумываться, что сигаретный фильтр только что побывал в чужом рту, старается не смотреть в сторону МакТавиша, чтобы не сходить с ума ещё больше. Ведь в этом нет ничего необычного или потаённого. Многие мужики не прочь разделить одну сигарету на двоих, и никто не задумывается, как это выглядит со стороны. Никому нет дела, как ощущается вкус другого мужчины на кончике фильтра, как струйка дыма мягко выскальзывает из приоткрытых, легко улыбающихся губ, как чужие глаза останавливаются на его собственных губах, когда он возвращает сигарету обратно.       И насколько хочется остановить Вселенную, чтобы побыть в этом моменте подольше.       С Джоном невероятно спокойно. Гоуст никогда бы не подумал, что хотя бы допустит эту мысль в своей голове, но сейчас, после недели томительных размышлений, стоя под покровом надвигающей ночи, он готов признаться, что Джонни стал ему чуть ближе, чем это было позволено кому бы то ни было.       И это пугает его до усрачки.       Потому что привязанность для военного всё равно, что бомба замедленного действия: она обязательно рванёт и разрушит жизни всех, кто находится поблизости. Просто ты не знаешь, когда.       Саймон некогда зарёкся не брататься ни с кем из сослуживцев. Он старался выполнять приказ Прайса, перекидываясь рядовыми фразами и намеренно смягчая свой тяжёлый взгляд в общении с людьми, с которыми ему предстояло работать, но не более того. Он никого никогда не подпускал к себе ближе.       Но чёртов Соуп, этот безбашенный идиот со скользким позывным, смог проникнуть даже на эту территорию. Проникнуть и крепко обосноваться внутри, пульсируя в груди палящей сверхновой.       Гоуст не уверен, планировал ли всё это Джонни. Хотел ли он действительно привязать к себе лейтенанта или всё это было очередной игрой, попыткой сорвать куш и побороть самого сложного босса, сделав его своим другом. Представлял ли Джон, что суровый и вечно хмурый Гоуст, легенды о котором заставляют стыть кровь в жилах всех новобранцев и даже матёрое командование, упадёт в него настолько глубоко и бесповоротно.       Саймон думает, что эта та неизбежность, с которой просто надо научиться жить. Как с фактом собственной официально подтверждённой смерти или гибели близких ему людей. Если он не может выкинуть их из головы, он должен не позволить им заполонить свой разум. Выделить отдельный уголок, оградить от остального сознания и надеяться, что без заботы и питания оно зачахнет. Это просто надо пережить.       Но Соуп, этот чёртов сержант МакТавиш, всегда делает всё по-своему.       Он докуривает сигарету, вдавливает бычок в стенку стоящей рядом урны и, одаривая Гоуста своей самой раздражающей ухмылкой, подкидывая хворост в костёр:       — Если понадобится помощь с Райли младшим — зови. Готов протянуть руку помощи.       Эта самая рука в привычном жесте хлопает его по плечу, прежде чем забрать с собой отголоски тепла и кануть в небытие за дверью казарм.       Пламя разгорается с новой силой. Гоуст старается не зацикливаться на проклятом предложении, чтобы не искать в нём намёков. Всё же особенностью Соупа были самые пошлые и не всегда натуральные шутки, за которыми не стояло ничего кроме желания вызывать улыбку или закатывание глаз.       В этом весь Джонни. К такому просто надо привыкнуть.       И Саймон в самом деле забывает о нелепом предложении. Его руки быстро оправляются от травм, и ему позволяют в размеренном темпе возвращаться к своей привычной жизни. От инструктажей для новичков он постепенно переходит к демонстрациям навыков рукопашного боя, наконец взвешивает в руке рукоять тренировочного ножа и впервые за месяц берёт в руки автомат. Кожа в тех местах, где были волдыри, всё ещё нежная, чувствительная, и Гоусту приходится в первое время отказаться от грубой ткани перчаток. Свежий воздух на извечно холодных пальцах ощущается непривычно и инородно, но Гоусту приходится к этому привыкнуть.       Он был воспитан терпеть обстоятельства, неспособный с ними бороться.       С того дня Джонни больше не предлагает ему ничего провокационного, и Саймон, по правде говоря, в его услугах никогда не нуждался. Он умел справляться со своим возбуждением, которое чаще возникало как следствие всплеска адреналина нежели по каким-либо иным причинам.       Ему не нужна была помощь. До тех пор, пока в ней не стал нуждаться сам Джонни.       В тот день Прайс устроил им тренировочный спарринг. Привычная процедура, чтобы отточить навыки и получше узнать своих напарников.       В тот день Гоуст узнал о Соупе непозволительно много.       Когда очередь дошла до их пары, Джонни уже изрядно запыхался, а взмокшие волосы на лбу Гоуста неприятно липли к коже под балаклавой. Их спарринг должен был стать заключительным: все достаточно вымотались за длительную тренировку и тщетные попытки уложить оппонента на лопатки. Всё, о чём мог думать Гоуст, — это прохладный душ и уединение.       Под кожей страшно зудело. Саймон старался взять себя в руки и не позволять непрошеным мыслям завладеть его разумом, пытался сосредоточиться на выпадах и ударах, анализируя чужую тактику ведения боя. Но каждый раз, когда на ринг выходил Джонни, сознание заволакивалось плотной дымкой. Взгляд невольно цеплялся за влажную смуглую кожу и зависал на перекатывающихся под ней мышцах, когда он поднимался с земли или вытирал капающей с бровей пот. Гоуст пытался выдернуть себя из густого наваждения и отвлечься, закрыв глаза в надежде, что под веками не пропечатается трепещущий вид сержанта.       Он слышал тяжёлое дыхание, срывающиеся в болезненные стоны выдохи, шлепки кожи о кожу и трение сражающихся тел. Жар залил щёки и уши Гоуста, спустился по шее вниз, собираясь тугим комком в низу живота.       Пришлось держать веки открытыми.       К тому моменту, как Гоуст встал напротив Джонни, возбуждение несколько спало: Саймон пытался себя убедить, что это всё — реакция его тела на предстоящее сражение. И не важно, что наблюдение за Газом с Прайсом почему-то не вызывало в нём того же эффекта, что наблюдение за Джоном. Обманывать себя с каждым разом получалось всё труднее и труднее. Особенно когда стоящий напротив Соуп, взмокший, едва успевший перевести дыхание после последнего боя, смотрел на него подёрнутыми дымкой глазами. Словно он был далеко не здесь, не на ринге, по инерции выкидывая привычные бравады о своей неминуемой победе.       Гоуст подмял его под себя спустя минуту. Брыкающегося, тяжело дышащего и раскрасневшегося от слишком активных сопротивлений. Саймон не планировал удерживать его под собой, собирался отпрянуть сразу же, как чужая спина коснулась мата.       Но что-то внушительное и твёрдое, прижимающееся к его бедру, заставило его зависнуть. Джонни в его руках вздрогнул и отчего-то резко выплюнул спёртое дыхание сквозь сжатые зубы, когда Гоуст на поверку притёрся к выпуклости, маскируя это попыткой иммобилизовать сопротивляющееся тело.       Сомнений не осталось: у Соупа был стояк.       Судя по расширившимся глазам Джона, у него сомнения даже не возникало, потому что у Гоуста было то же самое.       Им пришлось отпрянуть друг от друга, когда слишком воодушевлённый увиденным боем Прайс объявил окончание тренировки и отправил всех отдыхать. Газ с Прайсом ушли вместе, чтобы обсудить предстоящую разведывательную миссию, на которую назначили только их двоих. Соуп отправился в общий душ.       Гоуст почему-то последовал за ним.       Он не знал, зачем это сделал. Преодолевая порог раздевалки и впиваясь взглядом в уже оголённую спину Джонни, он ни на что не рассчитывал. Но Соуп, повернувшийся на звук закрывающейся двери, выглядел ошеломлённым и смущённым. В груди ёкнуло непреодолимое желание поддержать.       — Нужна помощь, сержант?       И все тормоза были сорваны.       Жар его тела пьянил, беспорядочное «ещё» кружило голову, пока Саймон сжимал в оголённой руке бархатную кожу чужого члена, притираясь к нему своим. Это ощущалось как безумие, как необходимая трата адреналина, как исполнение самой сокровенной мечты.       Саймону не нужна была разрядка: он научился справляться с возбуждением, держать в себе до самого тихого, уединённого и безопасного момента, чтобы на скорую руку выплеснуть остаток энергии, завязавшийся внизу живота тугим узлом. Но здесь, сейчас, когда Джонни в его руках дышит шумно, задушенно, срываясь на редкие приглушённые стоны, сдерживаться было невозможно.       С того дня дрочка на брудершафт вошла в рутину. Отношения между ними никак не изменились: Соуп всё так же травил дедовские анекдоты, флиртовал невпопад и разделял с Гоустом сигарету молчаливыми ночами. Разве что теперь раз в несколько дней стал появляться на пороге комнаты Саймона, хватаясь за его ремень сразу, как только щёлкал закрывающийся дверной замок.       Они никогда это не обсуждали. Гоуст знал — для Соупа это не более чем товарищеская поддержка. Просто снятие напряжения после тяжёлого дня, когда собственная рука уже не помогала, а трение огурцами с самым опасным человеком базы было животрепещущим опытом, от которого грех отказываться.       Гоуст никогда не настаивал. Он потакал желаниям Джонни безоговорочно, но не позволял себе проявить инициативу первым. Он знал, чувствовал, что для него эта близость — не просто дружба с привилегиями. Ему не нужно было тело Соупа, не нужно было собственное удовлетворение и тем более — безоговорочное подчинение со стороны младшего по званию, чтобы ублажать свои прихоти.       Саймон хотел, чтобы Джонни был счастлив.       Он понял, что бежать от этого откровения бесполезно, когда в одну из ночей Джонни заявился в его комнату в чрезмерном возбуждении. Стоило двери открыться, как он, не дожидаясь приглашения, налетел на Саймона со всем присущим ему остервенением, выбивая воздух из лёгких. Ранее их взаимодействия всегда ограничивались только дрочкой со спущенными штанами, но в тот раз Джонни точно сорвался с цепи, пытаясь снять с него футболку и припадая губами к маске в том месте, где должны были быть чужие губы.       Точкой невозврата стала сорвавшаяся шёпотом просьба:       — Трахни меня.       Саймон почувствовал: с Джоном что-то не так.       Ему с трудом удалось отцепить от себя свихнувшегося сержанта и не поддаться на его жалостливые стоны, когда его усадили на край кровати и потребовали объяснения. Соуп пытался притянуть к себе Гоуста за завязки свободных домашних штанов, повалить его на себя, увильнуть от ответа, но стоило Саймону обхватить ладонями чужое лицо, как весь запал Джона вмиг испарился.       Джонни обмяк в его руках. Взгляд небесной синевы спрятался за дрожащими веками, пока тяжёлое дыхание не превратилось в судорожные хрипы, а на пальцах не начала собираться влага с щёк.       Джонни позволил себя обнять. Позволил чужой руке неряшливо перебирать спутавшиеся волосы ирокеза. Позволил футболке Саймона впитывать его слёзы и сорванные всхлипы, пока он сжимал ткань до треска на чужой спине. Он позволил своим эмоциям выйти наружу и позволил Саймону принять их и переболеть вместе с ним.       Чуть позже, когда дыхание Соупа выровнялось, а голос приобрёл хоть какую-то силу, он признался: у него умерла мама.       В тот день Саймон не смог дать Джонни то, что он хотел, но он отдал ему самое ценное, что у него было. Давно затихшее сердце начало вновь биться в такт вспышкам на поверхности тусклой звезды, которую он держал в руках.       Бежать от собственных чувств было бессмысленно. Всё равно что попытаться скрыться от автоматизированной турели, когда ты стоишь на открытой местности без единого объекта, за которым можно спрятаться.       Ему не нужно было признание, ему не нужна была взаимность, он в принципе не хотел, чтобы Соуп знал о его чувствах. Гоуст понимал: Джону это было не нужно. Но для Саймона то, что мягко пульсировало в груди, согревая внутренности своим теплом, стало целью в жизни.       Гоуст готов каждую минуту сходить с орбиты, чтобы приближаться к солнцу как можно ближе и заставлять людей обращать на него внимание в ожидании затмения, но Саймон знает — он никогда не сможет затмить Джонни.       Звезда под названием «Джон МакТавиш» должна сиять вечно.       И Саймон готов пожертвовать всем, чтобы она не погасла.       С этим осознанием его жизнь приобрела смысл. Цель, к которой он был готов стремиться ценой собственной жизни.       Но он забыл, что судьба никогда не была на его стороне. Он не должен был подпускать к себе никого, не должен был позволять людям обосновываться в его сердце, потому что это — чистое самоубийство.       Когда во время одной из миссий по зачистке территории Соуп перестал выходить на связь, Гоуст был готов перевернуть весь комплекс, лишь бы найти его. Раненным, контуженным, потерявшим коммуникатор, но живым. Он не позволял допустить мысль, что за очередным поворотом отыщет его остывающий труп.       Но Джонни не было ни в одной части здания, он не явился на точку эвакуации и не подал ни одного сигнала.       Джон «Соуп» МакТавиш был объявлен без вести пропавшим.       Саймон не находил себе места. Он потерял самое ценное, стоило ему его приобрести. Он поклялся защищать и оберегать его, но облажался, потеряв его без шанса отыскать вовсе.       Координаты Соупа были неизвестны в течение полугода. ОТГ-141 искали его в течение шести месяцев. Саймон искал его.       И он нашёл.       Нашёл. Чтобы потерять навсегда.

***