Пока горит звезда

***

      Между ними повисает напряжённое молчание. В голове Джона крутится слишком много противоречивых мыслей. От этого жужжащего роя все мышцы сковывает, а голова начинает гудеть, словно его обухом ударили по темечку.       Они сидят в тишине некоторое время, словно воздух вокруг них пропитался осязаемым трауром. Джон медленно потягивает свой скотч, не решаясь больше лезть в пространство Саймона.       И кто его просил копаться в жизни незнакомого человека? Ковырять запёкшиеся корки и вскрывать затянувшиеся раны? С другой стороны, никто не заставлял Саймона отвечать на его вопросы. Саймон не выглядит как человек, готовый трепаться о своей жизни с каждым первым встречным. А Джон всего лишь оказался слишком похожим на близкого ему человека. Но Саймону было нужно, чтобы Джон доверился ему, и ради своей цели он был готов пойти на такие жертвы. Он сам принял решение открыться ему, доверить ему нечто ценное и сокровенное.       Джон видит, что это решение далось ему нелегко. Лязг открывающейся и закрывающейся крышки зажигалки доносится до его слуха сквозь омут льющейся музыки. Джон следит, как его пальцы парят в монотонном движении словно в попытке привести натянутые нервы в порядок. В приглушённом свете взгляд Джона цепляется за неровные буквы, выцарапанные на поверхности металла.       «JM».       Если это инициалы, то зажигалка точно не принадлежит Саймону. Либо он соврал Джону о своём настоящем имени. Подозрение горечью растекается по корню языка.       Джон уже было хочет открыть рот и снова влезть не в своё дело, как со стороны Саймона, чуть поодаль, раздаётся глухое гудение.       — Да как ты заебал своей игрушкой, — гнусавит развязный мужской голос, и Джону приходится опереться локтями на барную стойку, чтобы выглянуть из-за массивной фигуры Саймона.       Щелчки зажигалки прекращаются, но Саймон даже мускулом не ведёт, чтобы посмотреть в сторону молодого мужика. Жалкое зрелище, которое с намеренным усердием ударяет бутылкой пива о барную стойку, обращая внимание замыленных глаз на них. Влажные от слюны и алкоголя губы искривляются в смешливой гримасе, выплёвывая помесь смешка и икания.       — Чё, рожей не вышел?       — Слышь, — Джон, уже порядком поддатый, вскакивает со своего места, намереваясь поговорить с пьяницей по-мужски. Но крепкая рука ложится на его плечо прежде, чем он успевает сдвинуться с места. Он кидает раздражённый взгляд на Саймона, но тот продолжает сверлить лежащую на барной стойке пачку сигарет, словно происходящее не стоит его внимания.       Давление на плече усиливается, и Джону приходится опуститься на свой стул.       Выражение лица мужика становится самодовольно-насмешливым.       — А ты его верная псина, а?       Жар кожи Саймона обжигает даже сквозь плотные слои одежды, заземляя и не позволяя вскочить с места на очередную провокацию.       Но рот Джону был дан не для того, что глотать очевидные оскорбления.       — Чё те надо, мужик?       — Пусть снимет маску.       — С хуя ли? — Джон дёргается вперёд, навстречу мерзкой роже, но плечо отдаёт разрядом тока, когда пальцы смыкаются на нём в усиленной хватке.       — Вдруг он хочет тут всех перебить, — Джон чувствует, как по руке Саймона проходится дрожь, — Я могу и охрану позвать.       Губы Джона расплываются в самой мерзкой ухмылке, на которую он только способен, когда мысль всплывает в его мозгу яркой вспышкой.       — Так бы и сказал, что понравился, — пока он смачивает пересохшее горло очередным глотком скотча, мужик возмущенно булькает в стороне, — Извини, приятель, но у тебя нет никаких шансов.       Когда он смотрит на мужика в очередной раз, его лицо искажается гримасой.       — Вы чё, гомики что ли? — и от пренебрежения в его голосе у Джона начинают отказывать тормоза.       — А у тебя какие-то проблемы? — он не знает, как ему удаётся вырваться из цепкой хватки Саймона, но в следующее мгновение он осознаёт себя, стоящим напротив вскочившего мужика. Он ненамного ниже него, и даже несмотря на то, что Джон давно не посещал спортзал, он может уложить его за один удар.       Самодовольная ухмылка не сходит с его лица, когда лицо мужика багровеет от закипающей ярости.       — Меня тошнит от одного вашего существования, — шипит он заплетающимся языком, выпячивая грудь в попытке показать своё превосходство. Джона это только умиляет.       Он намеренно склоняется над мужчиной, с удовольствием отмечая, как среди поддёрнутой дымкой алкоголя ярости проскальзывает недоумение. Ломать таких напыщенных натуралов — одно из любимых хобби Джона.       — Если бы ты только знал, что творится в стенах этого заведения, — Джон намеренно кивает головой в сторону VIP-зоны, наблюдая, как рожа мужика искривляется с каждым его словом во всё более нелепую физиономию, — Ты сгоришь в аду вместе с нами, дорогуша.       Удар у мужика оказывается крепче, чем Джон предполагал. Боль разливается по лицу вместе со жгучей кровью, выбивая его из ощущения времени и пространства. Джон мысленно готовится поздороваться затылком с полом, но вместе этого врезается во что-то крепкое и мягкое, обволакивающее его своим теплом со всех сторон.       Боже, как же ему хочется сейчас утонуть в нём и больше никогда не всплывать на поверхность.       Но стена быстро исчезает из-за его спины, оставляя его содрогаться от пульсирующей боли в носу и пробирающего холода. Чёрт возьми, а ведь до этого в помещении было до головокружения душно.       Джон слышит, как мужик что-то невнятно лепечет, пока сам ищет опору у барной стойки, слышит звук удара и как что-то тяжелое глухо ударяется о землю. Прижав руку к кровоточащему носу, он запрокидывает голову назад и только тогда решается открыть глаза.       Саймон, переводя тяжёлое дыхание, возвышается над бессознательным телом мужика. Кажется, Джон успевает увидеть неестественное положение его вывихнутой челюсти, прежде чем всё его внимание привлекает движение на периферии поплывшего зрения.       Ярость в глазах Саймона пронзает тело сотнями пуль навылет. Когда он переступает лежащую на полу тушу и приближается к нему, воздух начинает сгущаться, сдавливая грудную клетку до боли и невозможности сделать вдох. Энергия, сочащаяся из каждого открытого участка кожи Саймона, резонирует с чем-то внутри Джона, заставляя не выпускать из поля зрения чужой взгляд. Чувствовать себя добычей опасного хищника, способного разорвать его в клочья за один укус.       Когда Саймон грубо хватает его за волосы на загривке и давит вниз, заставляя согнуться и склонить голову, жар разливается по его телу, завязываясь тугим узлом в низу живота.       Чёрт возьми, Джон готов продать душу Дьяволу и своё самолюбие — этому ублюдку, лишь бы не упасть на колени прямо здесь, перед толпой людей, и не впиться пальцами в эти мощные бёдра, умоляя схватить его за волосы ещё раз. Он был готов измазать чужие джинсы кровью, пока обтирался о них лицом, прогрызть путь к запретному плоду, раздирая ткань зубами, впитать языком вкус солёной кожи, собрать капли пота с волосков на бёдрах, прижаться губами к…       Он смутно осознаёт себя, когда Саймон во второй раз заталкивает его в туалет, подводя к раковинам. Крепкая хватка с его волос пропадает, и Джон не в силах сдержать разочарованного стона.       — Зачем ты его спровоцировал? — Джон наблюдает сквозь отражение в зеркале, как Саймон снимает перчатку и выкручивает кран на полную. Неровные брызги отскакивают от гладкой поверхности, оседая холодными каплями на разгорячённой коже.       Джон не может сдержать хриплого смешка. Его пальцы трясутся от переизбытка адреналина и необъяснимого возбуждения, когда он сжимает край раковины, продолжая облизывать взглядом чужую фигуру.       — А что, я в чём-то был не прав? — их взгляды сталкиваются на заляпанной зеркальной поверхности. В глазах напротив нет и намёка на радужку: сплошная чернеющая бездна, поддёрнутая густой пеленой ярости и безумия.       Точно как у Джона.       — Ты оказался слишком глуп, чтобы влезть в драку с алкашом, — слова больше похожи на утробное рычание, просочившееся сквозь зубы. Джон не улавливает смысл, сосредоточенный на подавлении дрожи в ослабевших коленях, и Саймон пользуется замешательством, поворачивая Джона к себе лицом и прижимая к его окровавленному носу смоченную водой перчатку.       Движение получается резким, отчего лицо простреливает новой порцией жгучей боли. Джон срывается на хриплый стон, отталкивая руку Саймона, но получает в ответ горячие пальцы на загривке и грубую ткань, небрежно размазывающую кровь по его губам.       «Не дай ему обмануть тебя».       Джон всё ещё чувствует, как в его жилах бурлит кровь, в штанах становится болезненно тесно от демонстрации чужой силы, и ему просто необходимо выплеснуть эту энергию, пока она не разорвала его на куски. Он с силой дёргает головой, и его лоб ударяется аккурат о подбородок Саймона, вырывая натужный стон из его лёгких. Джон уже было хочет вывернуться из чужой хватки и, наконец, дать ему понять, что он не нуждается ни в чьей помощи. Но чувствует, как рука на задней поверхности шеи грубо толкает его, как край раковины больно впивается в рёбра, и массивное и горячее тело вновь укрывает его спину от внешнего мира.       Джон чувствует кожей, как маска скатывается с чужого лица, когда Саймон проводит им по плечу, ведёт горячим носом дорожку вдоль шеи и, Боже, наконец-то, прижимается губами к косточке за ухом.       В голове воет сирена, мигает красными огнями слово «опасность», но Джон не может сдержать самодовольной ухмылки, когда чувствует, как что-то твёрдое и большое упирается ему в зад.       — Знаешь, в чём тот мужик был прав? — мозги расплываются желейной массой по черепной коробке, когда жаркое дыхание оседает на мочке уха, — Я правда хочу убить каждого в этом грязном месте, чтобы ни одна гнида даже не посмела посмотреть в твою сторону.       Губы спускаются ниже, оставляют за собой влажную дорожку и прижимаются в углу челюсти, сменяясь зубами, невесомо царапающими щетинистую кожу.       Дрожь проходится по каждой клеточке тела, жар от мест соприкосновения их тел стекается густыми жгутами в низ живота, заставляя член в штанах дёргаться от каждого касания кожи к коже.       Это грёбаное помешательство, безумие в чистом виде, больная игра обременённого разума. Что-то произошло в тот момент, когда кровь хлынула из его носа, какая-то точка невозврата, заставившая потерять их рассудок одновременно. Вопиющая ненависть, пропитавшая каждую ткань его организма, не могла так быстро смениться вожделением и жаждой без вмешательства потусторонней силы. Не мог Саймон, державший его на расстоянии пушечного выстрела, так легко поддаться животным инстинктам, продолжая трахать его штаны и проклятую душу.       Только если всё это не началось раньше. Но как же сейчас Джону на это поебать.       Ему надо больше. Он хочет сильнее и ближе. Несмотря на вопящий голос в своей голове, призывающий вытащить мозги из головки поменьше, он позволяет себе откинуть голову на чужое плечо и поддаться всем телом назад. Два стона отражаются от кафельных стен в унисон.       Когда Саймон толкается бёдрами навстречу, Джон понимает: ему тоже это нужно.       — Ты только посмотри на себя, — рука медленно скользит по его спине, заставляя прогнуться в пояснице сильнее, скользит грубой тканью по оголённой шее и смыкается пальцами на челюсти, слегка встряхивая его безвольную голову, — Открой глаза, Джон.       И он только сейчас осознаёт, что всё это время позволял себе чувствовать чужие прикосновения.       Отражение вырывает из его груди одобрительный скулёж. Размазанная по опухшей переносице и губам кровь, запотевшее пятно на зеркале от срывающегося с его губ жаркого дыхания, одурманенный, совершенно нездоровый взгляд. Точно такой же смотрит на него глазами Саймона.       В них можно утонуть. В них можно погибнуть и быть погребённым навсегда. Только ради этого взгляда стоит жить.       Джон не сразу замечает на губах Саймона кровь: похоже, он рассёк её, пока пытался вырваться. Какой же жалкий идиот. Но от этого вида член в штанах проявляет неживой интерес, отчего Джон вновь закрывает веки притираясь к твёрдой выпуклости чужих штанов.       Саймон снова трясёт его головой, не позволяя провалиться в экстаз.       — Смотри на себя, Джонни.       И Джонни смотрит. Смотрит как Саймон зарывается носом в волосы за ухом, как его рука, всё это время сжимавшая мокрую перчатку, скидывает её в раковину и без всяких прелюдий спускается вниз по груди, сжимающемуся в судороге прессу впиваясь мёртвой хваткой в ремень.       Его кожа горячая и шершавая от мозолей, когда он грубо обхватывает основание его члена. Брови изламываются, с губ срывается болезненный стон, когда он проводит сухими пальцами вверх по стволу, и под веками взрываются искры, когда он с силой сжимает голову. Движения из дёрганных и суетливых становятся нежными и размеренными, когда он оглаживает её ладонью, собирая капли предэякулята. Следующие движения его руки кажутся Джону высшей степенью удовольствия.       Саймон сразу набирает быстрый темп. Его пах трётся о бёдра Джона в имитации толчков, синхронизируясь с движением руки. Слишком много ощущений, слишком много трений, слишком много Саймона, и Джон, кажется, начинает терять связь с реальностью.       Ему кажется, что он находится здесь вечность. Он думает, что этого чертовски недостаточно. Он хочет, чтобы Саймон был ближе, хочет ощутить его кожу своей, хочет слизать кровь с его губ и почувствовать его в себе гораздо глубже. Но стоит ему столкнуться с глазами Саймона в отражении, тёмными, густыми, поддёрнутыми пеленой возбуждения, как узел внутри лопается. Стон тонет в ткани перчатки, когда Саймон прижимает руку к его рту, тело содрогается от разливающегося наслаждения, и Саймон над ним замирает, позволяя Джону излиться в свою руку.       В ушах звенит. Тело ощущается чужим, словно он — безвольная тряпичная кукла в руках умелого кукловода. Джон хочет, чтобы Саймон завладел его телом, дёргал за ниточки, вынуждая его делать всё, что ему захочется. Он обмякает в его руках и позволяет Саймону надеть на себя спущенные в процессе штаны и всё же вытереть кровь с его лица.       Джон впервые за последние месяцы чувствует себя совершенно опустошённым.       — Пошли, здесь слишком душно, — Джон даже не заметил, когда Саймон успел умыться сам и натянуть маску обратно.       Но проигнорировать вздымающуюся ширинку его штанов у него не получается.       — А ты?       — Справлюсь, — хрипит в ответ, подталкивая его в плечо и не давая Джону времени на протесты.       Горделивый мудила. Но Джону действительно не помешает проветриться.       Воздух на улице свежий, кусающийся первыми осенними морозами, и Джон искренне рад, что смог выбраться из душного помещения, пропахшего спиртом, потом и дурманящим ароматом секса.       Кислород вдаривает по мозгам не хуже крепкой порции адреналина, к которому у него появилась нездоровая тяга с тех самых пор, как он пропустил четырнадцать лет своей жизни. Сейчас этот лёгкий запах сырого асфальта вперемешку с освежающим озоном — необходимость для раскалённых извилин.       Потому что Джон потерялся. Запутался в собственных доводах и мыслях, заплутал в болоте из непонятных чувств, которое точно не принадлежат ему, но которые действуют на него сильнее рационального звена. Он не может заставить себя довериться этому странному мужику, представившемуся Саймоном. Не тогда, когда у него так много пунктов «против» и ни одного «за».       Но Джон не может. Что-то внутри, едва уловимое, почти что эфемерное и неосязаемое, колет между рёбер острой иглой, застилая глаза непроглядной пеленой. И Джон под действием этого чувства продолжает двигаться навстречу: против собственной воли, вопреки кричащим в голове голосам, требующим не приближаться, бьющим тревогу и завывающим сиренами внутри сознания. Двигается, позволяет себе вникать в чужие слова и даже доверять им. Пока не просыпается он.       Голос в голове — ужасно похожий на его собственный, — твердит, что всё это — ловушка. Он повторяет: «Не слушай, не слушай, не слушай». Он убеждает: «Саймон тебе не друг».       Он хочет: «Убей его».       А ведь Джон никогда даже не думал об этом.       На смену блаженству и лёгкости приходит ненависть. Джон ненавидит себя за то, что так малодушно поддался порыву, позволив Саймону прикоснуться к себе. Доверился своему заклятому врагу, дал ему ключ от собственного сознания и разрешил обосноваться там как бездомной псине в подгнивающей конуре.       Это чувство, напоминающее помесь стыда, ярости и никчёмности, пронзает его изнутри, вырываясь наружу судорожным дыханием и подёргиванием пальцев. Он должен что-то с этим сделать. Устранить причину всех своих бед и вернуть себе самообладание.       Потому что пока Саймона не было, он был в порядке.       Но когда Джон почти тянется к спрятанному за поясом ножу, он быстро одёргивает себя, запуская руку в карман и выуживая пачку сигарет: слишком велики риски и не оправданы цели.       Не сейчас. Ему нужна передышка.       Джон сжимает губами фильтр, предвкушая едкий вкус дыма на языке и полную свободу от мыслей в голове, но во внутреннем кармане куртки не оказывается зажигалки. Приходится похлопать ладонями по всем известным нишам на своей одежде, прежде чем приходит осознание:       — Твою мать, — Саймон, вытащивший сигарету из предложенной пачки, обращает на него немой взгляд, — Я же потерял зажигалку, когда ты меня к стенке прижал.       Саймон на это заявление только закатывает глаза — видимо, уже жалеет о предложенном, — и вместе с пачкой протягивает ему свою зажигалку.       Инициалы, выцарапанные на металлическом корпусе, снова привлекают его внимание.       Когда Джон прикуривает, прикрыв дрожащее пламя ладонью от неспокойного ветра, он интересуется:       — Чья зажигалка? Не похоже на твои инициалы.       Возвращая зажигалку, он старается смотреть в противоположную сторону, предполагая, что Саймон не захочет, чтобы посторонний человек, с которым он всего лишь потёрся огурцами в паршивом туалете паршивого бара, видел его лицо. Да, он мог увидеть часть его открытой кожи, когда маска сползла с лица Саймона во время их маленького рандеву, но тогда Джон был сосредоточен на других вещах. Он не запомнил и грамма скрытого лица.       До его слуха доносится едва уловимый смешок, растекающийся по шее и щекам волной жара.       — Товарища.       Джон проглатывает уточняющие вопросы, зная ответ заранее.       Он не может объяснить, что с ним творится. Он привык получать то, что он хочет, любыми способами, даже если они граничат с аморальными. Он ведь даже позволил ему увидеть себя, прикоснуться и лишить его всяких когнитивных способностей на добрые минуты. Он мог бы попросить чуточку открытой кожи и её отпечаток на своей сетчатке.       Но сейчас перспектива увидеть чужое лицо заставляет глотку сжаться, а сердце зайтись мелкой дрожью. Словно если он посмотрит на едва знакомого мужика, он совершит непоправимую ошибку: превратится в камень или потеряет сознание от омерзительного лика. Словно скрытое маской лицо — не тайна, а данность, и её надо принять такой, какая она есть, без попыток вторгнуться в чужое пространство.       Словно, если Джон это сделает, он предаст сам себя.       Саймон несколько раз чиркает колёсиком зажигалки, после чего тихо выругивается под нос. Джон не может удержаться от мимолётного взгляда.       Они стоят в очередном тёмном переулке на приличном расстоянии от придорожных фонарей. Козырёк кепки создаёт дополнительную тень, и разглядеть то, что находится выше кончика носа, не получается. Зато в полутьме Джон видит то, что так тщательно было скрыто маской. Волевой подбородок, светлая, только проступившая щетина, узкая линия губ, обхватывающих фильтр сигареты, и шрамы. Много шрамов. Блёклая полоска на подбородке, пересекающий губы рубец, келоид от угла рта до уха.       Джон чувствует, как напрягается всё его тело. К горлу подкатывает тошнота, на языке вместе с дымом оседает кислый привкус, а висок, там, где пульсирует в такт бешенному сердцу рубец, простреливает болью. Джон пытается выглядеть естественно, когда зажмуривает глаза и медленно отворачивается, пытаясь скрыть спёртый выдох за сигаретным дымом.       Это жутко. Жутко… знакомо. Джон понимает, что его не пугают рубцы, не страшат шрамы и явно тяжелое прошлое человека, которого он знает от силы неделю. Джону страшно, что он будто помнит их. Каждую неровность на чужой коже, каждую ресницу на веках, каждую золотую прожилку в карих радужках. Под закрытыми веками он видит едва видимый шрам от заячьей губы, которую не смог бы разглядеть с такого ракурса и расстояния в темноте, видит улыбку, едва касающуюся уголков строгих деформированных губ, видит предавшиеся лёгкой седине вьющиеся волосы, примятые кепкой.       — Чёрт, — бурчит Саймон себе под нос.       И этот голос Джон тоже знает.       Он снова смотрит на Саймона. Тот больше не пытается поджечь сигарету, обращая всё своё внимание на затихшего и сжавшегося компаньона. Джон видит в чужих глазах то, что не должно там находиться: понимание. И прежде чем он успевает разомкнуть губы, вытащить сигарету и задать свой никчёмный вопрос, Джон отдаётся той части себя, которая молчит и действует.       Джон протягивает руку и обхватывает его шею ладонью. Он чувствует, как крепкое тело вздрагивает от непредвиденного касания, видит недоумение и тревогу на дне зрачков, но не ощущает и грамма сопротивления, когда тянет мужчину на себя.       Они сталкиваются кончиками сигарет. Джон не может оторвать взгляд от того, как сухой табак подпаляется от его огня, и не может перестать ощущать кожей прожигающий взгляд чужих глаз.       Если бы Джон хотел, он мог бы прикурить от них.       Когда он осмеливается посмотреть на Саймона вновь, он видит, как в чужом взгляде что-то неумолимо меняется. Всегда хмурые брови выпрямляются, складка между ними разглаживается, оставляя после себя многолетние морщины, а в глазах поселяется что-то сродни… нежности?       Джон отстраняется резко, как от открытого пламени. Этот взгляд, пропитанный спокойствием, безмятежностью и чем-то горько-болезненным, трогает что-то внутри сильнее, чем яростная дрочка в туалете, и ранит больнее влетевшей в череп пули. Он чувствует, как пальцы начинают мелко подрагивать, а дышать получается через раз.       Дым ни хрена не успокаивает.       Они курят в гробовом молчании. Саймон не комментирует странное поведение Джона, а Джон пытается успокоить разбушевавшиеся нервы и взять себя в руки.       Всё это — ненормально. Каждая эмоция, залёгшая на дне желудочков сердца, каждая мысль, бьющаяся в агонии при попытке оформить её в нечто членораздельное, вся эта реакция организма, заставляющая его тело быть таким слабым перед собственными чувствами.       А ведь они даже не принадлежат ему.       Джон чувствует: это что-то далёкое, предавшееся забвению, выкорчеванное из-под толстого слоя бетона, вывернутое наружу всеми своими нежными ранимыми внутренностями. Это хочется потрогать, ощутить на кончиках пальцев, осознать, что это всё взаправду, что к Джону не пришли очередные галлюцинации на почве перемолотых мозгов; это хочется оберегать, спрятать ещё глубже внутри, чтобы никто не достал, никто никогда не увидел и даже не узнал, что оно существует; это хочется уничтожить, предать огню, превратить в пепел и труху, а потом развеять покорёженные остатки трупа над морем и забыть навсегда.       Джон не знает, что это такое и почему это что-то вылезло из пыльных уголков его памяти спустя полгода, когда он столкнулся лицом к лицу с Саймоном.       Почему Саймон вообще заставляет в нём что-то ломаться раз за разом.       И почему Джон ему это позволяет.       «Манипуляция», — твердит голос в его голове. И Джон впервые хочет послать его на хер.       Когда Саймон снова предлагает его подвезти, Джона попускает. Он пытается сосредоточиться на дороге, на мелькающих за окном фонарях и не скашивать взгляд в сторону рук, покрытых чёрной тканью перчаток, и предплечий, затянутых в разрисованную чернилами бледную кожу. Мысли в голове тяжёлые, неповоротливые, и Джон старательно пытается их игнорировать, но голос, не замолкающий с того самого переулка, подкидывает их в сознание раз за разом.       «Исполни нашу волю».       Интересно, почему он постоянно носит перчатки?       «Предай его тело забвению».       Тёплые ли у него руки?       «Излей сок жизни из бренного сосуда».       Какая на ощупь его кожа?       «Окропи его кровью землю».       А на вкус?       «Заставь его сердце замереть навсегда».       — Приехали.       «Убей».       Какие на вкус его губы?       «Убей. Убей. Убей».       Сухие, обветренные, с царапающими хлопьями кожи и глубокими шрамами, превращающими их контур в нечто непривычное. Горькие, с привкусом табака, кофе и мятной жвачки. Горячие, напористые, требовательные, изголодавшиеся. Такие идеальные, чтобы ложиться между губ Джона.       «Убей!»       Джон приходит в себя, когда пальцы, точно сведённые судорогой, сжимают рукоять ножа и вдавливают его лезвие в чужое горло.       На губах оседает жаркое частое дыхание, и Джон, словно сквозь дымку, осознаёт, что оно не принадлежит ему. Его губы влажные, саднящие, наверняка опухшие и покрасневшие. Прямо как…       Вот же блять.       … прямо как у Саймона.       Джон смотрит в его глаза: бешеные, горящие адским пламенем, абсолютно потерянные в чём-то внутри себя. Настолько глубоко, что Саймон, похоже, даже не заметил приставленный к своему горлу нож.       Джон с ужасом понимает: он даже не пытался защититься.       Нож выпадает из ослабевших пальцев и гулко приземляется куда-то на пол салона, теряясь из поля зрения.       Что же он наделал?       — Извини, — шепчет одними губами, — Боже, блять, я…       — Джонни?       Что он, блять, сделал?       Джон вылетает из автомобиля, забыв захлопнуть дверь.       Он не помнит дороги до своей квартиры, но когда дверь за ним закрывается, его ноги больше не в силах удержать весь тот вес, взвалившийся на его плечи. Джон оседает на пол прямо у порога, съёживается на коврике, пытаясь сдержать рвущийся наружу вопль.       Как же он жалок. Как же он чертовски жалок.       Его колотит, бьёт крупной дрожью, выворачивает наизнанку суставы, органы, всё нутро. Джон едва успевает доползти до туалета, прежде чем тело охватывает спазмами, а всё содержимое желудка сливается в канализацию вместе с самообладанием.       Когда он проваливается в сон прямо там, на холодном кафельном полу, не попытавшись поднять голову с ободка унитаза, в его черепе эхом скулит отчаянное и незаслуженное:       «Джонни».

***