Пока горит звезда

***

      Холодно.       Чертовски холодно и сыро. Джон чувствует, как кожа покрывается слоем хрустящего инея, как мышцы заходятся мелкой дрожью, пытаясь выработать крохи тепла.       Джон не видит ничего. Полная темнота. Привычная и родная, густая и непробудная. Джон погряз в ней, потонул как в плешивых зыбучих песках: чем больше он ворочается, пытаясь выбраться из плотного покрова, тем глубже погружается в пучины без возможности выбраться на свет.       Он видит её каждую грёбаную ночь.       Здесь всегда больно. Здесь невозможно вдохнуть поглубже, потому что тело прошибает миллиардом мелких снарядов, словно в него выстрелили солью в упор.       Он не может увидеть, что с ним делают: уверен, что давно потерял глаза. Он не может разомкнуть губ в надежде захватить побольше воздуха, потому что у него нет рта. Вопль взрывается где-то в глубинах грудной клетки, лопается вместе с судорожным сердцем, потому что его гортань давно вырвали из горла. Он способен слышать лишь редкие отзвуки того кошмара, что сопровождает его из ночи в ночи только для того, чтобы страдать ещё сильнее от надвигающейся неизвестности. Звуки всегда тихие, приглушённые, словно у него заложены уши. Или их просто-напросто нет.       Он не может двигаться. Только лежать и корчиться от боли, висеть на крюках под потолком и чувствовать, как крепкие кулаки выбивают из него все соки.       Но этой ночью у него появляется цель. И он готов отдать всё, лишь бы её достичь.       — Джонни.       От голоса веет теплом, в нём чувствуется пьянящая нежность и горьковатый привкус на самом корне языка. Джон тянется к нему, идёт на этот тихий зов сквозь пучину непроглядного мрака, желая почувствовать трепет в груди и жар чужого сердца. Надеясь не умереть от холода.       Он устал мёрзнуть, устал бояться, устал принимать и ничего не отдавать взамен. Устал. Так чертовски сильно устал.       — Эй, Джонни.       Нож в руке ощущается приятной тяжестью. Джон ищет, принюхивается, как голодная псина, готовая наброситься на любое живое существо. Ноги вязнут в чём-то липком и густом, оттуда веет запахом металла и чего-то удушающе сладкого, оседающего на языке мерзким привкусом стухшего мяса. В ушах жужжат наперебой, роятся скопищами мухи, врезаясь в лицо, залезая в уши и оседая на подгнивающих ранах на истерзанных верёвками запястьях.       — Он тебе не друг, — прорывается сквозь дымку другой, срывающийся на каждом слоге голос.       Джон шевелит губами, повторяет эхом произнесённые слова, впитывая в себя общий смысл.       Он мне не поможет.       Джон осторожной поступью продвигается вперёд, туда, где загнанно дышат, откуда расходится волнами под ногами стухшая жидкость и откуда сипит натужное:       — Не слушай, Джонни.       Только этот голос может называть его так ласково, без тени иронии и издёвки, словно это обыденность.       Только он может называть его так.       — Не дай ему обмануть тебя, — снова хриплое дыхание в самое ухо, которому Джон вторит слепо, почти наивно доверяя, как себе самому.       Не дай ему обмануть себя.       Стопа сталкивается с чем-то мягким, содрогающимся от этого невзрачного прикосновения и тихо скулящим у самых ног.       Губы растягиваются в улыбке.       — Убей.       Джон грузно опускается на колени, чувствует, как голени утопают в тёплой жиже, и протягивает вперёд руку. Под кожей — чужая кожа, под пальцами неровный ритм содрогающегося в агонии сердца. Джон убирает руку: теперь он точно знает, куда нужно целиться.       — Джонни, пожалуйста, — всхлипывает голос под ним. Непривычно, дико и ненормально. Этот голос, всегда спокойный, кроткий, рассудительный, способный вытащить его из любого кошмара, не должен так дрожать и срываться на всхлипы.       Это не он. Не тот голос, которому он верит.       Не его друг.       Убей.       Джон заносит нож над чужой грудью. Главное не перестараться, не вонзить слишком глубоко, не повредить самое ценное и живое.       Он чувствует, как расходятся мышцы под остриём лезвия, слышит, как хрустят рёбра, отрывающиеся от хрящей, ощущает, наконец, пьянящий жар, растапливающий его заледенелые пальцы.       Тело содрогается, когда Джон вытаскивает нож и откидывает его в сторону, тихо скулит, когда он руками доламывает ненужные рёбра, и рвано выдыхает последние крупицы жизни, когда Джон обхватывает трясущееся сердце руками.       Горячо.       Сердце бьётся быстро, загнанно, и Джон невольно поглаживает его пальцами в тщетных попытках усмирить, успокоить и дать насладиться столько долгожданными объятиями. Каждый судорожный удар — очередная волна тепла, разносящаяся по каждой артерии, окрапляющая каждую клеточку продрогшего тела.       Словно единый организм, словно донор и реципиент, словно это самое правильное решение, сделанное Джоном за последние месяцы жизни. И он позволяет себе наслаждаться этим теплом, отдаваться чужому ритму, заставлять своё сердце биться в унисон с этим, догорающим и медленно остывающим.       Пока он может получать от него этот жар, Джон будет хранить его, как самую ценную реликвию, перегрызая глотку каждому, кто посмеет на неё даже взглянуть.       — Молодец, — хрипят ему в правое ухо, и Джон, усмирённый, прирученный этим теплом, вдруг узнаёт в нём себя.       Свой собственный сорванный голос.       Дышать становится тяжелее, словно из комнаты выкачали весь воздух. Сердце замедляется с каждым ударом, утрачивает жар, вытекающий вместе с густой кровью, струящейся по пальцам Джона.       — Ты сделал правильный выбор.       Сердце в руках замирает.       Мир погружается в вечную мерзлоту.

***

      Джон дёргается и распахивает глаза, подпирая взглядом потолок. Дышит судорожно, тяжело и через раз, пытаясь наполнить опустевшие лёгкие спасительным кислородом. В нос забивается терпкий запах, которым пахнет его кожа после мытья и которым заполнена вся его ванная комната.       Он пытается пошевелить ногами, но чувствует, как те сталкиваются с сопротивлением, как от этого действия переливается журчанием что-то плотное, выливаясь за пределы ограниченного пространства.       Неужели он всё ещё..?       Джон резко опускает взгляд вниз и не может сдержать облегчённого вздоха: он просто уснул в ванной. Пена давно осела, вода на ощупь едва тёплая, а пальцы на ногах ощущаются не хуже доски для стирки белья.       Как же это всё достало.       Он сидит в ванне ещё несколько минут: переводит дыхание, пытается выветрить тяжёлый флёр кошмара из головы, собраться с мыслями. Получается скверно.       Когда Джон упирается ладонями в бортики ванны, поднимая своё тело, взгляд невольно цепляется за кусок мыла. Оно новое, вытащенное из упаковки ещё до того, как ванна наполнилась водой. Джон, вообще-то, уже помылся, ему оно сейчас как козлу сахарная вата, но что-то в нём цепляет его и заставляет замереть в нелепой позе.       Мыло.       Джон опускается обратно в воду, берёт кусок в руки. Обычное мыло, ничем не примечательное: прямоугольный брусок бирюзового оттенка с выдавленной надписью — видимо для особо одарённых.       «Мыло».       Кусок скользит между ладоней, покрывает кожу пеной, ударяющей в нос неприметным ароматом, когда он подносит руки к лицу.       Что не так с этим грёбаным мылом?       Джон втирает пену в щёки, распределяет по всему лицу, чувствуя кожей его скользкий бархат, зажмуривает глаза, трёт мыльными руками веки.       «Соуп!»       Содрогается всем телом, распахивая глаза и тут же заходясь шотландским матом, когда мыло попадает на роговицу.       Когда Джон вяло потягивает кофе на кухне, периодически потирая раздражённые глаза, он впервые задумывается о том, что всё, что ему чудится во снах, далеко не случайно.

***

      Джон любит ходить в этот бар по выходным. В те дни, когда на город опускается смог раздора и веселья, когда люди отпускают насущную суету и позволяют себе быть самими собой, Джон начинает чувствовать себя живым.       Ему нравятся люди. Нравится наблюдать за ними, когда они касаются губами первого за вечер шота, когда всё напускное пылью осыпаются у их ног, открывая миру истинную сущность. Индивидуальную и неповторимую, даже если их внешность и поведение навеяны кем-то другим. Даже если они под копирку повторяют манеры и повадки других, более известных миру личностей.       Тогда Джон просто не может оторвать от них взгляд. Ему нравится разбирать людей. По кусочкам, по деталям; выверять границы дозволенного, оценивать чувство юмора шутками в диапазоне от сортирных до высокоинтеллектуальных (ему специально пришлось порыскать на просторах интернета, чтобы добавить парочку в свою коллекцию); находить подход к каждому аккуратно, скрупулёзно, не упуская ни малейшей детали.       Он обожает толпу. Затеряться в ней, как в безумном неконтролируемом хаосе, получится такой лёгких заряд адреналина, столкнувшись с кем-то локтями, продираясь в сторону туалета, и закончить знакомство разбитым носом и разношёрстными матами, выкрикиваемыми наперебой. Это тоже своего рода попытка зарыться в чертоги сознания в надежде понять, что их толкает на столь самоуверенные выходки. Может, вспыльчивый характер или не задавшаяся неделя, а может, как и у Джона, желание почувствовать удары сердца в висках и тёплую кровь на корне языка.       Каждый человек — очередная партия в шахматы, которые Джон так и не смог постичь. Но человек — его родная стихия. Он мастер спорта в этих играх, многократный олимпийский чемпион по раздеванию людей физически и ментально. Он мог бы подать заявку в книгу рекордов Гиннеса на самое большое число завоёванных сердец и занять там почётное место.       Джону нравится срывать маски с людей. Но одну он так и не смог снять.       С тех пор, как неназваный мужик довёз его до дома, прошла неделя. Неделя ежедневного рандеву с полупустым баром, роксом виски и крепким взглядом, наблюдающим совершенно бесстыдно из-под козырька потрёпанной кепки.       Откровенно следящим за каждым его действием.       Когда Джон приходит сюда стабильно ближе к полуночи, мужик уже находится здесь. За столиком у стенки, у края барной стойки, у входа в VIP-зону или охраняющего вход в туалет. Всегда на виду и всегда в тени, всегда ощутимый и никогда — осязаемый. Словно тень, следующая за Джоном по пятам.       Джон даже пытался поинтересоваться у бармена Дэнни, юного мальчишки со смешным пучком растрёпанных рыжих кудрей, покидает ли этот странный тип бар или ночует у них на пороге. Парнишка на вопрос только удивлённо расширил и без того оленьи глаза, говоря, что если бы не Джон, он бы вообще никогда не обратил внимание на тёмную фигуру, прячущуюся по углам бара. А затем тихо, опасливо озираясь по сторонам, поинтересовался, не нужна ли Джону чья-либо помощь. Джон тогда почему-то скосил взгляд на чернильный браслет, красующийся на его руке, и с обезоруживающей улыбкой заказал ещё один стакан виски.       Раз бармен не знает его, значит, тот никогда к нему не обращался. То ли боится оставить дорогую машину без присмотра на стоянке, пока он будет отсыпаться от синьки в тёплой постели, то ли не пьёт вовсе. Ну что за чудо. Хороший старый мальчик.       Мужик не подходит к нему, не садится рядом, не пытается завести разговор. Только смотрит так, словно пожирает Джона взглядом, прогрызает ходы в самые чертоги разума и дергает там за самые неуместные нити, заставляющие тугой ком стягиваться внизу живота.       У Джона стойкое ощущение: он уже видел этот взгляд. Не в те ничтожные разы, которые он никак не может выкинуть из своей памяти, а тогда, намного раньше, в той прошлой жизни, предавшейся забвению по чьей-то неуёмной воле. Он переживал его не раз на своей коже, он будто помнит дуновение колючего мороза на заросших волосами, там, где его вылизывают пронзительные глаза. Недавно зарубцевавшийся шрам начинает истошно ныть, пульсируя в ритме заходящегося сердца.       Но Джон тоже не пальцем деланный. Он смотрит в ответ. Цепляется взглядом за спрятанные в тени глаза и не отпускает, гипнотизирует, заставляет играть по своим правилам. И тогда мужик начинает отступать. Джон не может сдержать ухмылки каждый раз, когда видит, как опускается затянутый тканью подбородок, как тонет в темноте едва видная полоска бледной кожи над маской, когда он опускает голову, и как шевелятся под ней губы, точно он что-то бормочет себе под нос.       Один-один, мудила.       Джон наслаждается этими играми неделю. Раззадоривает дикого зверя внутри себя, свирепо облизывается при виде тёплого неподвижного мяса, оголяет острые клыки, готовясь вонзиться в крепкую мускулистую шею, разодрать сонную артерию и открыть родник чистой, ключевой крови, чтобы упиться ею досыта.       За поясом едва ощущается присутствие охотничьего ножа, который он чисто случайно нашёл под матрасом в своей спальне. В голове теплится голос с того последнего сна:       «Убей».       Джон любит прытких и буйных жертв. Добыча, с которой пришлось побороться за её жизнь, пропитывается страхом и адреналином, делая её кровь сладкой, а мясо — упругим, под стать его крепким челюстям.       Но порой жертва сама выходит на охоту.       В этот раз Джону даже не приходится искать мужика. Он находится сам: за барной стойкой, аккурат с тем местом, которое облюбовал Джон за последние полгода. Это настораживает. Джон воровато оглядывается по сторонам, цепляется взглядом за немногочисленных посетителей, но не видит ничего особенного. Разве что Дэнни за барной выглядит на пару тонов бледнее и дёрганнее.       Джон допускает идею сесть за другой конец барной стойки, даже чуть накреняется в ту сторону, пока не одёргивает себя: в самом деле, он же не ссыкло какое-то.       Когда Джон грузно опускается на барный стул, мужик не обращает на него никакого внимания. Даже не поворачивает в его сторону голову, отвлечённый на что-то, затерявшееся за дверьми в несчастный туалет.       Джон ждёт минуту. Две. Заказывает неизменный скотч. Тоже вперивает взгляд в хлипкую дверь в ожидании чуда. Переводит взгляд на скрытый маской профиль, малодушно залипая на длинных трепещущих ресницах. Чувствует, как к горлу подкатывает жар, напоминающий смесь изжоги и удара в солнечное сплетение.       На языке горечью отдаёт детская обида. Неужели все эти игры в гляделки были только ради того, чтобы сейчас сидеть рядом с ним и не обращать на него и единой клеточки своего тела?       Кажется, его жертва оказалась искусным охотником. И это не на шутку бьёт по его раздражённому эго.       — Саймон.       Джон закашливается своим виски и чуть не давится кусочком льда, заглоченным в агрессивной попытке выпить остатки скотча залпом. Он поднимает слезящиеся глаза на мужика и сипит сквозь кашель:       — Чё?       Незнакомец, наконец, одаривает его своим вниманием. Какая честь.       — Ты спрашивал, как меня зовут, — и спустя короткую секунду, отведённую для тугосоображающего мозга Джона, повторяет: — Саймон.       — Саймон, — эхом отзывается Джон, приосаниваясь, словно перед ним не хмырь, дающий вопросов больше, чем ответов, а королева Елизавета, земля ей пухом. — Саймон, значит.       Джон повторяет ещё раз, прокручивает в голове ещё с десяток, удивлённый, насколько хорошо имя ложится на язык, как хлестко отскакивает от зубов, резонируя вместе с мозгом. Словно Джон уже не в первый раз пробует его на вкус, ощущая терпкость вместе с обжигающей остротой.       Джону нравится.       — И что сподвигло тебя ответить на мой вопрос спустя почти неделю? — Джон опирается локтём о барную стойкую, поворачиваясь всем корпусом в сторону Саймона.       Тот, на удивление, выглядит почти что смущённым: крутит в руках недешёвую на вид зажигалку, не отрывая от неё потупленного взгляда, словно это самое интересное событие в его жизни за последнее время.       Он молчит долгую минуту, и Джон благородно предоставляет ему эту возможность, подпирая щёку кулаком: он сегодня никуда не спешит.       Наконец, Саймон поднимает голову и обращает необъяснимо серьёзный взгляд прямо на Джона. Дрожь проходится вдоль позвоночника, концентрируясь в районе копчика.       — Мне нужно, чтобы ты мне доверился.       Джон хмурится. Мечется от глаза к глазу, пытаясь понять, разыгрывают его или пытаются взять на дурака. Но глаза Саймона полны решимости, и Джон может только ухмыльнуться, скрывая нарастающее напряжение за напускной бравадой.       — С чего бы мне доверять человеку, который знает где я живу, хотя я не говорил адрес?       — Говорил, — выпаливает Саймон прежде, чем Джон успевает договорить. Так, точно он уже был готов к этому разговору. — Но не помнишь.       — Не подвергай мою память сомнению, — Джон даже выпячивает вперёд грудь для пущей убедительности и тычет пальцем в его сторону, но изящный изгиб брови Саймона говорит ему, что тот не верит ни единому его выпаду. В колком взгляде проглядывается что-то похожее на скепсис, словно Саймон знает чуть больше, чем должен.       Больше, чем знает сам Джон.       От предположения сердце предательски замирает.       — Ты был под кайфом.       Джон не находится с ответом, потому что понимает: на утро он едва вспомнил, как оказался дома, не говоря уже о том, что было до. Узел в груди ослабевает, но не спадает полностью, и Джона от этого начинает мутить. Он подзывает бармена и просит повторить. Пока парень ловко управляется с бутылками, Джон пробует сделать шаг навстречу наставленному дулу ружья.       — Так… Почему я должен тебе доверять?       Саймон смотрит на него так, словно хочет прожечь в его голове ещё одну дыру.       — На два часа, — Джон моментально, словно по приказу, скашивает взгляд в указанном направлении. За столиком у дальней стены сидит внушительных размеров мужчина в майке, открывающей забитые руки. Из-за ворота на спине выглядывает рисунок крыла.       За разглядываем Джон не замечает, как меняется взгляд Саймона, обращённый на него, пропуская мимо ушей резкий задушенный вдох.       — Это тот, из-за кого ты зажал меня в подворотне? — понижает голос на полтона скорее по наитию, чем из-за страха быть услышанным.       — Да, — выдавливает из себя Саймон, а затем звонко ударяет корпусом зажигалки о стойку, привлекая к себе внимание, — Не пялься.       Джон с трудом сглатывает, смачивая пересохшее горло виски.       — И что у него за тату, что ты захотел себе такую же?       — Белый аист. Отличительный знак картеля.       Джон расширяет в удивлении глаза, вторгаясь в чужое личное пространство, чтобы прошептать на грани слышимости:       — Ты хочешь присое… Ай! — закатив глаза, Саймон грубо сжал пальцами волосы на чужом загривке, оттаскивая от себя.       — Ты можешь помолчать? — рычит он сквозь зубы, явно теряя терпение. Джон поднимает руки в капитулирующем жесте. — Однажды они навредили одному близкому мне человеку, и похоже, теперь они нацелились на тебя.       После последних слов Саймон отпускает его голову, отворачиваясь. По волосам проходит неприятный холодок, и Джону приходится встряхнуться, чтобы согнать непрошеное наваждение.       С минуту они сидят молча: Джон переваривает услышанное, Саймон даёт ему время.       В голове оформляется вопрос, зачатки которого появились ещё в тот день, когда Саймон пихал ему пальцы в рот, придерживая, пока его рвало неопознанной жижей вперемешку со съеденным накануне ужином.       — Почему ты помогаешь мне? — вопрос выходит глухим и тихим. Джон даже не уверен, что его услышали.       Но Саймон как-то обречённо выдыхает, проговаривая сквозь зубы, словно не желая давать словам право на существование:       — Ты похож на него.       По спине проходит холод.       У Саймона есть кто-то. Кто-то очень важный, раз его беспокоит судьба всякого незнакомца, похожего на этого человека. В самом деле рыцарский поступок.       «Не дай обмануть тебя».       Ага, конечно, так он и поверил, что такой человек о ком-то переживает всерьёз. Поищи дурака.       Джон очень любит раскалывать других людей. И такая сложная головоломка, как Саймон, не станет для него исключением.       Он догадывается, что всё это — показуха. Саймон не промах: несмотря на свою замкнутость и закрытость, он хороший психолог, знающий, на какие точки можно надавить, чтобы заставить человека поверить в его легенду. Но и Джон далеко не дурак, чтобы не раскусить его замысел.       Но пока он не знает, как вывести его на чистую воду, ему придётся принять правила его игры.       — Похоже, он действительно важен для тебя, — Джон боковым зрением следит за каждой морщинкой на видимой части лица Саймона, но тот не выдаёт себя ни единым дрогнувшим мускулом. Напротив, вся его напряжённая поза, сгорбленные плечи и едва подрагивающие ресницы так и кричат, насколько он глубоко погряз в собственном омуте.       Эй, где ты проходил курсы актёрского мастерства? Я почти повёлся.       — Боюсь, это уже не имеет значения, — выдыхает он, и его руки снова принимаются парить над зажигалкой.       — Почему?       — Потому что он уже мёртв, — голос разряжает воздух между ними вспышкой молнии, отдаваясь в голове раскатом грома.       Какие бы выводы не сделал для себя Джон, что-то внутри него трещит и вопит, точно вытащенное из самых глубоких чертог души. Оттуда, где всё измазано маслянистым мазутом, где не продохнуть от спёртого смрада смерти и удушающе-сладкой гнили; выставленное напоказ прям так, неприглядно, вымученно, как оно есть на самом деле: мерзко и тошнотворно.       К горлу подкатывает ком от всех фантомных запахов, окруживших его сознание, и Джон пытается заглушить взорвавшиеся под ложечкой эмоции с помощью виски, но только усугубляет положение, добавляя к осадку на языке терпкую горечь.       Он же уже поверил, что Саймон просто играется с ним. Но почему каждое его слово эхом откликается в груди, заходясь с чем-то внутренним резонансом?       Может, Джон всё же не так хорош в своём умении читать людей?       — И… — голос срывается на скрипучий тон, и Джону приходится прочистить горло, прежде чем продолжить, — Что с ним случилось?       Саймон, кажется, даже не думает над ответом.       — ПВБ, — Джон смотрит на него недоумённо, и Саймону приходится разжевать: — Погиб в бою, — и через секунду добавить: — Из-за меня.       Джон весь подбирается на своём стуле. Ему хочется поскорее закончить этот разговор по неизвестной для него причине, но вместо этого вопросы продолжают бесконтрольно сыпаться из его рта, будто ответы на них имеют значение.       В глубине души Джон хочет, чтобы имели.       — Как его звали?       Саймон молчит. Его взгляд, болезненный, хмельной без капли спирта в крови, разрывает Джона изнутри на части. Он не хочет думать, что значит это молчание. Не хочет знать, что скрыто за строгим взглядом. Не хочет тонуть в этом болоте ещё сильнее, поэтому пытается вынырнуть из него, перевести разговор, чтобы попустило. Обоих.       — Я ведь сам не представился, — он протягивает руку скорее на автомате, чем из чистого желания пожать грубую ткань перчатки, — Джон.       Не получается. Потому что…       — Как и он, — горько хмыкает Саймон, обхватывая его руку своей в крепком рукопожатии.

***