Пока горит звезда

***

      Дышать нечем. Вокруг кромешная тьма. За спиной — хор хлюпающих и увязающих в грязи ботинок. Кажется, что за ним гонятся сотни, тысячи людей, готовых разобрать его по частям.       У него нет оружия, на плечи не давит разгрузка, но бежать сквозь густые заросли леса тяжело, словно он вынужден тащить на себе все грехи мира.       Саймону страшно. Он впервые за долгие годы по-настоящему боится, потому что он не знает, как здесь оказался и почему эти люди гонятся за ним. Одно он знает точно: он перешёл дорогу слишком большому количеству людей, чтобы это было заслуженно.       Поэтому Гоуст бежит. Голые ветви бьют по лицу, цепляются корявыми пальцами за ткань одежды и замедляют. Но ему нельзя останавливаться. Он хочет жить.       Ему, мать вашу, есть, ради чего жить.       Где-то со стороны раздаются стоны. Голоса воют на испанском, английском, итальянском; женские, мужские, детские. Они плачут, читают молитвы и просят, просят, просят. Пелена перед глазами закрывает обзор, и Саймон врезается во что-то большое, мягкое и мокрое. Когда он пытается оттолкнуть преграду, она шевелится, разрываясь монотонным стоном.       Это мешок, раскачивающийся на ветке от его толчка. Впереди висит ещё один, и ещё, из них сочится что-то густое и тёмное, а внутри кто-то извивается и толкается. Мешки висят на каждой ветке, словно листья, они срываются и падают в лужи от дуновения ветра, и вой, который доносится от них, заглушает звук преследования.       Он должен убежать, должен скрыться от этого кошмара, но он не знает, где выход из этого проклятого леса. Впереди виднеется прогалинка, и Саймон на последнем издыхании бежит туда в надежде найти там спасение.       Перед ним предстаёт ещё одно дерево. Огромное, величавое, но такое же голое и сухое, как и всё в этом лесу. А на ветвях, угрюмо склонившихся к земле, висят такие же грузные мешки. Их пять и на каждом из них кровью написано имя:       «Барбара», «Томми», «Бет», «Джозеф» и…       Что-то неожиданно хватает его лодыжку, вызывая крик боли. Саймон смотрит вниз и видит, как рука, костлявая, с отваливающейся от костей плотью, пробирается из самых недр влажной земли. Она тянет его вниз. Саймон пытается вырваться, но пальцы впиваются в его кожу сильнее, тянут с усердием глубже, туда, где холодно, мокро и откуда нет выхода. Ему кажется, он слышит, как хрустят его кости, и он наваливается всем телом вперёд в надежде выбраться, но лишь теряет равновесие и падает в объятия рук.       Их множество, они обхватывают его со всех сторон, утягивая за собой в холодную сырую темноту, в которой он больше никогда не пожелал бы оказаться.       Здесь нет воздуха и света, голоса с поверхности утихают по мере того, как его тело погружается всё глубже в собственную могилу. Ему кажется, что он лежит в ней вечность, прежде чем что-то мягкое и нежное касается его кожи. Оно оплетает его пальцы, обнимает тело, прорастая вглубь его плоти между рёбер. Черви обгладывают его лицо и мышцы, превращая в перегной, и Саймон надеется, что цветы, пустившие корни в его теле, покажут крупные бутоны и яркие лепестки, когда увидят свет вместо него.       Он хотел бы, чтобы на его могиле, напитавшись его ускользающей жизнью, расцвели маки.       — Саймон.       Слабый голос доносится где-то с поверхности, оттуда, куда Гоусту больше никогда не вернуться. Холод над ним смягчается, пропитывая укрывающую его почву теплом. Может, это солнце вышло из-за горизонта?       — Эй, Саймон.       Нет, это не солнце. Саймон знает этот голос. Знает каждую тревожную нотку и успокаивающий тембр, льющийся словно трель соловьёв, обосновавшихся на надгробии.       — Давай же.       Это другая звезда. Яркая, взрывоопасная, самая горячая и светлая из всех, что Саймон когда-либо видел. Саймон живёт только благодаря её свету.       — Просыпайся.       Он видит, как лучи пробиваются сквозь рыхлый перегной, чувствует, как они обжигают сетчатку даже сквозь сомкнутые веки, но он тянется к нему, как к спасительному маяку в бушующем океане. Он знает, что, если пойдёт за этой звездой, он обязательно найдёт правильный путь.       Тепло окутывает его лицо, мягкий ветер касается его щёк, когда Саймон прорывается сквозь землю наружу. Открывая глаза, он видит перед собой его.       Светило, вокруг которого вращается вся его жизнь.       Джонни смотрит на него обеспокоенно, оглаживая мягкими движениями лицо. Он настолько близко, что Саймон чувствует его рассыпающееся дыхание на своей коже. Слабая улыбка касается его прекрасных губ, когда Саймон накрывает его ладони своими.       — Позвать Райли? — шепчет он на грани слышимости, но Саймон всё равно его понимает. Он поймёт его, даже если тот будет молчать.       — Не нужно, — отвечает он так же тихо, поддаваясь вперёд и соприкасаясь с Джоном лбами, — Тебя достаточно.       Джонни не отстраняется, но его лёгкий смешок ложится мягким касанием на его губах.       — Только не говори это при ней, а то обидится.       И Саймон позволяет себе улыбнуться в ответ.       С того момента, как они снова нашли друг друга, прошло пять лет. Пять лет назад жизнь свела их в очередной раз в аэропорту, подведя к порогу смерти. Благодаря Джону, его стратегическому мышлению и забытому, но не утраченному навыку оперативного бойца, террористов удалось дезориентировать, что позволило силам специального назначения в лице ОТГ-141 и группы «Альфа» проникнуть в здание терминала аэропорта и устранить врага.       На счету погибших числились около двух десятков вражеских лиц и один охранник, убитый в момент проникновения.       Ответственность за теракт не брала ни одна из известных запрещённых на территории Королевства групп. Поэтому британской армии пришлось выбивать признание собственными руками.       Виновного за диверсию на базе в Херефорде выявили по чуткой наводке Гоуста. Ксавьер Мюллер отрицал свою причастность к картелю до последнего, но был вынужден сдаться, когда командование предоставило ряд неопровержимых доказательств: хотя Ксавьер был неглуп и изучил структуру базы вдоль и поперёк, он не учёл ряд камер видеонаблюдения, зафиксировавших его маршрут. Но главной его ошибкой стала попытка покинуть территорию базы незамеченным, когда его нога всё ещё истекала кровью при излишней нагрузке.       Командование верило, что Ксавьер расскажет им о местонахождении базы противника добровольно и им не придётся марать руки о жалкого подсоса, работавшего на картель. Мюллер держался достойно, не выдавая ни единым звуком необходимые данные. Но когда в ход пришлось пустить тяжёлую артиллерию в лице Гоуста с его богатым опытом и извращённой фантазией в вопросах добывания информации, Ксавьер быстро сломался, выдав всю шайку с потрохами. Жалкий ублюдок сквозь выбитые зубы смог даже прохныкать мольбу о сохранении жизни.       К его счастью, Гоуста продолжали сдерживать законы и риск попасть под трибунал.       Подготовка к операции в Мексике заняла рекордно быстрые сроки. Ждать было нельзя: подавление захвата людьми картеля аэропорта и отсутствие обратной связи от своего человека должны были вызвать переполох. Им нельзя было допустить, чтобы картель успел сменить место дислокации.       Миссия, запланированная как быстрый штурм и зачистка территории, превратилась в кровавую бойню, унёсшую жизни сотни людей с обеих сторон. Гоуст оказался на грани, когда пуля раздробила ему коленную чашечку. Он находился в самом эпицентре сражения, один, окружённый со всех сторон противниками. Боль выбила воздух из лёгких, струящаяся кровь пропитывала ткань штанов и кружила мир перед глазами, когда он пытался перебраться в укрытие. Рация сломана, запас патронов звенел использованными гильзами под ботинками, а мексиканцы продолжали напирать, забивая его в угол.       Когда Гоуст закрыл глаза, готовый принять свою долю, под веками заиграли белые вспышки. Яркие, многогранные, они медленно слились в единый образ, выжженный на сетчатке.       Джонни.       Его путеводная звезда, источник света и родник жизни. Тот, ради кого он готов умереть и во имя кого хочет жить. Когда Саймон погружается в кромешную темноту, когда огонь выжигает инициалы смерти на его коже, а пули превращают его тело в фарш, смешивая его с сырой землёй, светлый лик Джонни выводит его на свежий воздух, освещая дорогу назад. Туда, где его будут ждать.       Когда Саймон умирал из раза в раз, Джонни воскрешал его, даруя ещё один шанс. Шанс стать щитом и оберегом.       Именно из-за него Гоуст истекал кровью. И во имя него Саймон вновь открыл глаза, на последнем издыхании отбиваясь от гнусных лап врагов.       Саймон не помнит всего, что случилось в тот день, но в его памяти навсегда останется миг, когда он пришёл в себя в больнице. Белые стены, запах антисептика, раздражающий монотонный писк аппаратов и робкое: «Привет», — сказанное голосом Джонни. Губами Джонни. Его улыбкой, огоньком в глазах и осторожным прикосновением к руке.       Джонни был первым, что увидел Саймон после возвращения с того света.       Он хочет, чтобы Джонни оказался последним, что он увидит, когда испустит последний вздох.       Травма колена оказалась фатальной. Пришлось пройти через длительное лечение и ещё более длительный курс реабилитации, чтобы научиться самостоятельно стоять на ногах и ходить, опираясь на палочку.       То сражение закрыло Гоусту двери в армию и открыло дорогу в новое и давно забытое — размеренную гражданскую жизнь. Он не был расстроен этой новостью: свою роль в этом фарсе и цирке абсурда он сыграл. Для него там больше не оказалось места, потому что картель был полностью устранён, а ориентир, удерживавший его на плаву, давно оказался за бортом этого корабля.       Саймон боялся выходить в свободное плавание. Здесь, за пределами установленного распорядка, такому человеку, как он, было не место. Он не знал, что значит «жить» вне поля боя, смрада смерти и крови, пропитавшей ткань перчаток. Каково это, когда не надо просыпаться с первыми лучами солнца, когда ты сам выбираешь, что будет на обед и чем занять себя вечером. Саймон не хотел оставаться в этом мире один, забрав с собой из старой жизни множество шрамов на теле и кошмары, преследующие его годами.       Он боялся потерять единственный смысл жизни, если Джонни скажет ему, что не хочет видеть его на пороге своего дома.       Но он так не сказал.       Джонни стал тем, кто забрал его из больницы на стареньком, потрёпанном временем Ниссане и привёз в свою однокомнатную квартиру, позволяя обжиться в ней. Он отвозил его на реабилитацию и помогал делать массаж, когда ногу первое время сводило болезненной судорогой. Он рассказывал ему невероятные истории, которые нахватался на своей новой работе, потому что теперь им нужно было вдвое больше денег, хотя у обоих на картах было достаточно отчислений и хорошие пенсионные выплаты по инвалидности. Саймон не стал указывать на это, думая, что Джону просто нужно собственное пространство, свободное от его постоянного присутствия.       А потом Джонни показал ему небольшой домик среди живописных широт Шотландии и сказал, что хотел бы жить там. Обустроить свой сад, завести несколько овец и осесть в тихом, уединённом месте вдали от шума дорог и гула людских голосов.       Саймон чувствовал, как что-то умерло и возродилось внутри него из пепла, когда Джонни, пряча смущённый взгляд, признался, что хотел бы разделить эту жизнь с ним.       За месяцы совместного проживания они изучали друг друга заново. Джонни так и не смог вспомнить своей прошлой жизни, но общение с Саймоном и сеансы с психологом помогли ему осознать, что кошмары, преследовавшие его весь ушедший год, были обрывками утраченных воспоминаний.       Саймон помогал ему жить с новыми знаниями, которые Джон получал о себе и о своей прошлой жизни. Саймон до сих пор помнит тот день, когда отдал ему хранившийся у него блокнот Джона, в котором тот записывал и зарисовывал всё, что считал важным и нужным. Когда на пожелтевших от времени страницах всё чаще начали появляться рисунки Гоуста, в глазах Джона заискрилось что-то тёплое, граничащее с всепоглощающей нежностью.       — Похоже, ты действительно был важен для меня.       И Саймон умолчал, что в той, прошлой жизни он никогда не был настолько важен для Джона, как сам Джонни важен для него. Потому что он стал его светом, его энергией двигаться вперёд и смыслом жить дальше.       И вот сейчас они здесь, в собственном доме в глубинке Шотландии, купленном на вырученные деньги с обеих квартир Джона и Саймона, встречают рассвет после очередного ничего не значащего кошмара. Саймон чувствует тепло тела Джона, его сердцебиение, отдающееся эхом в его груди, и мягкую пульсацию артерии на вновь выбритом виске, к которой он так любит прижиматься губами перед сном.       Они вместе. Они живы. Благодаря и во имя.       Они оба сломаны бесконечной войной. Каждый день они ворочаются по сбитым простыням, моля о прекращении боли. И пока один мучается в собственных кошмарах, второй обязательно пробьётся лучом света сквозь кромешную тьму, чтобы осветить дорогу на выход. Туда, где нет сырой земли, запаха гнили и крови, запёкшейся на руках.       Джонни — самая яркая звезда на ночном небосводе. Он горит изнутри, пылает ярким пламенем, освещая всё вокруг пробивающимися сквозь шрамы на коже лучами. И если Саймону придётся извечной тенью извиваться у ног Джонни, он готов пойти на это.       Лишь бы его звезда горела вечно.

***