Пока горит звезда

***

      Кое-что Саймон понимает беспрекословно: он снова проебался.       Сейчас, стоя перед выбитыми окнами здания аэропорта и вслушиваясь в истошный надрывный плач и испанскую ругань, он осознаёт совершенно отчётливо: он снова его подвёл.       Потому что Джонни в эту блядскую секунду находится там, в объятой пламенем клетке, по его, Гоусту, требованию.       Ночь в мотеле, пропитанная тихими слезами и молчаливыми признаниями, плавно перетекла в хмурое утро. Они не сомкнули глаз, пролежав в теплом забвении до рассвета. С первыми лучами солнца Гоуст связался с Прайсом, чтобы узнать, что точка дислокации людей картеля успешно зачищена, ни один гражданский не пострадал, а возглавляющий бар брат действующей главы картеля Оливер Фернандес устранён. Это значило одно: миссия, на которую Гоуст потратил месяц разведки, закончена.       Больше ничто не держало его рядом с Джонни: теперь их жизни отмечены на разных картах звёздного неба. Они никогда не должны были столкнуться; траектория движения Саймона никогда не должна была пересечься с орбитой Джона, но он, как глупый слепой светлячок, всё равно полетел на свет мигающей лампочки, ударяясь о неё головой снова и снова, пока потрёпанные крылья не запахли палёным.       Но Гоуст понимал: успешное завершение миссии не знаменовало окончание войны.       Они перешли дорогу картелю слишком много раз. Они не могли обойти стороной огромную монополию, вышедшую из-под мексиканского крыла. На их счету были нелегальные продажи оружия, наркотиков, террористическая деятельность и торговля детьми: точки, разбросанные в разных частях страны. И первым делом их разведка вышла на небольшую базу, занимающуюся содержанием и вербовкой детей.       Это место выступало в качестве приюта для беспризорников в какой-то захолустной деревне, и местные жители, видя в этом месте благодетель или возможность избавиться от лишнего рта, отдавали им на попечение своих отпрысков. Никто из них даже не задумывался, что происходило в стенах этого места.       Разведданные показали, что особо смышлёные и крепкие мальчики брались на попечительство наставниками, занимавшимися вербовкой и обучением потенциально нового пушечного мяса. Остальные использовались как расходный материал, и на выходе картель получал прибыль от проституции, рабского труда и продажи органов.       Когда ужасные подробности всплыли на поверхность, мексиканские силы специального назначения в лице подразделения «Лос Вакерос» связалось с ОТГ-141 с просьбой оказать им поддержку в зачистке территории и освобождении детей.       Работать с Алехандро и Родольфо снова было приятно. Гоуст не привык работать в команде — слишком неприятный опыт прахом погибших товарищей и предательства осел на его плечах, — но отрицать, что двигаться в тандеме с этими мексиканскими парнями было на редкость легко, он не мог. Жаль, что специфика работы не позволяет им встретиться при более приятных обстоятельствах.       Та операция должна была стать первой крупицей в устранении картеля. Но стала точкой невозврата, когда мир Гоуста превратился в ебучий ад.       Тогда жизнь Соупа перестала принадлежать ему, потому что пока команды зачищали территорию, Джонни таинственным образом пропал со всех радаров. А шестью месяцами позже выяснилось, что его держат в плену на другой базе, расположенной в отдалённой точке Техаса.       Во время первого столкновения с картелем они смогли уничтожить больше половины предполагаемых людских ресурсов. При попытке освободить Джона в мёртвых оказались все зафиксированные на базе вражеские лица: Саймон не помнит этого, но со слов Прайса после обнаружения Соупа с пулевым ранением в голове, Гоуст не оставил выбора ни одному дышащему телу с незнакомой рожей. Поскольку Гоуст знал в лицо не всех оперативников, оказывающим им тогда поддержку при захвате базы, он успел ранить несколько союзников, прежде чем его удалось привести в себя.       Когда они обнаружили небольшую точку, принадлежащую развлекающемуся картелю на периферии Лондона, эти татуированные уроды уже пытались разыграть спектакль и заманить их в ловушку. А после того, как один из приближённых к нынешнему главе картеля был убит в результате захвата безобидного на первый взгляд бара, никто не спустит им этого с рук.       Поэтому Саймон вполне закономерно предложил Джону затаиться где-нибудь в Шотландии среди зеленеющих холмов и блеющих овец, пока ситуация не прояснится. Саймон увидел в глазах Джонни такое знакомое несогласие, мечущегося на дне зрачков зверя, готового сорваться с цепи в любой момент, но он, кажется, почувствовал тревогу в покрасневших и опухших глазах Саймона, поэтому согласился улететь ближайшим рейсом в Глазго, а оттуда — в более отдалённые районы Шотландии, где, чтобы отыскать его, придётся потратить очень много сил и времени.       Расставаясь среди пожелтевших обоев и облупленной краски на потолке, они не дают друг другу обещаний. Саймон не спрашивает, где он сможет найти Джона, а Джон делает вид, что ему не важно, ответит ли Саймон, если он однажды наберёт его номер. Прощаясь, Джонни притягивает его в крепкие объятия, а Саймон позволяет себе оставить невесомое прикосновение губ к затаившемуся в волосах шраму на виске.       И Саймон отчаянно отказывается верить, что он — последний человек, которого обнял Джонни в своей жизни.       Гоуст воссоединился с оперативной группой в точке эвакуации, обнаружив недостачу в количестве лиц. После ухода Джона на его место был взят новый сержант, Ксавьер Мюллер. Он был далёк от снайперского дела, но со взрывчатыми веществами и автоматами работал лихо. Молодой, поджарый, не слишком разговорчивый, но и за словом в карман не лезущий. Он заполнял пробел в их незавершённом паззле, только если формой эта деталь вставала на своё место идеально, то картинка, казалось, была совершенно из другого набора.       Гоусту он не понравился сразу, но Прайс поспешил заверить его: Джонни тоже не сразу пришёлся Саймону по душе. Гоуст не стал настаивать, что сержант Мюллер — не Соуп: хотя он и входил в офицерский состав, повлиять на выбор нового члена в оперативную группу он не мог.       До того времени, как его отправили на разведывательную операцию, Гоуст успел поработать с новым сержантом несколько раз. Парень действительно оказался дельным бойцом: прытким, резвым и отчаянным. Профессионал, каких редко можно найти в запасе. Но сработаться с ним у Гоуста никак не получалось: то ли Ксавьер опасался его, как все новые члены подразделения, то ли он сам не шёл на контакт. Отчасти это стало одной из причин, по которой Гоуста отстранили от активных боевых действий после инцидента с Соупом: он и в обычное время больше работал в одиночку, чем принимал помощь нового напарника, а после того, как его психика дала очередной сбой, отправлять его на миссии стало опасно.       Прежде всего для Ксавьера.       Когда Гоуст прибыл на точку эвакуации, он ожидал увидеть группу Альфа, оказывающую поддержку оперативной группе, и трёх членов сто сорок первой. Но, вопреки его ожиданиям, на месте его встретили только довольные глаза Газа и несколько обеспокоенные — Прайса. Как выяснилось, Ксавьер получил ранение во время выполнения одной из предыдущих миссий, что вывело его из строя на некоторое время. Оно же и к лучшему, подумал Гоуст: видеть его самодовольное хлебало, заменяющее место, некогда принадлежавшее Соупу, было бы невыносимо.       Жизнь возвращалась в привычную колею: команда вернулась на базу, провела дебрифинг, подлатала раны и отправилась отдыхать до следующего приказа, пока Прайс на пару с Гоустом засели в кабинете, разгребая и заполняя кучи бумаг по миссии.       Прошли какие-то жалкие часы после того, как Гоуст в последний раз виделся с Джоном, когда Прайс получает тревожный звонок от Ласвелл: теракт в аэропорту Хитроу.       В том самом, откуда отправляется основная масса рейсов «Лондон-Глазго».       Что-то внутри оглушительно лопнуло. Содержимое хлипкой кисты жаркой жижей окропило судорожное сердце, давило на желудок, вызывая приступ тошноты и спирающего воздух страха.       И вот сейчас Саймон стоит перед зданием терминала аэропорта, сжимая до онемения в пальцах металл автомата, ждёт результатов переговоров и думает, насколько же сильно он проебался, когда отпустил Джонни.       Всё, чего хочет сейчас Гоуст, — это перестать стоять на месте в ожидании чуда, потому что, пока за застеклёнными стенами аэропорта орудуют вооружённые иностранцы, а они прохлаждаются здесь, на подъездной дороге, стрелки часов неумолимо отсчитывают время, которого в их случае и так слишком мало.       Всё, что ему нужно, — дрожащий смех в коммуникаторе в ответ на очередную нелепую шутку, приуроченную сбить напряжение; тёплое тело под боком, крепкое, налитое силой и адреналином, готовое броситься в атаку без приказа; яркая вспышка света перед глазами, пульсирующая путеводная звезда, влекущая его за собой, в самое пекло, прямиком к победе и отрывистому: «Так держать, ЭлТи!»       Всё, в чём нуждается Саймон, — Джонни.       Он боится не успеть. Боится, что, когда им дадут добро на штурм, спасать будет уже некого; что ему придётся собирать Джонни по кускам, чтобы проститься с ним в последний раз.       Гоуст должен быть там вместе с Джонни. Вместо него. Раздавать свинец в татуированные туши, крошить кости и выдавливать мозги через глазницы. Он должен сделать хоть что-то, пока это имеет хоть какой-то смысл.       Но он не позволяет себе сдвинуться с места. Гоуст знает: рациональность превыше эмоций, и раз уж он позволил последним завладеть его мотивацией, он не должен разрешать им управлять своим телом. Эмоции, те, что вызывает в нём один лик Джона МакТавиша, — это оружие, и Саймону приходится вернуть себя к тем давним временам, когда он был зелёным рекрутом и только учился разбирать автомат и держать в руках ножи. Эмоциями надо уметь владеть так же, как холодным металлом винтовки или стальным лезвием ножа, чтобы использовать их против врагов, а не против себя самого. И сейчас, ожидая команды сверху, он копит в своих жилах эту суперсилу, начиняет ею каждое мышечное волокно и каждую клетку тела, чтобы использовать её во имя, а не вопреки.       Этот взрывоопасный коктейль в его груди бурлит, вскипает, обжигает лёгкие и разрывает сердце в клочья, напитываясь новой порцией ярости и безумия, когда Прайс отходит в сторону, связываясь с командованием по закрытому каналу связи. Когда он возвращается, на его лице отражается нетерпеливая злость вперемешку с недоумением. Гоуст чувствует, что непомерная сила готова разорвать его тело на ошмётки, если Прайс не даст им отмашку.       Прайс, пытающийся сохранить хладнокровность, сообщает совсем не то, что так нужно Гоусту.       — Кто-то заложил на базе взрывное устройство.       Гоуст кидает взгляд в сторону аэропорта. Внутри начинает копошиться червь смутного подозрения.       — Похоже, юный диверсант оказался не так уж хорош, раз его игрушку так быстро нашли, — говорит Газ с нервной усмешкой на улице. Прайс не разделяет его веселья.       — Её обнаружили, когда она сдетонировала, Гэррик.       Лицо Газа мрачнеет.       — Охуеть…       — Восточное крыло базы в районе пищеблока обрушено. Здание в огне. По предварительным данным в зоне взрыва находилось около сотни военных.       — Виновный? — подаёт голос Гоуст впервые с момента высадки.       — Поиски ведутся. Предположительно, это человек картеля.       Разумеется. Потому что всё, что происходит сейчас, ничто иное как часть чертовски хитрого плана, который ускользнул от их глаз. Этот теракт — всего лишь отвлекающий манёвр, повод, чтобы убрать значительную часть сил специального назначения с базы, дать время и возможность для размещения взрывчатки в месте, где однозначно скапливается большое количество людей, чтобы убрать значительную массу человеческих ресурсов. А поскольку основная масса элитных боевиков находится за пределами базы, а другая часть погребена под полыхающими завалами, у диверсанта будут все шансы выйти из воды сухим.       Осознание сваливается на плечи Гоуста тяжким грузом, выбивающим воздух из лёгких: это месть, ебучая вендетта, и те, кто планировали её, оказались умнее и хитрее нескольких сотен военных.       Никто даже не заподозрил подвох. Кто знает, сколько ещё взрывных устройств было заложено за время их отсутствия. Сколько ещё сработает. Гоуст даже не может быть уверен, выберутся ли они отсюда живыми. Потому что кое-что для него теперь ясно как день: этот теракт — западня. Крючок с жирной наживкой, на которую они все клюнули, не задумываясь о последствиях.       Это не просто теракт. Это элемент неоднозначного плана, ставящий на кон жизнь каждого из них. Их не просто так вытянули за пределы базы. Они не должны были умереть среди кучи других солдат. Если Гоуст прав в своих выводах, то они, каждый член сто сорок первой, и есть главная цель террористов. Все они, кроме одного человека. А значит им нужен новый план, прежде чем всё станет непоправимым.       И в тот момент, когда Гоуст подходит к Прайсу, чтобы доложить о своих мыслях, из-за дверей аэропорта выходит переговорщик.       — Они требуют переговоры с членами сто сорок первой оперативной группы с глазу на глаз. Без оружия.

***

      Джон понимает, что так будет лучше. Сколько бы у него ни было вопросов к Саймону, сколько бы он ни хотел сказать ему, всё, что было им дозволено иметь, — это вынужденное расстояние.       Джон понимал, что не может требовать большего. Он знал, что Саймон не в состоянии дать ему этого. Поэтому он беспрекословно соглашается вернуться в родные края. Отпустить всё, что он пережил здесь вместе с Саймоном: каждый кошмар, каждое грубое слово, каждое сухое прикосновение кожи к коже и влажное — губ к губам. Бросить в топку ярость, недоумение, помешательство, страсть и желание. Но у него так и не получается выдрать изнутри что-то тёплое, тянущее сладкой болью за грудиной. Он зарывает поглубже это чувство, когда ощущает прикосновение губ к своему виску, влачит его, когда добирается до своей квартиры и собирает вещи, а потом отправляется в аэропорт с самым тяжёлым багажом за всю его жизнь.       Джон не знает, что это за чувство и почему оно так крепко ассоциируется с Саймоном, но оно кажется таким ценным и важным, древним, как сам мир, что отпустить его просто так не получается. Он бы хотел узнать, что его связывало с Саймоном в прошлом, почему его сердце так разрывалось на части, когда он плакал в его плечо прошлой ночью, и почему его объятия, крепкие, самозабвенные, казались такими необходимыми в ночной тишине. До боли знакомыми и желанными.       Джон хочет сохранить это чувство. Он не знает, встретится ли когда-нибудь с Саймоном вновь, но он знает точно: если их судьбы пересеклись дважды, в мирах, которые никогда не должны были соприкасаться, значит, так предначертано звёздами. И он намерен оберегать то, что пульсирует в унисон с его сердцебиением, до конца, до последнего вздоха, до очередного пересечения линий жизни, даже если встретиться в следующий раз им суждено после смерти.       Джон корит себя за эту тщедушную мысль, когда здание аэропорта взрывается выстрелами и криками на разных языках и тональностях. Звуки доходят до него не сразу, словно из-под вакуума, потому что на момент начала всеобщего хаоса он оказывается в туалете.       Сначала ему кажется, что в кто-то решил повздорить в здании аэропорта: зычные крики наперебой, падение чего-то тяжёлого, разбитое стекло. Ощущение неправильности приходит к нему, когда он слышит женский визг, шумный топот, рассыпающийся с разных сторон, и звуки выстрелов.       Нет, это не просто ссора или акт вандализма.       Что-то в его голове словно щёлкает, со скрипом шестерёнок перестраивается и заставляет его тело двигаться, когда он слышит приближающиеся тяжёлые шаги. Джон успевает ударить локтём по зеркалу над раковиной и подобрать крупный осколок, прежде чем спрятаться в кабинке туалета и забраться с ногами на унитаз.       Дверь распахивается от грубого толчка, шумно ударяясь о стену. Шаги быстрые, хлёсткие. Он слышит, как открывается каждая кабинка, как зычный голос на испанском говорит ему, что знает, что здесь кто-то есть и что ему следует по-хорошему выйти.       Джон ждёт. Ждёт, когда мужик дойдёт до единственной закрытой кабинки, когда он выбьет хлипкую дверь, навалившись на неё всем своим весом, когда его небритая рожа появится в поле зрения, и тогда Джон позволяет себе отпустить взъевшегося внутри зверя. Он спрыгивает с крышки унитаза ровно в тот момент, когда дверь натужно трещит под очередным ударом, успевает пнуть ногой дуло автомата, пока очередь свинца не превратила его в решето, и целится осколком стекла нападающему в шею.       Чётко и методично. Так, как, он думал, он никогда не смог бы. Но вот белый кафель под ботинками заливается тёплой алой кровью, тело безжизненно падает к его ногам, а в его плечо упирается знакомое давление приклада. Джон проверяет запас патронов магазине, наскоро осматривает труп, распихивая по карманам найденные магазины и армейский нож, и идёт на выход из туалета.       Он не знает, что будет, если вооружённые силы для подавления террористического акта прибудут слишком быстро, не думает, что будет, если они застанут его с автоматом в руках и посчитают за сообщника. Сейчас с оружием в руках и ножом за поясом он чувствует себя спокойнее. И если ему придётся содействовать британской армии, он сделает всё возможное, чтобы те поверили его благим намерениям.       Джон продвигается по коридорам тихой поступью. Остановиться перед поворотом, прислушаться, выглянуть из-за угла и пойти дальше. По пути Джон останавливается перед эвакуационным планом здания, чтобы наметить маршрут. Скорее всего, большая часть террористов сосредоточена в главном холле. Джон не знает, сколько их, но он может догадаться, что в одиночку с ними он не справится. Он может подсобить британским спецсилам и ликвидировать отбившихся от стаи одиночек, но с целым скопищем террористов он не сразится.       Пока Джон изучает карту и продумывает маршрут, он слышит вдалеке стук как минимум двух пар ботинок. Он успевает проскользнуть в подсобное помещение, прежде чем фигуры неизвестных выходят из-за поворота, переговариваясь друг с другом на испанском. Джон не силён в нём, но его скудных познаний хватает, чтобы вычленить из их разговора слова «бомба», «пятнадцать минут» и «паршивые британцы».       Да, Джон тоже не поклонник ценителей файф о клок, но не до заложенных бомб в международном аэропорту.       Только если они не имеют в виду конкретных британцев.       Джон ждёт, пока приглушённые голоса не стихнут, и выходит из своего укрытия, взвешивая автомат в руках. Если он найдёт бомбу до того, как оперативники начнут штурм, он может помочь им сократить время на её поиск. А если бы он умел их обезвреживать, всё могло бы быть гораздо проще.       Джон решает, что искать взрывчатку на верхних двух этажах бессмысленно: скорее всего, все люди, не успевшие покинуть здание и оказавшиеся в заложниках, собраны на первом этаже. И если террористы захотят действительно нанести непоправимый ущерб их жизням, они разместят взрывчатое устройство там же. Поэтому Джону приходится отправиться к лестницам, предназначенным для обслуживающего персонала, чтобы остаться незамеченным в открытом пространстве этажей аэропорта. Но перед этим ему нужно узнать, с чем он столкнётся, если спуститься вниз.       К балконному ограждению второго этажа приходится пробираться в полуприсяде, лавируя между скинутыми на пол столиками, сидениями и цветочными горшками. Находясь здесь, он рискует оказаться обнаруженным из-за стеклянных перегородок, но листья неопознанного цветка закрывают его достаточно, чтобы он мог посмотреть вниз. Двое вооружённых лиц стоят у входа в аэропорт. Часть террористов, около пяти штук, разбросаны по нижнему этажу терминала. Один стоит в центре, что-то декларируя трём безоружным людям перед ним. Один в чёрной балаклаве. С белой маской-черепом, пришитой к грубой пыльной ткани.       Губы складываются в знакомое:       — Гоуст.       Джон знает его. Знает его лучше, чем кого-либо другого, хотя не видел ни разу в своей жизни. В этой новой для него жизни. Но когда-то этот человек был дороже ему, чем его собственная жизнь.       Джон знает это чувство. Он проживал его совсем недавно, с человеком, которого отчаянно звал по имени во сне и чей номер забит в его телефонной книжке незаурядным смайликом призрака.       Джон осознаёт совершенно чётко — внизу стоит Саймон.       Он чувствует это по трепету в груди и уже знакомому теплу, разливающемуся по венам вместе с дозой колючего страха.       Потому Гоуст стоит там вместе с двумя мужиками, чьи лица тоже кажутся ему смутно знакомыми, безоружный, пока человек на полторы головы ниже его тычет в его грудь дулом автомата.       Какого чёрта они вообще здесь забыли?       Джон судорожно пытается придумать, как ему отвлечь внимание семерых человек, чтобы не подвергнуть опасности ни свою жизнь, ни чужую. Он осматривает толпу за стёклами, гуляет взглядом по терминалам нижнего этажа и даже оборачивается на зону ожидания второго этажа в надежде найти хоть какую-то подсказку.       Находит. В карих глазах, смотрящих на него через прорези в балаклаве и ускользающих так же стремительно, стоит их взглядам пересечься. Коротышка напротив него из-за своего напыщенного самодовольства, кажется, не замечает метнувшегося взгляда, а разбросанные по территории картелевцы даже не смотрят в их сторону. Джон внутренне усмехается: этим ребятам стоит поработать над навыками патрулирования.       Джон ждёт, когда взгляд Гоуста снова метнётся в его сторону, прежде чем указать дулом автомата сначала на стекло над главным входом, а затем на человека, выступающего, видимо, в роли главного в этой операции.       На этот раз коротышка, кажется, не очень доволен рассредоточенным вниманием Гоуста, поэтому ощутимо пихает его дулом в плечо. В сторону Джона Гоуст больше не смотрит. Но ему этого и не надо: он видит, как Гоуст медленно разгибает один палец. Затем второй.       На третьем Джон пускает очередь в стекло над головами охранников. Пока двое дезориентированы попавшей в глаза стеклянной крошкой, Джон успевает убить одного, ранить второго и спрятаться от нескольких пуль третьего. За выигранное время Гоуст перехватывает оружие захватчика и вырубает его метким ударом приклада, успевая забежать за стойку терминала от пуль пришедших в себя охранников. Двое других мужиков успевают вовремя сориентироваться в образовавшемся хаосе и расправиться со стоящими ближе всего к ним врагами.       Место Джона теперь рассекречено, и на разразившуюся возню скоро прибудет подкрепление, поэтому он принимает решение как можно скорее сбежать на первый этаж по служебной лестнице. Он чувствует: эти парни справятся и без его огневой поддержки.       Его цель — бомба.       Как и ожидалось, коридоры терминала оживают снующими вооружёнными лбами, и Джону приходится потратить слишком много времени на игры в прятки. По пути он успевает убить несколько одиноких картелевских псин, оказывающихся в редких помещениях, в которые он заглядывает в поисках взрывчатки. Где-то на пятом человеке он не может понять смысл работы охраны аэропорта: как они могли допустить проникновение такого числа вооружённых до зубов террористов?       Во время проверки очередного помещения, оказавшегося чем-то наподобие комнаты отдыха персонала, он срывает куш: в центре переворошенного помещения стоит взрывчатое устройство с торчащими разноцветными проводами и таймером, отсчитывающим ускользающие секунды.       Когда Джон подходит ближе, табло насмешливо мигает красным: «02:34».       Ебучий ад.       У него нет времени, чтобы ждать прибытия сапёров. На первый взгляд устройство в случае детонации способно превратить здание терминала в могилу для останков невинных гражданских. И у него всего лишь две с половиной минуты, чтобы это предотвратить.       Он осматривает комнату: в царившем в ней беспорядке трудно отыскать хоть что-то, но у него получается заметить лежащие на столешнице кусачки.       Боже, он обязательно сходит на воскресную службу, если выберется отсюда целым.       Он хватает инструмент ценой выпущенного из рук автомата и ударяется коленями о пол, когда опускается напротив монотонно пищащего прибора.       Джон не знает, что он собирается делать. Его руки заходятся мелкой дрожью от волнения, когда двойка на минутном циферблате сменяется единицей. Ему приходится остановится, прикрыть глаза и набрать в лёгкие побольше воздуха.       Ему нужно просто отпустить ситуацию. Отключить мозг и позволить зверю, заточённому в клетке его слабого потерянного тела, выйти наружу. Оставить Джона МакТавиша где-то позади и выпустить оголяющего клыки Соупа.       Когда он открывает глаза, провода перед ним перестают плясать пёстрыми лентами, складываясь в единый узор. Соуп копошится в устройстве, прослеживает ход каждого провода, и в его голове, словно на листе идущей рябью бумаги, вырисовывается схема.       Синий, жёлтый, два красных.       Губы изгибаются в ухмылке: он знает, что делать.       Соуп перерезает провода по порядку, заносит кусачки над красным и застывает в немом оцепенении.       Потому что красных провода два. И в одиночку он не сможет перерезать их одновременно, не вызвав детонацию.       Вот же блядский…       — Джонни!       Тело прошибает разряд тока. За шумом в ушах он не заметил, как в помещение зашёл человек, и ему просто повезло, что это оказался не очередной террорист, а Гоуст.       Точно.       Гоуст.       — Помоги мне, — произносит он в ошеломлённом полубреду, наблюдая, как резво облегчение в глазах Саймона сменяется тревогой.       — Вот же блять, — Гоуст преодолевает расстояние в два шага и дёргает Джона за локоть, — Нам нужно уходить. Соуп выдёргивает руку из крепкого захвата, бросая взгляд на неумолимое табло: меньше минуты.       — Гоуст, ты должен перерезать провод вместе со мной.       — Какого ты…       — Саймон! — и это имя, произнесённое зычным голосом, что-то проясняет в глазах Гоуста. Словно в его голове всё вмиг встаёт на свои места.       Но если он не поторопится, все эти внутренние перестройки могут оказаться напрасными.       Гоуст достаёт из кармана разгрузки кусачки и садится напротив Джона, когда тот указывает на нужный провод. Когда они подносят к ним бранши кусачек, Соуп поднимает взгляд на Гоуста, игнорируя сорвавшуюся с брови каплю пота.       — Готов?       Саймон, глядя на него в ответ, кивает, и Джон, облизнув губы, начинает обратный отсчёт.       Три.       Взгляд скользит на табло.       Два.       Цифры на нём неумолимо сменяют друг друга. За всей этой вознёй у них осталось меньше пяти секунд.       Один.       Кусачки синхронно щёлкают, и ещё четыре перерезанных куска остаются висеть в воздухе.       Джон снова смотрит на табло. Две секунды. Время остановилось.       — Получилось… — в неверии шепчет он.       — Получилось, — эхом вторит ему второй голос.       Соуп не может оторвать взгляда от взрывного устройства. Словно стоит ему потерять с ним контакт — и оно взорвётся, разрывая их тела на куски.       Будто из-под вакуума он слышит, как шуршит одежда, как стучат по паркету ботинки, как что-то тяжёлое опускается рядом с ним. Тёплая кожа касается его щеки сначала справа, затем слева, мягко поворачивая его голову.       Глаза в глаза. Лоб ко лбу. Одно дыхание на двоих.       — Ты молодец, Джонни, — шепчет Саймон в его губы.       — Да, — по инерции соглашается он, скользя взглядом по открывшемуся лицу перед ним. И когда он успел снять маску? — Мы справились.       — Да, мы, — вторит ему Саймон.       И они оба не могут сдержать облегчённого смешка, оседающего на губах долгожданным теплом.       Джон не знает, кем он был в той прошлой жизни. Не знает, что его связывало с Саймоном и было ли это настолько для него важно, как сейчас.       Но одно он знает точно: чувствовать губы Саймона на своих, когда он во второй раз чуть не лишился себя, — это самая правильная часть его жизни.

***