Причал вишневого дыма

Телефон в очередной раз вибрирует в кармане куртки, оповещая хозяина о звонке, однако девушка явно не намерена предпринять какие-либо действия. Она оперлась об поручни пристани и, закрыв глаза, вдохнула солёный морской воздух. Лёгкий бриз коснулся её лица и немного растрепал русые волосы. Тяжело выдохнув, она достала из другого кармана красный Chapman. - Извините, у вас не найдётся покурить, - голос донёсся прямо у уха девушки, от чего та слегка дрогнула. - Да, конечно, - она развернулась к незнакомцу, протягивая пачку, и тут же чуть не уронила её, - Блин, Ваня. Что ты тут делаешь? - Ты не отвечала ни на мои сообщения, ни на звонки весь день - вот и решил, что ты шатаешься тут, - он вытащил сигарету из пачки, ощущая на себе удивлённый взгляд девушки. - Ты же бросил. - Так и ты тоже. Вдвоем бросили, вдвоем и начнём, - он демонстративно наклонился к подруге, тем самым прося поддать огоньку. - Твоё дело, - она зажала сигарету во рту, положила пачку обратно и взяла зажигалку. Приблизившись к Ване, она остановилась на таком расстоянии, чтобы сигареты оставались на одном уровне. Одна её рука создала преграду для морского ветерка, а другая зажала кнопку. Появился огонёк. Долгожданная затяжка. Мысли погружались в туман. Вишневый дым осел на волосах и одежде. Как же долго этого не хватало. - Ник, - девушка обернулась, - есть вопрос. Вероника напряглась. Она знала Ваню давно. Он был человеком беззаботным, непринуждённым. Порой крайне безответственным и совершенно несерьёзным, отчего мог получить по голове от своей знакомой за необдуманные действия. Сейчас он был совершенно не похож на себя. Твёрдый голос, карие глаза, смотревшие прямо в душу, и густые тёмные нахмуренные брови. - Объясни мне, пожалуйста, - он замолчал, вдохнул новую порцию никотина и продолжил, - как ты это куришь? "Дурак" подумала про себя Вероника. Она ожидала, что друг спросит её о пропущенных звонках, о том, что так поздно она делает тут, о чем угодно, но сигареты... хотя в этом и был весь Ваня. Девушка лишь усмехнулась и мотнула головой. - Не, Ник, серьёзно. Они же сладкие пипец, - он наигранно скривил лицо, демонстрируя недовольство. - Зато целоваться потом можно, - она сказала это и помрачнела, а через секунду продолжила с небольшим раздражением в голосе - Не нравится - отдай мне, я докурю. - Обойдешься, - после этого слова между друзьями повисла тишина, которую нарушали только шум моря. Тишина растягивалась, становясь почти осязаемой под аккомпанемент плеска волн о сваи причала. Вероника чувствовала, как Ванин взгляд буквально прожигает ее профиль. Она упрямо смотрела на темнеющий горизонт, куря свою вишневую отраву, стараясь не думать о том, почему он здесь, почему сейчас, когда ей больнее всего. – Так что ты тут делаешь, Ник? – Его голос прозвучал тише, почти мягко, но в нем все еще чувствовалась та самая непривычная твердость. – Кроме как портить легкие и игнорировать меня. Вероника фыркнула, выпуская дым колечком, которое тут же разорвал ветер. – Развеяться. Подумать. Побыть одной. – Она нарочито медленно повернулась к нему. – Знаешь, такое состояние бывает после того, как понимаешь, что полгода своей жизни потратила на человека, который оказался, – Она замялась, подбирая слово, достаточно едкое, но не слишком грубое. – на человека, который оказался не совсем тем, кем казался. А ты? Что привело тебя на этот причал? Сбежал от своей Кати? Или она тебя выгнала? Она знала, что бьет ниже пояса, но боль внутри была острой, злой, и ей хотелось, чтобы он почувствовал хоть тень ее собственного смятения. Катя – его нынешняя девушка, та самая, из-за которой их последняя попытка "разобраться" пару месяцев назад снова уперлась в стену. "У меня сейчас серьезные отношения, Ник, нельзя просто так…" Ваня не смутился. Он затянулся, карие глаза прищурились. – Я тебя искал. Весь день. Ты не отвечала. – Он сделал шаг ближе. Расстояние между ними снова сократилось до опасного минимума. – А насчет Кати… Мы расстались. Вчера. Удар под дых. Вероника замерла, сигарета на полпути ко рту. Это было… неожиданно. Слишком неожиданно. И слишком подозрительно совпало с ее собственным разрывом. В голове тут же застучал набат: "Не смей надеяться. Не смей. Он всегда появляется, когда у него проблемы. Ты – его удобное плечо. Его друг. Всегда." – Поздравляю с обретением свободы, – выдавила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно и даже с легкой насмешкой. – И что, сразу побежал делиться радостной новостью с лучшей подругой? Как оперативно. – Ник… – В его голосе прорвалось раздражение. Он швырнул недокуренную сигарету на мокрые доски причала и растоптал ее каблуком. – Хватит. Не корчи из себя цинику. Я вижу, что тебе хреново. Я знаю, что тебе хреново. И я здесь не потому, что мне вдруг стало скучно или свободно. Я здесь из-за тебя. Потому что я знал, что ты будешь здесь, на краю света, когда тебе плохо. Как всегда. Его слова, такие прямые, такие непохожие на привычного легкомысленного Ваню, обожгли сильнее дыма. Вероника отвернулась, чтобы он не увидел внезапно навернувшихся предательских слез. Глупо. Так глупо плакать из-за всего сразу: из-за разбитого сердца, из-за предательства бывшего, из-за этой чертовой сигареты, из-за Вани, который стоял рядом и был таким близким, и таким недосягаемым одновременно. Вечно занятым. Вечно не вовремя. – Ну вот, нашел, – прошептала она, глотая комок в горле. – Молодец. Телепат. Теперь можешь идти. Сообщение доставлено: Ника жива, сидит на причале, курит ядовитые ягодные палочки. Миссия выполнена. Он не ушел. Он снова приблизился, вплотную теперь. Его тепло ощущалось сквозь тонкую ткань ее куртки. Рука его нерешительно коснулась ее плеча, потом осторожно повернула к себе. – Ник, посмотри на меня. Она нехотя подняла глаза. В его взгляде не было привычной насмешки или легкости. Была тревога. Было что-то еще, что-то глубокое, что она боялась распознать. Его пальцы мягко стерли слезу, скатившуюся по ее щеке. – Я не уйду, – сказал он тихо, но очень отчетливо. – Не в этот раз. Поняла? Веронику затрясло. Вся боль, все обиды, вся усталость от этой бесконечной карусели "почти, но не совсем" вырвались наружу. – Почему сейчас, Ваня? – Голос ее сорвался. – Почему всегда так? Когда у меня все хорошо – ты с кем-то другим. Когда ты свободен – у меня отношения. А когда мы оба, – она махнула рукой в сторону невидимого бывшего, в сторону только что упомянутой Кати, –вдруг свободны, то кто-то из нас обязательно должен быть разбит вдребезги, чтобы другой пришел? Это какая-то чертова шутка? Мы что, обречены быть друг для друга только спасательным кругом в шторм? Ее слова повисли в соленом воздухе, тяжелые и неудобные. Ваня не отводил взгляда. Его рука все еще лежала на ее щеке, большой палец продолжал стирать новые слезы. – Может быть, это не шутка, – проговорил он наконец, его голос был низким, хрипловатым от дыма и эмоций. – Может быть, это просто такая судьба. Кривая, несправедливая. И мы в ней идем неровным шагом, постоянно спотыкаясь друг о друга. – Он глубоко вдохнул. – А может, это просто мы. Два идиота, которые слишком боятся признаться, что этот "спасательный круг" – единственное, что им по-настоящему нужно. Даже когда он пахнет вишневым Chapman. Он замолчал, словно оценивая эффект от своих слов. Вероника смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова. Сердце бешено колотилось, смешивая боль с дикой, запретной надеждой. Ветер снова взъерошил его темные волосы и ее русые пряди, сплетая их на мгновение в воздухе. – Я больше не хочу спотыкаться, Ник, – Ваня произнес это почти шепотом, его взгляд упал на ее губы, потом снова встретился с ее глазами. – И я больше не хочу ждать следующего шторма. Даже если этот вишневый дым отвратителен. Он медленно наклонился. Морской воздух, запах табака, соленой воды и чего-то неуловимо Ваниного смешались. Вероника замерла, забыв дышать. Его губы коснулись ее лба – мягко, тепло, ненадолго. Это был не поцелуй, это было что-то большее. Знак. Обещание. Признание. – Пойдем отсюда, – сказал он, выпрямляясь, но не отпуская ее. Его рука сползла с ее щеки, чтобы переплестись с ее пальцами. – Здесь ветрено. Пойдем греться ко мне. Без сигарет. Поговорим. Начистоту. На этот раз – без дураков. Без "других". Без "потом". Только ты и я. Договорились? Он смотрел на нее, ждал. В его глазах больше не было ни тени прежней беззаботности или шутовства. Была только уязвимость и решимость. И море, бесконечное и темное, плескалось у их ног, словно подчеркивая хрупкость и значимость этого момента на краю всех их прошлых "почти". Кофе у Вани превратился в долгую ночь разговоров. Не тупых перебранок или привычных шуток, за которыми прятались настоящие чувства, а тихого, трудного разговора "начистоту". Они говорили о своих страхах: Вероника – о том, что всегда будет "удобным другом на подхвате", Ваня – о своём страхе, что разрушит их дружбу, единственную по-настоящему прочную вещь в его жизни, если попробует большее. Говорили о прошлых ошибках, о неловких моментах, о том, как каждый раз, когда у одного открывалась дверь, у другого она захлопывалась. Слез было много – от боли воспоминаний, от облегчения, что наконец высказано, от страха перед будущим. Утро застало их на полу в гостиной Вани, укутанных в один плед, с пустыми кружками из-под чая. Неловкость первых секунд сменилась тихим удивлением: они пережили этот разговор. Не разбежались, не поссорились насмерть. Просто мирно лежали рядом. Недели, что последовали за той ночью, были странными. Не мгновенным счастьем, а осторожным прощупыванием новой почвы под ногами. Они все еще шутили, иногда колко, но теперь за шуткой не прятались. Вероника ловила себя на том, что рассказывает Ване о своем дне не с позиции "подруги-свидетельницы", а с надеждой, что ему интересно. Ваня, к ее изумлению, не исчезал. Он звонил. Приходил. Слушал. И сам начал делиться – не только анекдотами, а тем, что его волнует или пугает. Однажды вечером Ваня предложил: "Пойдем на причал?" Вероника на мгновение замерла. Тот причал был местом ее боли, одиночества. Но теперь... Теперь все было иначе. Они шли молча, плечом к плечу. Воздух был все таким же соленым, ветер – прохладным, но в нем не было прежней горечи. Они остановились у тех самых поручней. – Страшно? – спросил Ваня тихо, глядя не на нее, а на воду, окрашенную закатом в золото и розовый. – Да, – честно призналась Вероника. – Как будто идешь по минному полю, которое сама же заложила годами "как бы невзначай". Он усмехнулся: – Зато теперь мы идем по нему вместе. И с картой. Примерной. Он повернулся к ней, оперся спиной о поручни. Его лицо было серьезным, но в глазах светилось что-то теплое, знакомое и одновременно новое. – Помнишь, ты спросила тогда: "Почему всегда так? Почему кто-то должен быть разбит?" – Он взял ее руку. Его пальцы осторожно переплелись с ее пальцами. Не как тогда, на бегу, а медленно, давая ей время отдернуть руку. Она не отдернула. – Может, не "должен". Может, просто так вышло. И вместо того, чтобы искать виноватых в прошлом давай просто не разбиваться в будущем. А если упадем – поднимать друг друга. Не как спасательный круг в шторм, а, – он искал слова, – как команда. Которая знает: море бывает разным. И штиль, и буря. Но корабль – один на двоих. Вероника смотрела на их сплетенные руки, потом подняла глаза на него. В его взгляде не было прежней бравады или беспечности. Была трезвая решимость. И уязвимость. Он боялся не меньше ее. Но он был здесь. На причале. С ней. – Команда... – она повторила, и уголки ее губ дрогнули в почти улыбке. – Звучит как авантюра. Ты же знаешь, я плохой боцман. Вечно все роняю. – Зато я отличный кок, – парировал он, и привычная искорка озорства мелькнула в его глазах. – Буду кормить тебя тем самым овсяным печеньем, которое ты ненавидишь. Для бодрости духа. – Садист, – фыркнула она, но придвинулась ближе. Тишина снова повисла между ними, но теперь она была не тягучей и гнетущей, а наполненной пониманием и тихим согласием. Шум моря был не аккомпанементом к одиночеству, а фоном их общего молчания. – Знаешь что? – Ваня наклонился, его губы коснулись не лба, а виска. Легко, как дуновение ветра. – Вишневый "Chapman" все равно отвратителен. Но целоваться с тобой... – он сделал паузу, глядя ей прямо в глаза, – целоваться с тобой, Ник, можно и без него. Даже нужно. На этот раз она не помрачнела. Она рассмеялась. Звонко, по-настоящему, сбрасывая с души последние осколки прошлой боли. И когда его губы, наконец, нашли ее губы, в них не было ни вишневого привкуса, ни горечи расставаний. Был только вкус соленого ветра, теплого доверия и того самого, долгожданного, хрупкого и сильного "наконец-то", которое они пронесли сквозь все свои "почти" и "не вовремя". Они целовались на краю причала, над вечным морем, которое было свидетелем их одиночества и теперь стало свидетелем их нового начала – не идеального, не гарантированного, но выстраданного и выбранного сознательно. Два бывших спасательных круга, решивших стать одним кораблем, отправившимся в самое рискованное и важное плавание – к берегам друг друга. 6 месяцев спустя Дождь барабанил по оконному стеклу квартиры, которую Ваня и Вероника теперь делили после трех месяцев "пробных ночевок" и одного грандиозного скандала из-за разбросанных носков, который закончился ну, совсем не скандалом. Вероника, укутанная в его огромный свитер, ее трофей, корпела над ноутбуком на кухне. В воздухе витал запах подгоревшего? – Ник! – раздался голос из глубины квартиры. – Ты мою сковородку-гриль в атаку опять отправила? Я ее берег как зеницу ока! Для стейков! – Зеница твоего ока, – не отрываясь от экрана, парировала Вероника, – сейчас больше похожа на зеницу твоего мусорного ведра. Эксперимент с омлетом-суфле... пошел не по плану. Ваня появился в дверях кухни, мокрый после душа, с полотенцем на плечах. Он подошел, заглянул в почерневшую сковороду и фыркнул: – Суфле? Это, прости, похоже на последствия извержения вулкана. Ты же клялась, что умеешь готовить яичницу. – Я умею! – возмутилась она, наконец оторвав взгляд. – Просто твоя сковородка слишком продвинутая. Она чувствует мою неуверенность и саботирует процесс. Как и ее хозяин иногда. Она бросила на него вызывающий взгляд. Ваня присел на корточки рядом с ее стулом, его глаза весело сверкали. – О, я саботирую? – Он убрал прядь ее волос за ухо, пальцы намеренно задержались на шее, вызвав мурашки. – Напомни, кто вчера "случайно" выключил свет в ванной, когда я был под душем? И орал что-то про паука размером с тапок? – Это была месть, – парировала Вероника, стараясь сохранить серьезность, но уголки губ предательски дрогнули. – За то, что ты спрятал мой любимый чай. Опять. Где он, кстати? – Где-то там, – Ваня мотнул головой в сторону верхней полки, куда ей без табуретки не дотянуться. – Рядом с твоими заначками вишневого "Chapman", которые ты думаешь, я не нашел. Хотя бросили, помнишь? Вместе. – Он подмигнул. – Но раз уж ты завела речь о подлостях. Мое утро было испорчено. – Чем? – насторожилась Вероника. – Ты съела последний сырок. Мой любимый. С изюмом. Тот самый, что я припрятал за банкой с огурцами. – Он сделал трагическое лицо. – Это не просто подлость, Ник. Это объявление войны. Войны за сырки. Вероника рассмеялась, откинувшись на спинку стула. – Война? Серьезно? За сырок? Вы, Иван Игнатьев, – она ткнула его пальцем в грудь, – самый жалкий альфонс и фуд-террорист в одном лице. Твой "любимый" сырок был куплен мной. И спрятан мной. От тебя. Потому что ты как саранча. – Она встала, оказавшись выше него, пока он сидел на корточках. – И знаешь что? Я действительно его съела. С большим удовольствием. И изюм был отличный. Ваня медленно поднялся. Его рост снова давал ему преимущество. Он шагнул ближе, загоняя ее между стулом и кухонным столом. В его глазах горел знакомый огонек азарта и чего-то еще теплого и опасного. – Ник-Ник, – прошептал он, наклоняясь так близко, что она чувствовала запах его геля для душа и чего-то неуловимо своего, домашнего. – Ты только что призналась в воровстве, саботаже моего завтрака и злорадстве. Это три преступления. – Его рука легла на стол рядом от нее, блокируя отступление. – И за каждое... полагается суровое наказание. – Ох, – фальшиво испугалась Вероника, приподнимая подбородок в вызывающей позе, хотя сердце бешено колотилось. – И что же? Конфискация моего чая? Дополнительная глажка твоих рубашек? Или... – она прикусила губу, – может, заставишь меня поцеловать тебя? Вот ужас-то. Ваня притворно задумался, его губы были в сантиметрах от ее. – Хм... Глажка – это слишком гуманно. Конфискация чая – бесчеловечно, я все таки не монстр. – Он провел кончиком носа по ее щеке, заставляя ее содрогнуться. – Поцелуй слишком мягко. Думаю, – его голос стал низким, обволакивающим, – тебе придется приготовить мне завтрак. Идеальный. Без вулканов. А пока, – его губы, наконец, коснулись уголка ее рта, легкое, едва заметное прикосновение. – Я возьму аванс. За моральный ущерб от утраченного сырка. Прежде чем она успела ответить или возмутиться, его руки обхватили ее талию, он легко поднял ее и усадил на кухонный стол, отодвинув ноутбук. Дождь за окном, подгоревшая сковородка, война за сырки – все это исчезло в одном мгновении, растворившись в густом, сладком поцелуе, который быстро перестал быть "авансом" и превратился в полноценную "оплату" с большими процентами. Когда они наконец разъединились, дыхание сбитое, Ваня уперся лбом в ее лоб, его глаза смеялись. – Ладно, команда, – прошептал он. – Твой ход. Завтрак. Я жду. А я пойду спасать зеницу моего ока от твоих кулинарных экспериментов. – Он поцеловал ее быстро еще раз и двинулся к раковине со злополучной сковородкой. Вероника, все еще сидя на столе, смотрела ему вслед. Щеки горели, губы покалывали. Она ткнула пальцем в его спину. – Эй, матрос! Он обернулся, бровь вопросительно поползла вверх. – Тот сырок... – она сделала паузу для драматизма, – он был на самом деле был для тебя. Я его не трогала. Он там, за огурцами. Ты просто слепой, как крот. Ванин рот открылся от изумления, потом медленно расплылся в самой бесстыжей, самой любимой ее улыбке. – Ник, – он протянул. – Ты гениальная подлянка. Значит, война продолжается? – Он сделал к ней, сковородка забыта. – Всегда, – ухмыльнулась Вероника, спрыгивая со стола и ловко уворачиваясь от его попытки схватить ее. – Теперь гони мой чай, фуд-террорист! И да, завтрак, – она бросила на него взгляд полный вызова, – может, и будет. Если ты меня оочень хорошо попросишь. Они стояли посреди кухни, мокрой от дождя за окном и от их недавнего поцелуя, два бывших спасательных круга, теперь – вечные капитаны одного корабля, чье самое любимое плавание было – ежедневная, шумная, сладкая войнушка под названием "быт". И они оба не променяли бы это ни на какой штиль.