Противоядие

Невыносимо. Собрание кланов шло всего час, а Цзян Чэну уже хотелось сброситься с крыши Башни Золотого Карпа. Возможно, стоит поискать постройку повыше, чтобы уж наверняка. На самом деле он совершенно не собирался посещать это сборище выживших из ума властолюбивых старцев, разношерстных лицемеров и идиотов, но в последний момент решил, что нужно бы присмотреть за племянником. Хоть ребенок его всячески избегал, Цзян Чэну так было спокойнее: ведь можно затеряться в толпе и приглядеть за Цзинь Лином.  На собрание кланов наверняка заглянет и Вэй Усянь — увяжется за Хангуан-цзюнем, — но это уж Цзян Чэн переживет.  На смену злости пришла апатия, которая почти перешла в отчуждение.  Он сам становился похожим на призрака. Его чувство вины вышло на новый уровень. Много раз Цзян Чэн ловил себя на мысли: а не прекратить ли ему все это, закончить бессмысленный жизненный путь и избавить всех от своего общества. А потом было очень стыдно. Получается, жертва Вэй Ина была напрасной? А как же Цзинь Лин? Нет, он не может просто так сдаться. И откладывал эти мысли до следующего раза.  Цзян Чэн знал, что они обязательно вернутся.   Цзинь Лин подошел к нему после собрания. Цзян Чэн не ожидал, что племянник решит сам нарушить молчание. — Ты в порядке? — первым делом поинтересовался Цзян Чэн. Цзинь Лин ограничился сухим «все нормально».  — Поиграем с Феей? — предложил он. Цзян Чэн кивнул. Они с племянником направились в его покои, где уже дожидалась Фея.  Цзян Чэн соскучился по глупой псине, поэтому он долго обнимался с ней, трепал по загривку, приговаривая «ну кто тут такая хорошая собака?». Цзинь Лин наблюдал за этим с совершенно нечитаемым выражением лица. Потом вдруг неловко спросил: — Как твое здоровье, дядя? Я слышал, тебе долго нездоровилось… мне жаль, что я не навещал тебя, я… — он запнулся. — Ишь как заговорил, интересно, кто же тебя надоумил? — в своей привычной сварливой манере заметил Цзян Чэн. —  Наблюдал кое за кем, —  Цзинь Лин вскинулся, — Хангуан-цзюнь и Вэй Ин… они такие заботливые. Да и ребята из ордена Гусу Лань. Очень внимательные друг к другу. Иногда чересчур, аж блевать хочется, особенно этот Лань Сычжуй…  Они сидели плечом к плечу, синхронно гладя Фею, которая развалилась у их ног пушистой подушкой и откровенно млела. — Если тебе нужна моя помощь… попроси. Не будь как я, — выдавил Цзян Чэн. — Просить помощи — не зазорно. Оказывается.  Цзинь Лин кивнул.   — И все же, дядя, как ты?  Цзян Чэн скривился и потер область сердца. — Сойдет. Могло быть и лучше, но уже лучше чем было. С..спасибо. Цзян Чэн осторожно обнял племянника и быстро отпустил. Цзинь Лин не возражал. — Тебе надо бы поспать. Завтра опять слушать нытье старцев.  Он уже взрослый, глава клана, но Цзян Чэн не знал, что еще сказать. Как выразить это чувство бесконечной любви и заботы. Нет, язык не повернется сказать «я беспокоюсь о тебе», это слишком сложно, пожалейте старика. Может быть, со временем он научится. — Спокойной ночи, дядя. Он направился в свои комнаты через внутренний дворик. В вечернем воздухе струилась тихая и ненавязчивая мелодия флейты. Цзян Чэн поежился — неужели Вэй Ин?.. Но, к счастью, музыкантом оказался Лань Сичэнь.  Высокий, стройный (демоны бы побрали этих Ланей, из какого ада они такие выбрались), он замер у источника с сяо в руках. В лунном свете он казался прекрасным и печальным призраком.  Цзян Чэн слышал, что старший Лань решил ненадолго выйти из затвора, чтобы разобраться с делами своего ордена. Безмолвно проскользнуть мимо или начать беседу обо всем и ни о чем? Цзян Чэн выбрал первый вариант. Может, будь у него настроение получше, он бы и задержался. Но усталость и головная боль давали о себе знать. Поэтому он двинулся в обход, надеясь, что Лань Сичэню тоже не захочется прерывать свои занятия музыкой.  Надежды не оправдались: Лань Сичэнь мягко окликнул его. — Вам не спится, глава ордена Цзян? Цзян Чэн мысленно выругался и шагнул из тени навстречу Лань Сичэню.  — Вроде того, — коротко бросил Цзян Чэн. Они обменялись легкими поклонами и уставились друг на друга. Глава ордена Лань выглядел неважно. Под глазами залегли тени, губы потрескались. В нем мало чего осталось от прежнего образа небожителя — он казался сломленным.  Цзян Чэн лихорадочно соображал, что подобает сказать. Ничего умного в голову не пришло, и он выпалил: — Как же я ненавижу это место. Ужасно угнетает. Не понимаю, как племянник умудряется тут спать, у меня от здешней атмосферы мороз по коже, и тошнить начинает.  — Да, я тоже. Здесь все пропитано… воспоминаниями и ложью, — Лань Сичэнь слегка нахмурился.  Думает, наверное, о подлом ублюдке Цзинь Гуанъяо, некогда царившем в Башне Золотого Карпа , — решил Цзян Цэн.  А еще в голову вдруг полезли мысли о странных слухах, которые периодически обсуждали младшие адепты его ордена. Сам Цзян Чэн никогда не интересовался подобными сплетнями, но эти его откровенно удивили: как вообще можно было додуматься до такого?.. Будто бы троих названных братьев связывала порочная, но страстная связь. Не Минцзюэ, Лань Сичэнь и Цзинь Гуанъяо.  Цзян Чэн пытался представить себе ситуацию, которая могла бы свести вместе столь непохожих людей, но ничего не мог придумать.  К тому же, Гуанъяо вызывал у него стойкое отвращение. Этот тип всегда был той еще крысой, Цзян Чэн его насквозь видел. Слащавый, приторный лицемер, готовый лизать и сапоги, и чужие задницы.  Что у него вообще могло быть общего с возвышенным и утонченным Сичэнем? Просто невозможно. Нет, отношения людей ему никогда не понять. Чужая душа похожа на пруд с темной водой: кто знает, какие демоны обитают в этом омуте.  Цзян Чэн столько раз ошибался, пытаясь трактовать чужие действия. Его категоричность и поспешность в выводах привели к ссоре с братом. Цзян Чэн не мог себя простить, он боялся даже попросить прощения — наверняка Вэй Ин его ненавидит и даже слушать не станет. Он бы точно ненавидел после всего.  — Я удивлен, что вы решили прервать вашу уединенную медитацию, — сказал Цзян Чэн, чтобы хоть как-то поддержать разговор. Светская беседа тоже не была его сильной стороной. И все же он попытался:  — С вами все в порядке, глава ордена Лань? — А с вами? Цзян Чэн усмехнулся. Лань Сичэнь смотрел на него: отстраненный, задумчивый взгляд, легкая улыбка. Он больше не казался ему небожителем — скорее очень грустным и очень красивым человеком. Живым. Настоящим.  — Все мы узнали о себе нечто новое, правда? Я решил, что уединенная медитация не поможет мне смириться с реальностью. Лучше уж я буду среди людей, буду продолжать заботиться о своем ордене. Люди приносят боль, но они же могут и исцелить. Во всяком случае, с этой мыслью я и покинул затвор.  — Ммм. «Вот ведь философ», — Цзян Чэн мысленно улыбнулся. Как же они с Вэй Ином хохотали над пафосными братьями!  И чем все закончилось. Один из нефритов стал спутником Вэй Ина на тропе самосовершенствования, а со вторым он сейчас беседует от вынужденного одиночества.  — Мы можем продолжить беседу за горячим чаем. Мои покои совсем недалеко. Составите мне компанию, глава клана Цзян? — Вы решили вот так сходу учиться доверять людям, да? — Надо же когда-то снова начинать. — Что ж, идет. Все равно не получится заснуть в этом ужасном месте.   *** С тех пор они стали пересекаться чаще. Иногда даже вместе выходили на ночную охоту, чтобы обучить подрастающее поколение обоих кланов.  Их дружба текла естественно и спокойно, как прохладный и чистый горный ручей.  Они могли беседовать или попросту молчать наедине друг с другом. Обоим было спокойно в этой тишине. Лань Сичэнь писал картины — уму непостижимо, было ли вообще хоть что-то, чего он не умел? Он мог часами медитативно выписывать пейзажи. Цзян Чэну в жизни бы не хватило терпения и концентрации на нечто столь трудоемкое. Иногда он составлял Лань Сичэню компанию, просто садился неподалеку с книгой или заметками. Он разбирал описания необычных случаев встреч с монстрами и призраками, которые ему передавали бродячие заклинатели.  А еще он постоянно отвлекался от записей и подолгу наблюдал за работой Лань Сичэня. Он не мог отвести взгляда от черт его лица, его чуть нахмуренных, сосредоточенно сведенных бровей, длинных ловких пальцев, держащих кисть. Цзян Чэн не знал, что чувствует, но это неведомое нечто его определенно завораживало. И он слишком устал, чтобы сопротивляться.  Цзян Чэн будто застыл в моменте: в тишине на берегу ручья,  наблюдая за течением воды. Он не совсем понимал, хочет ли он зайти в ручей и проверить, холодна ли вода. Может, ему стоило перешагнуть его и двинуться дальше.  В конце осени Цзян Чэн и Лань Сичэнь в сопровождении небольшой группы учеников отправились в горы на ночную охоту. Компанию им внезапно составили Цзинь Лин и Фея.  Эта местность славилась своими горячими источниками и густыми, таинственными лесами.  В один из вечеров Цзинь Лин подгадал момент, чтобы поговорить с Цзян Чэном с глазу на глаз: вид у племянника был крайне решительный.  Он налил себе и Цзян Чэну чаю и как будто между делом заявил: — Кажется,  вы с главой клана Лань немного подружились. Ребенок явно преуменьшил.  Цзян Чэн сказал бы, что они отражали друг друга — сам он пылал, а Лань Сичэнь пылал изнутри, не в силах пробиться сквозь внутренний холод. У Цзян Чэна была ярость, а у Лань Сичэня — спокойствие и уверенность нефрита. Встретившись, элементы вступали в химическую реакцию и пламя разгоралось все сильнее с каждым днем. Цзян Чэн нахмурился, потому что не мог объяснить этого Цзинь Лину.  — Дядя, — Цзинь Лин залился краской, но смело продолжил, — если вам хочется что-то сделать, сделайте это. Чтобы потом не сожалеть об… упущенных возможностях.  — Где же ты набрался такой мудрости, мой дорогой племянник? — сарказм давно стал для Цзян Чэна привычной формой защиты. Цзинь Лин надулся, но не отступил. — А ты догадайся, дядя, — парировал он. — Я, между прочим, пытаюсь тебя поддержать.  — В чем же, интересно? Ребенок промолчал. Уши его предательски покраснели. — Во всем. Просто хочу, чтобы ты был счастлив. Цзян Чэн и счастлив — понятия из разных миров. Он уже давно позабыл, как ощущалась сия концепция. Но с племянником ему повезло, вон какой заботливый вырос. Цзян Чэн притянул Цзинь Лина к себе и чмокнул в макушку. — Мудрый какой. Сразу видно, что глава клана. Цзинь Лин дернулся, отпихнул дядю и поспешил в свои покои. На лице его сияла хитрая улыбка. Мелкий паршивец был полностью доволен собой.  А Цзян Чэн распустил волосы, скинул обувь и медленно разделся, оставшись лишь в нижнем одеянии. Наверняка Лань Сичэнь уже успел заснуть в горячем источнике. Цзян Чэн обещал присоединиться к нему после ужина, но появление Цзинь Лина нарушило его планы. Или нет.  Цзян Чэн вышел из домика, поежился от вечерней прохлады. К горячим источникам вели выложенные деревом тропинки. Он выбрал одну из них и пошел к самому дальнему. Этот источник находился в глубине рощи. Среди ветвей горели фонарики, тихо журчала вода, цикады стрекотали лениво и размеренно.  Лань Сичэнь сидел на низких деревянных мостках, опустив ноги в воду. Он был в нижнем одеянии, но намокшая полупрозрачная ткань ничего не скрывала, а наоборот, очерчивала его стройную фигуру.  Лань Сичэнь заметил его и мягко улыбнулся. — Я ждал тебя, — он поднялся и шагнул навстречу, вызвав волнение на поверхности источника.  Цзян Чэн ступил в теплую воду. От нее шел легкий пар. Ноги тотчас окутало теплом. Он осторожно двинулся навстречу Лань Сичэню, боясь поскользнуться на гладких камнях, которыми было вымощено дно источника. — Иди сюда. Лань Сичэнь взял его за руку и привлек к себе. Сплел их пальцы, чуть сжал. Положил его руку себе на бедро, а другую — на талию. Цзян Чэн вцепился в мокрую ткань, не решаясь сжать посильнее, хотя очень хотелось. Лань Сичэнь чуть наклонился и коснулся его губ. Легко, невесомо.  — Позволишь? Ты такой красивый. Он не успел как следует удивиться и впасть в ужас от этой внезапной похвалы.  Лань Сичэнь языком раздвинул его губы, проникая внутрь. Цзян Чэн зажмурился и поддался.  Неловко ответил, и Лань Сичэнь углубил поцелуй, притягивая его ближе. Сам он наконец сжал его бедра,  крепче прижимая к себе.  Лань Сичэнь то замедлялся, то наращивал темп, чуть прикусывал его губы. Цзян Чэну начало казаться, что он тонет. Это было приятно и одновременно страшно, потому что он терял контроль. Совсем. От него ничего не осталось. Он сдавленно застонал, когда Лань Сичэнь стал целовать его шею, спускаясь поцелуями к ключицам. — Все хорошо? Цзян Чэн поднял на него поплывший взгляд. Было так хорошо, что он почти утратил контакт с реальностью.  Лань Сичэнь усадил его на деревянные мостки, просунул колено между его ног. Ладонь легла на внутреннюю сторону бедра, поползла выше, мягко надавливая. — Останови меня, если хочешь, — Лань Сичэнь прошептал ему на ухо. — Продолжай, что бы ты там не задумал, чертов Лань, — прошипел Цзян Чэн. — У вас грязный рот, глава клана Цзян. Мне кажется, вам не хватает манер.  — Да? Ну так возьми и научи меня. Цзян Чэн обхватил Сичэня за шею и потянул на себя, заваливаясь на спину. Его ноги предательски разъехались, и Лань Сичэнь практически упал на него.  Глаза Лань Сичэня потемнели от желания, на щеках проступил лихорадочный румянец.  — Для начала научитесь не болтать первое, что придет в голову, — Лань Сичэнь шептал ему в губы, почти касаясь их, — главе ордена нужно быть сдержанным. Лань Сичэнь держался из последних сил. Его дыхание сбилось; он чуть сдвинулся, и теперь Цзян Чэн ощущал, как его возбужденный член упирается ему в бедро.  — О, так вот она какая, ваша сдержанность, — Цзян Чэн протянул руку и коснулся его члена сквозь мокрую ткань. Слегка сжал, прошелся пальцами вверх-вниз. — Каким еще надо быть? — Добродетельным… непредвзятым… благородным, — шептал Лань Сичэнь, пока Цзян Чэн двигал рукой. Цзян Чэн ласкал его, как иногда ласкал себя — жестко и резко. Его никогда не интересовал процесс, хотелось быстрой разрядки.  Лань Сичэнь больше не мог фокусироваться на обучении главы клана Цзян манерам: он кусал губы и стонал, подаваясь навстречу. Цзян Чэн свободной рукой притянул его к себе и поцеловал: нежно, даже целомудренно — в противовес тому, что творила в тот момент его рука. Он ловил сбившееся дыхание Лань Сичэня, легко касаясь его губ языком. Лань Сичэнь продержался недолго. Его накрыло волной наслаждения, и он окончательно упал на Цзян Чэна, придавливая его к мосткам. Сичэнь тяжело дышал ему в ухо, и, кажется, даже не пытался прийти в себя. Цзян Чэн принялся осторожно гладить его по руке, как будто успокаивая.  Ему хотелось что-то сказать, но в голове вдруг стало очень пусто. Что тут скажешь? Ты такой красивый и уязвимый, когда стонешь от моих прикосновений? Я бы мог вечно целовать тебя? Я не знаю, как я смог так долго жить без этого? Жить без тебя?.. Он умел только зло шутить и саркастически усмехаться. Как он мог произнести вслух нечто подобное? Нет, он скорее умрет от искажения ци… — Кажется, я не усвоил урок, — Цзян Чэн не узнал свой голос и эти странные интонации, которые появились словно помимо его воли. — Мои преподавательские навыки никуда не годятся. Могу ли я загладить свою вину? — в тон ему отозвался Лань Сичэнь.  Вода пошла рябью. Цзян Чэн сел на край мостков так, чтобы Лань Сичэнь мог встать между его ног. Сичэнь выглядел восхитительно глупо. Взъерошенный, с искусанными губами и румянцем на щеках.  Он протянул ладонь и коснулся его губ пальцами, легонько надавил. Цзян Чэн приоткрыл губы и восхитительные пальцы Сичэня скользнули ему в рот. Такие холодные и невыносимо длинные. Сильные, изящные…  идеальные. Цзян Чэн часто не мог отвести от них взгляда, а теперь они были у него во рту. Цзян Чэн как следует облизал их, намеренно дразня и лаская языком. Наконец, восхитительные пальцы главы ордена Лань переместились на его член.  Это было… странно. Лань Сичэнь ласкал его уверенно и без стеснения, не отрывая от него взгляда. Никто никогда так не смотрел на Цзян Чэна — с восхищением, желанием и нежностью.  Он был возбужден, но желанный пик все не наступал, в глубине души ему было страшно и неловко. Он никак не мог расслабиться и отпустить себя. — А-Чэн,  — Лань Сичэнь склонился к его уху, — если тебе не по нраву, только скажи. Ты не обязан терпеть. Я хочу, чтобы тебе было хорошо, но прошу, не надо себя заставлять. Скажи мне, чего ты хочешь? Вот сейчас, на самом деле… скажи мне. Цзян Чэн накрыл его ладонь своей. — Поцелуй меня, — произнес он. И отвел его руку в сторону.  Лань Сичэнь все понял и не стал настаивать. Его ладонь теперь легла на талию Цзян Чэна, вторую же он запустил в его волосы. Они долго и нежно целовались — так непривычно для Цзян Чэна, который уже давно позабыл, что такое нежность. …Той ночью они не смогли расстаться. Они переоделись и легли спать вместе, не в силах разорвать объятия. Цзян Чэн провалился в сон и впервые за долгое время спал спокойно. А когда проснулся утром, первое, что он увидел, была теплая улыбка Лань Сичэня, которая предназначалась ему. Только ему, и никому больше.