Гиена

Безобразная в своей низменности проделка удалась безукоризненно, что не могло не приводить Фуруту в восторг. По крайней мере, это отвлекало от перманентно присутствующей на фоне боли в костях. Ему уже за 20, для него этот возраст не означал тот же жизненный период,что для человека обычного. Дальше будет больше. Уже по вечерним, окутанным голубоватыми сумерками улицам Токио он направлялся по маршруту,который до этого проделывал множество раз, сойдя с синкансэна. Люди сновали туда-сюда, стремительно проносились мимо, кто с работы, кто наоборот,направляясь в одно из увеселительных заведений, названий которых на подсвеченных неоном табличках он не трудился различать, какие мелочи. Ноги несли его сами. Шаг. Еще шаг. Дойдя до нужного ему проулка, Фурута остановился у массивной двери, на мгновение вслушиваясь, ловя острым слухом любые звуки из помещения. Не услышав ничего такого, что бы Фурута счел преградой (хотя он,и счел бы? Кто поверит?), он вкрадчиво стукнул этим причудливым, резным замком три раза, обозначая присутствие, и, не дожидаясь приглашения, ступил внутрь, снимая обувь и скидывая форменный плащ на вешалку у двери, даже не глядя. Хозяин студии уже мог бы давно запретить ему являться вот так, нарушая выверенную тишину рабочего процесса, врываясь без спроса. Ута мог бы холодно и ядовито осадить наглого, беззастенчивого юнца...Но не делал этого. Фурута...занимал его. Несмотря на свою взбалмошность, а еще будто панический, завуалированный напускным театрализмом страх остаться без внимания он был весьма цепляющим субъектом. Его интеллект, безустанная смена лиц и скорость обработки информации поражали. Так так...что же за представление припасено для его глаз на этот раз? Фурута, для начала, обошел сидящего за мольбертом масочника чуть хмурясь, силясь разглядеть набросок для еще одной зародившейся в голове мастера работы. -Работаете, Ута-сан? И, как всегда, она не будет похожа ни на одну из уже созданных даже чуточку? -Ты пришел сюда не поговорить о моем творчестве, ведь так? Чуть оскалившись и уложив подбородок на выпачканные грифелем пальцы, медленно проговорил Ута. -Тут что-то еще, и явно. Тонкие брови Нимуры поползи вверх, по-кукольному темные глаза с густыми ресницами чуть расширились, и он выставил руки в жесте непринужденной неловкости, как бы говоря: «Да да, ладно, вы меня раскусили, Ута-сан, я, признаться, поражен!», после чего привычно уселся Уте на колени. Рука масочника при этом легла на его ребра, легко прощупавшиеся под тонкой тканью белой рубашки, невесомо поглаживая, очерчивая. Он слушал Нимуру, в который раз слушал, пока тот говорил быстро, звонко, акцентрированно выговаривая отдельные слоги. -Видели бы вы его лицо в тот момент, Ута-сан...Это, ах, бесценно! Смена выражения от этой набившей оскомину отстраненности и до боли, до гнетущей, сковывающей грудь тоски по утраченной любви! Он прервался на полуслове, когда руки Уты подхватили худое тело и переместили на кресло в жилой комнатушке мастерской, держа безаппеляционно крепко. Масочник не сводил пристального, почти пожирающего взгляда с чуть изумленного лица Фуруты. Тот пытался еще что-то проговорить, удержать контроль над происходящим, но передумал. Его сухие, покрытые мелкими кровоточащими трещинками губы накрыли чужие, увлекая в поцелуй. Распахнув столь лишнюю сейчас рубашку, Ута с нажимом провел по грудной клетке, задевая чувствительные к любому касанию соски, спускаясь к точеной талии, ниже, к бедрам. Стягивая с него брюки, от предвкушения прикусил до крови клыком собственные губы. В тонкую, бледную шею с живо бьющейся жилкой так и хотелось впиться, прокусывая кожу и добираясь до гортани. Фурута дышал часто,почти надрывно. Сегодня Ута был удивительно милостив, так что удосужился нанести на подрагивающий под пальцами тугой проход смазку, и...Сразу толкнулся наполовину, вырывая громкий, тягучий стон. Фуруте хотелось царапаться, кусаться, притираться ближе. Он вскинул бедра, насаживаясь самостоятельно несмотря на сопротивление саднящих от боли мышц. Сменив положение корпуса, подтянулся и впился в плечи Уты короткими ногтями до лиловых отметин. Ута лишь зашипел, приподнимая его и насаживая жестче, глубже. Оба любили это именно так. Стоило всему закончиться, стоило им омыться в душе, преодолевая приятное утомление в конечностях, Фурута улегся обнаженным в кресло и свернулся компактно, поджимая ноги. Он уснул прежде, чем Ута накрыл его пропахшим ароматом восточных ароматических эссенций пледом, уснул, в кои то веки, без тревожных вздрагиваний и кошмаров. Собираясь сделать кофе, вернуться за работу и продолжить ее до глухой ночи, масочник задержал на нем взгляд еще на секунду. Он не любил Фуруту, как любят без остатка другого человека, и он знал это. Но при мысли о его потенциально скором уходе из жизни в груди что-то сжималось мерзко и больно, как не закрывайся за слившейся с сердцем до предела маской бесчувственности.