Ложная невеста.

      Предрассветный сумрак цеплялся за камни замка ледяными пальцами. Эреб вошел в кладовку без стука, как тень, материализовавшаяся из серой мглы. Воздух здесь стоял спертый, с примесью сладковато-гнилостного запаха старой крови и пота – дыхание боли Каи.       Юноша лежал без движения, лицо восково-бледное под смазанными грязью и следами слез. Дыхание – неглубокое, хрипловатое. Жив. Эреб бесшумным шагом приблизился. Его сине-черные глаза, холодные и неотрывные, скользнули по забинтованной ладони, неестественному изгибу ноги под грубой холстиной шины. Ни тени сострадания, только аналитическая оценка состояния образца.       Он взял руку Каи. Кожа была липкой от испарины, прохладной. Без церемоний, с хирургической точностью, Эреб нашел вену у локтя. Стальная игла, толстая и холодная, вонзилась в плоть. Даже в наркотическом забытьи Каи поёжился, слабый стон вырвался из его сжатых губ. Эреб не обратил внимания. Его взгляд приковался к темной струйке, заполнявшей стеклянную пробирку. И тогда... на миг, в месте прокола, мерцание. Тусклое, едва уловимое, но золотое. Как отблеск давно утраченного солнца. Каи резко дернул головой, губы беззвучно сложились в знакомое имя: «Эре...» – шепот замер, не оконченный. Дракон стиснул пробирку так, что стекло чуть не треснуло. Лицо осталось каменным, но в глазах, сине-черных безднах, что-то дрогнуло – вспышка древней боли, мгновенно подавленная ледяным раздражением. Галлюцинация. Или... побочный эффект зелья.       Он выдернул иглу, прижал к ранке грубый лоскут (забота о чистоте образца, не более), и бесшумно растворился, унося драгоценную, мерцающую кровь.       Лаборатория встретила его знакомым коктейлем запахов: пыль веков, горечь иссохших кореньев мандрагоры, металлический привкус крови и подспудная сладость тления. Эреб поставил пробирку на стол, покрытый пятнами неведомого происхождения. Тусклое золотое свечение пульсировало внутри темной жидкости, словно живое.       Он работал молча, с жестокой эффективностью алхимика. Капли крови Каи капали в колбы с мутными реактивами. Одни шипели, выпуская едкий дым, пахнущий озоном и горелым волосом. Другие – на миг вспыхивали тем же тускло-золотым светом, затухая с булькающим вздохом. Эреб растирал кровь в ступке с порошком из синего кристалла – артефакта, хранившегося здесь с незапамятных времен. Искры – золотые и синие – заплясали на мгновение, оставив после себя запах... хвои и дикого меда. Ее запах. Он отшвырнул ступку так, что та звонко ударилась о стену. По лаборатории поползли трещины.       Руки его дрожали. Не от слабости – от ярости. Ярости на себя, на этот абсурд, на полукровку, в жилах которого текла эта магия. Эльфийская. Чистая, сильная, несмотря на человеческую примесь. Как? Полукровки – пустышки, жалкие подобия! Его кулак сжался. Значит, мать... чистокровка? Но почему тогда он... как она? Вопросы, как осы, жалили мозг. Золотое свечение крови в пробирке казалось ему насмешкой. Напоминанием о том, что он потерял. О том, чего не могло быть. Призрак. Обман чувств. Или... новый вид пытки?       Первый луч рассвета, бледный и холодный, как нож, вонзился сквозь зарешеченное окно, упав на стол. Эреб резко отвернулся от пробирки, от этого мерцающего напоминания.       Выйдя из лаборатории Эреб направился в цех.       Цех встретил его знакомым, тошнотворным дыханием – медью крови, сыростью камня и едкой химией консервантов. Запах смерти и ремесла. Эреб, не глядя на застывшие пятна на полу (одно из них – вчерашняя желчь Каи), взвалил две тяжеленные бочки с аккуратно упакованной «премиум говядиной» на плечи. Вес был ничто для его драконьей силы, но ритуал был важен. Часть маски.       Во дворе, вырубленном в скале, ждала телега. Камни под сапогами скрипели. Он загрузил бочки, движения отточенные, экономичные. Потом направился в конюшню – каменную нишу, пахнущую навозом, сеном и животным потом. Конь, массивный мерин, фыркнул при его появлении. Эреб набросил на него сбрую, действия быстрые, уверенные. Ни слова ласки, лишь функциональная точность. Привязал к телеге. Со стороны – просто крепкий, немного угрюмый возница, купец, везущий свой товар на рынок. Никто не видел ледяной пустоты в сине-черных глазах под капюшоном плаща.       Спуск по горной тропе занял время. Солнце, поднявшееся выше, не принесло тепла – лишь высветило серость скал и вечные снега на вершинах. У подножия, у городских ворот, уже толпились. «Агис! Агис приехал!»       Ларек «Мясная лавка» был неказист. Простая вывеска, прилавок, затертый до блеска руками. Эреб – Агис – принялся раскладывать товар. Тяжелые, плотно завернутые в грубую бумагу свертки. «Говядина». Жители окружили его.       — Опаздываете сегодня, Агис! Уж думали, горные духи вас унесли! — просипел старик, первый в очереди, его глаза жадничающе скользили по мясу.       — Духи? — Голос Агиса был теплым, с легкой хрипотцой добродушного трудяги. На губах играла привычная, отрепетированная полуулыбка. — Да не, отец, дорога нынче скользкая была. Для вас, для людей стараюсь, не подведу! — Ложь лилась гладко, как масло. Внутри же клокотало лишь одно: «Очередные букашки. Очередной фарс. Скоро конец этому цирку.» Его пальцы, сильные и ловкие, перебирали свертки, выдавая покупателям. В сине-черных глазах, мелькавших из-под капюшона, не было ни тепла, ни доброты – лишь пустота или легкая, пресыщенная скука. Жрите. Жрите плоть себе подобных.       — Для королевского пира! — важно объявил стражник в ливрее, забирая самый крупный сверток. — Его Величество будет доволен! Агис кивнул, улыбка стала чуть шире, чуть фальшивее. Мысль о Камне Луны, о плане полукровки, вызвала у него лишь скупую искру циничного интереса посреди вечной скуки.       К вечеру телега опустела. Монеты звенели в кошеле. Агис собрал остатки упаковки – клочья грубой бумаги, пахнущие теперь не только мясом, но и людской жадностью, – и тронул коня в обратный путь. Никто не видел, куда он скрылся в сгущающихся горных сумерках. Никто не знал, что Агис – лишь чешуя, наброшенная на древнего Ужаса.       Замок. Конь был распряжен, накормлен. Плащ сброшен в угол. Эреб прошел мимо кладовки. Сквозь щель в двери – Каи спал. Но сон был беспокойным. Тело юноши дергалось в конвульсиях, на лбу выступил ледяной пот. Губы шевелились, выплескивая обрывки слов то на человеческом, то на гортанном эльфийском: «Темница... Кольцо... Не тронь его!.. Эреб...» Стон, вырвавшийся из груди, был высоким, отчаянным – женским. Холстина на ноге пропиталась темным пятном свежей крови. Эреб замер на пороге. В его глазах вспыхнуло что-то острое, болезненное – не гнев, а почти... узнавание. Он резко захлопнул дверь, как бы отрезая этот звук.       Он вернулся быстро. В руках – чистая (относительно) тряпица, глиняный кувшин с мутной жидкостью и склянка с жидкостью цвета лунного света – обезболивающее? целебный настой? Эреб опустился на корточки рядом со свертком мешковины. Движения были резкими, безжалостными. Он сорвал старые, прилипшие к ранам повязки. Каи застонал глубже, но не проснулся – зелье крепко держало. Эреб промыл рваную рану на ладони из кувшина. Жидкость вспенилась розоватой пеной. Он втер в рану густую, дурно пахнущую пасту – жестоко, без сантиментов. Каи забился, лицо исказила гримаса боли. Эреб туго перебинтовал ладонь грубой тканью, снова вызывая стон. Потом – нога. Проверка шины. Грубое ощупывание перелома. Новый, сдавленный крик сквозь сон. Эреб разжал челюсти Каи и влил содержимое склянки с лунной жидкостью ему в глотку. Каи подавился, судорожно сглотнул. Дыхание на миг участилось, потом стало глубже, ровнее. Боль притупилась.       Эреб встал. Он смотрел на Каи, на его бледное, искаженное во сне страданием лицо, на повязки. Его собственное лицо было каменной маской. Но в сине-черных глазах бушевала буря: отвращение к слабости, циничный расчет «Жив. Пригодится. Нога срастется криво – не убежит», и – главное – всепоглощающий, мучительный вопрос. «Кто ты? Чей голос воруешь во сне? Чья магия мерцает в твоей крови?»       Он резко развернулся и вышел, оставив Каи в душном мраке, пропитанном болью и запахами лекарств и крови.       Конец коридора. Массивная дубовая дверь на балкон. Эреб толкнул ее плечом. Ночной ветер, холодный и резкий, как удар кнута, ворвался в коридор, рванул навстречу. Он вышел, впившись пальцами в каменные перила. Гранит под его хваткой затрещал, крошился. Горные вершины чернели на фоне звездного, бездушного неба. Внизу, в пропасти мрака, терялся город – муравейник, который он презирал.       Из его груди вырвался не вздох, а низкий, сдавленный звук – нечеловеческий рык, запертый в человеческом горле и оттого еще более страшный. Ветер рвал его каштановые волосы, выбившиеся из косы, хлестал по лицу. В сине-черных глазах, отражавших холодные звезды, не было вопроса «Кто ты?». Там горел иной, более страшный вопрос, обращенный к самому себе, к судьбе, к мерцающей вниху искорке города, где пировали с его «говядиной»: «Что мне с тобой делать, полукровка?»