За туманом

Хоранги почти не чувствовал ног. Часа четыре на своем плече его тащил Кениг. Время от времени он тащил его на спине. Он бы тащил и дальше но Хоранги был против. Каждый шаг отдавался болью, но настоящая боль была не в теле. Она жгла внутри. Он знал, что умирает. Знал, что заражение пошло, кровь в ноге пульсировала, будто под кожей ползали иглы. С каждым вдохом темнело в глазах, и всё, что он слышал — это дыхание Кёнига и отдалённые звуки леса. А ещё они. В траве. В зарослях. Между деревьями. Глаза. Мерцающие. Ждущие. Они будто чуяли слабость. Чуяли, что Хоранги не дойдёт. И ждали, когда его бросят. Он чувствовал, как замедляет шаг, как становится обузой, как Кёниг тащит его из последних сил. А ведь это он должен был прикрывать его спину. А не быть куском мяса на плече. “Сука… как же стыдно. Командир… я тяну тебя на дно.” Он хотел застрелиться. Хотел, чтобы всё закончилось здесь — быстро, по-человечески, как они договаривались. Но рука дрожала. Пистолет в кобуре казался неподъёмным. А ещё… Он не мог оставить Кёнига одного. Потому что никто не поймёт его так, как Хоранги. Никто не скажет ему в лицо, когда тот творит херню. Никто не вцепится в него, чтобы вытащить из безумия. Никто не обнимет его при очередной панической атаки Никто не будет с ним говорить о клубнике Никто не будет выходить с ним на ночную пробежку чтоб расслабиться Никто не погладит его по голове пока он будет плакать из за неудачных миссий Никто не будет называть его старшим братом по оружию. Кто будет его маленькой копией после смерти Хоранги? “Ему нужен я. А я подыхаю.” Он слышал каждый шаг Кёнига. Чувствовал его руку на своей талии. И даже сквозь глухую боль понимал: тот не бросит. Никогда. А Кёниг… Кёниг шёл, сжав зубы так, что челюсть ныла. Плевать на тварей в лесу. Плевать на выстрелы. Плевать на всё. Он чувствовал, как тяжелеет тело Хоранги, как тот почти не держится на ногах. Как тихо захлёбывается от боли, пытаясь скрыть это. И Кёниг боялся. По-настоящему. Не за себя. За него. За Хоранги. “Держись, тигр… держись, прошу… я без тебя не смогу .” Он не позволял себе думать о смерти. Не позволял представить, что оставит его здесь. Не позволял признать, что уже чувствует, как сквозь ладонь проступает холод друга, он знал. Знал, что конец близко. Что домики впереди слишком далеко. Что ночь уже почти здесь. Что твари следят. И плевать. Он дотащит. Пока сам не ляжет. Каждый шаг — как выстрел по нервам. Каждая секунда — как нож по сердцу. И в голове только одна мысль: “Просто не отпускай его. Не дай уйти.” Закат заливал небо ржаво-кровавыми красками. Лес полыхал отблесками света, будто всё вокруг догнивало в последние минуты перед ночью. Хоранги пошатнулся, едва не рухнув, схватился за кору дерева. — С-стой… я… я не могу больше… — голос дрожал, как и его пальцы. Пульс в висках бил так, что казалось, голова вот-вот расколется. Тело ломало, каждое движение — как раздирание живьём. Усталость обняла его, сдавила, прижала к земле. Мысли… тёмные, злые, обречённые. Кёниг резко обернулся. Глаза за маской полыхнули. — Встать. Двигай. Это приказ. — грубо, резко, будто злость могла спасти. Хоранги покачал головой. — Всё будет хорошо… Кёниг… — он сглотнул, дыхание сбилось. — Тебе нужно… вывести их… ты справишься… маяк… доберитесь… Он говорил, и с каждым словом лицо Кёнига становилось жёстче, губы сжались в тонкую линию. — Ты бы уже дошёл без меня… я торможу тебя… — Не смей. — прорычал Кёниг. И тишина. Только листья шепчут. И это жуткое чувство — что кто-то стоит в траве. Хоранги поднял мутные глаза, смотрел на него сквозь стекающий по виску пот и грязь. — Не вини Бриз… будь с ней помягче… — улыбнулся сквозь боль.— Она просто… ребёнок. И в этот момент, из ниоткуда, как тень от деревьев — мертвец влетел в Кёнига, сбивая его с ног. Гоуст только обернулся. Бриз задохнулась от крика. Хоранги вскинул пистолет. Последние патроны. Выстрел. Один. Второй. Монстр захрипел. Хоранги опустил взгляд на пистолет. Понял. Конец. Нога гноилась. Ткань уже была мокрой и вонючей. Он посмотрел на закатное небо. Оно было каким-то болезненно красивым. И вдруг слёзы сами побежали по грязным щекам. Он улыбался сквозь них. Хоранги улыбался посмотрел на Кенига, который плакал? Кениг хотел его уговорить, сказать что они выберутся вместе, он только решил подойти как Хоранги поставил пистолет к виску прошептал: — Прости. Щелчок. пусто. Он видел как глаза Кенига в ужасе раскрылись. Как он тут же оказался над ним. — Нет… нет… — простонал он. Щелчок. Щелчок. Щелчок. - Кениг прошу! Хоранги задрожал всем телом, рука с пистолетом дрожала как у ребёнка. Кёниг выхватил пистолет, бросил его в сторону — тот с глухим стуком ударился о дерево. Он упал на колени рядом, руки сами тянулись к Хоранги — будто нужно было убедиться, что он ещё тут. Тёплый. Живой. — Не смей… — прошептал он хрипло, голос дрожал. — Ты не имеешь права вот так… Он схватил Хоранги за лицо, ладонями сжал его щёки, заставляя смотреть в глаза. — Посмотри на меня. Посмотри, сука. Я здесь. Я с тобой. — дыхание срывалось, как у раненого зверя. — Ты не смеешь… не смеешь уходить без меня. Хоранги плакал. Он пытался что-то сказать, но губы дрожали, и слова тонули в рыданиях. — Я не оставлю тебя… слышишь? — Кёниг уткнулся лбом в его лоб, как делал это раньше, в самых страшных ночах. — Если ты умрёшь — я всё сожгу к чертям! Всех. Этот лес. Этих тварей. Этот проклятый мир. Я сам без тебя умру! Он закрыл глаза, прижал Хоранги к себе. Обнял крепко, как будто мог удержать его на грани одной только силой рук. — Ты не помеха, не тормозишь, слышишь меня?.. Ты мой брат. Мой тигр. Мой… — его голос сорвался, как сломанная струна. — …мой человек. Единственный, кто знает, кто я. Пауза. Тяжёлая. Слишком тяжёлая. — Я не хочу чтоб ты умер… Хоранги затрясся, плечи вздрагивали в беззвучных рыданиях. Он вырвался из объятий Кёнига и ударил кулаками по его груди. — Зачем?! Зачем ты мешаешь мне?! — закричал он сорванным голосом, будто горло разрывалось вместе со словами. — Я торможу тебя! Ты сдохнешь из-за меня, идиот! Он снова ударил — слабо, но яростно. Кёниг не отстранился. — Я мясо, слышишь?! Гниющее, чёртов кусок мяса! Они чуяли это, ты сам это видел! Я не выживу, Кёниг! Я только тяну тебя на дно! Он уже почти захлёбывался — в рыданиях, в боли, в унижении. — Ты должен был оставить меня там, должен был! Мы же договаривались! — он снова попытался подняться, но ноги подкосились. — Я не герой, понял?! Не твой брат по оружию, не “тигр”! Я ошибка! Я обуза! Он вырвался с объятий Кенига. — Пожалуйста… дайте мне… дайте… Он упал на колени, вжимаясь в землю. Гоуст отвернулся, прикрывая глаза рукой. Бриз всхлипывала, не в силах смотреть. Никто бы не посмел. Кениг сидел не веря что это происходит с его тигренком, которого он вечно защищал. — Ты… ты обещал… — Хоранги сорвался на крик. — Обещал, сука! Обещал пристрелить, если так будет! Ты должен был… должен! Ты обещал мне Кениг… А Кёниг сидел на земле. Лицо его было отстраненым, но руки дрожали. Он не мог. Не мог сделать этого. Кениг поднес Хоранги к себе, устроил между ног и гладил по голове, как ребенка. Он знал что тому больно, что ничего не может сделать. Сердце сжималось. Хоранги тихо плакал у него на руках, всхлипывая. И ночь подбиралась. А лес смотрел. И ждал. Когда они сдадутся. Хоранги дернулся. Резко, судорожно, как будто в него вцепилось что-то изнутри. Глаза закатились, изо рта сорвался сиплый стон. — Чёрт… — Гоуст шагнул ближе. Бриз уже дрожала, лицо залито слезами. — У него… у него заражение… кровь… — проговорила она сквозь всхлипы. Кёниг зажал кулаки так, что хрустнули суставы. — НЕТ… — хрипло, будто пытаясь запретить реальности происходить. Он схватил его лицо обеими ладонями. Его глаза… голубые, полные ужаса. Настоящего. — Держись… держись… прошу— он прижался лбом к его лбу, ощущая, как кожа друга леденеет. Слёзы жгли глаза Кёнига. Он не мог остановить их. Даже долбанной аптечки нет! Хоранги слабо закашлял, кровь из уголка губы. И улыбнулся. Та, самая — полубезумная, тёплая, родная. — Тряпка… — прошептал он так устало, будто каждое слово было последним. У Кёнига что-то внутри сломалось. Хрустнуло, как треснувшее стекло. Гоуст стоял, отвернувшись. По щеке его текла одинокая слеза. Бриз прикрыла рот рукой, захлёбываясь от плача. — Прости… прости, что не защитил… — Кёниг прошептал, пальцами цепляясь за лицо Хоранги. А Хоранги шепнул что-то. Может, “я бы всё равно пошёл за тобой”. Может, “иди дальше”. Слова затерялись в хрипах и крови. И тогда… Кёниг сжал пистолет. Поднёс ствол к его виску. — Люблю тебя, - губы дрожали- тигренок… — одними губами. Кивок Хоранги, ладонь сжала ладонь Кенига так сильно что костяшки побелели, он не хотел умирать… но должен был. И выстрел. Громкий, короткий. Без права на промах. Голова Хоранги безжизненно обмякла на его плече. Но на губах всё ещё оставалась та самая слабая, почти мальчишеская ухмылка. Крик Кёнига прорвал лесную тишину. Он стиснул его тело в объятиях, прижав к себе, не веря. Не принимая. Он сделал… он сам убил его. Он не верил своим глазам, замеревшое лицо Хоранги смотрело на него, он не дышал, глаза пустые… грустные… Кениг закрыл их, теперь он просто спит. А потом он поднялся. Ему хотелось кричать. Глаза — пустые. Лицо в слезах. Дыхание сбитое, звериное. Бриз подбежала. — Прости… прости… я… это всё я… я не хотела… — задыхалась она в истерике. Кёниг медленно повернулся. И прежде чем Гоуст успел хоть что-то сказать, он со всей силы ударил её по щеке. Резко, со свистом. — Это НА ТВОЕЙ СО-ВЕ-СТИ, мразь. Запомни это, запомни что ты ошибка! Навсегда. Она упала на землю, всхлипывая. Гоуст прикрыл глаза. Понимал. Кёниг же стоял, тяжело дыша. Он мог обвинить бриз, мог найти сотни причин извне — но внутри он знал, кого он винил на самом деле. В его взгляде не осталось ни человека, ни воина. Только боль. Только ярость. И обещание выжить ради того, чтобы это закончить. А маленький красный огонек камеры внимательно следил за ними.