Воздушные замки и земные обещания

      Солнце неспешно уходило за горизонт, оставляя небо пустым и бледным. Чонгук сидел в машине, не глядя в окно. Оно теперь не имело смысла.       Ещё несколько месяцев назад он проснулся от боли, которая с каждым днём становилась всё настойчивее, пока однажды не затихла, оставив место темноте. Она подкралась хитро, незаметно, будто бы кто-то слишком медленно гасил свет в комнате, постепенно оставляя его в пустоте, наедине с собой.       Он знал, как раньше выглядели закаты, хотя память уже стирала краски. Помнил, как качались ветки деревьев на фоне оранжевого неба, как мерцали звёзды в летние вечера, как менялись оттенки полей, когда солнце клонилось к западу. Сейчас же такие воспоминания стали совсем чужими и далёкими, как игра воображения при чьих-то рассказах.       Друзья пытались говорить о надежде. Убеждали, что истинная красота скрыта не во внешнем мире, а внутри человека, в его мыслях и в сердце. Он слушал их, иногда даже улыбался, лишь бы не огорчать, да вот в глубине души знал: утраченного не вернёшь.       Он ведь потерял не только зрение.       Он потерял каркас будущего, на котором держалась его жизнь.       Родители сидели впереди. За два часа в дороге никто из них ни обмолвился ни словом. Когда-то их голоса звучали беспрерывно, и они говорили о мелочах, о магазинах, вспоминали юность. Теперь же, куда бы они не поехали, всегда был только шум мотора, только дорога и общее молчание, приютившее печаль       За стеклом проплывали деревья, фонари и дома. Мир вокруг мог исчезнуть вовсе, а Чонгук и не заметил бы. Снова и снова в нём поднимался только один вопрос, который не оставлял его с того момента, как тьма вытеснила свет: почему именно он? Почему его жизнь свернула в тупик?       Ответа никогда не было. Боль уходила глубже – туда, где её не видно никому. Туда, где человек остаётся навсегда один.       Мотор затих.       — Мы приехали, — сказала мать.       Чонгук, ничего не отвечая, коснулся дверной обивки, нащупывая ручку.       — Я должна спросить ещё раз: ты уверен? — голос её стал ближе. Возможно, она повернулась к нему.       — Уверен.       Раздался щелчок, отец прошёл сбоку, и тот час заскрипела дверь:       — Давай, помогу выйти, — сказал он, касаясь локтя Чонгука.       Мать всхлипнула, сдерживая себя, и Чонгук нащупал её плечо:       — Не плачь. Мне легче, когда ты не плачешь. В городе мне не справиться, ты же знаешь, а здесь будет лучше. Люсия позаботится обо мне. Не понимаю, почему ты так переживаешь?       Мать вздохнула, возможно, отвела голову в сторону. Зная, что сын не видит, она всё равно старалась спрятать заплаканное лицо.       — Дело не в Люсии, милый. Просто… ей ведь отпущено не так много времени. Что ты будешь делать, если её не станет?       — Перестань, ей ещё жить и жить!       Отец повесил на его плечи рюкзак, затем в ладонь вложили сложенную трость. Чонгук расправил плечи, сделал пробный шаг, выводя трость вперёд. Приятный ветер с ароматом свежей травы коснулся лица.       — Карлос? — донёсся голос Люсии. Звучал он так же, как Чонгук его и запомнил – осевший от возраста, но удивительно родной, обнимающий душу.       — Извини, мы спешим, — ответил за спиной отец. — Нет времени на разговоры, приедем позже.       Раздались шаги, затем хлопок дверцы, убывающий шум двигателя, шорох шин.       Люсия подошла практически бесшумно, об этом рассказали только камушки, летящие в сторону Чонгука.       — Ну, вот и ты, — сказала она. — Пойдём, я помогу дойти до дома.       — Они всё ещё сердятся на тебя?       — Обиды… они ведь как сорняки. Только научившись прощать, мы можем позволить душе расцвести. Моя цветёт.        — В любом случае, даже если родители недовольны, – я уже здесь. И, честно говоря, очень этому рад. Жаль только, что при таких обстоятельствах. Ты что-то печёшь?       — Ага, пирог к твоему приезду.       — Я чувствую его запах, — он позволил себе улыбку. — Есть и плюсы. Моё обоняние стало острее. Ты, кстати, пахнешь приятно.       Люсия засмеялась:       — Чем же?       — Весенними цветами и дождём.       Она сжала крепче его руку, и положила голову на его плечо:       — Как приятно слышать. Вот значит, какой он – запах благородной старости.       — Ты ещё не старая! В восемьдесят жизнь только начинается.       — Ах, если бы, — раздался скрип петель. Дверь открылась. — Осторожно. Два шага и порог.       Чонгук, постукивая тростью, ступил внутрь. Раздался щелчок выключателя, шорох скатерти; Шевельнулся воздух, когда бабушка прошла мимо. Чонгук остановился в прихожей, снимая рюкзак с плеч. Лямка цеплялась за воротник, но он не замечал, вслушиваясь в поскрипывание ножек стульев. Наверное, бабушка двигала их, освобождая место у стола. Зазвенела посуда. Люсия раскладывала тарелки.       — Если память меня не подводит… — Три удара тростью в пол и он немного сместился вправо. — Ага, вот и оно! Кресло-качалка! Интерьер не меняла?       — А зачем?       Чонгук прислушивался. Стрекотали поздние птицы. Откуда-то слева, значит, окно там. Так легче ориентироваться.       — Давай, подведу тебя к столу.       — Не стоит, — спешно заявил Чонгук. Левая рука поднялась вперёд, ладонь раскрылась: — Я хочу сам. Мне надо самому. Я должен учиться. Сколько шагов?       — Где-то восемь до стола. Вокруг четыре стула.       Чонгук сбросил обувь, и под ногами привычно захрустела доска. Шелохнулась штора – сквозняк. Заработал холодильник. Рука, слегка вытянутая вперёд, касалась воздуха – ещё пусто. Трость стучала по полу – доска гладкая, без порогов. На восьмом шаге рука коснулась деревянной поверхности. Стол. Ладонь прошлась вдоль, нащупывая угол. На уровне локтя оказался стул.       Пение птиц стало громче. Да, здесь окно. Где-то совсем рядом.       Вновь зазвучала посуда. Зашипела вода в чайнике, ещё одна тарелка ударилась о стол. Звякнула ложка. Потянулся горьковатый запах кофе, где-то совсем рядом на стол опустился поднос – скрипнувшая дощечка подсказала. Пахло сладко.       Чонгук нащупал края тарелки, коснулся выпечки:       — Будто и не уезжал. Всё, как в детстве. Сейчас бы утро, и мне бежать к тебе со двора, лишь бы стащить кусочек, пока ты хлопочешь у плиты!       Люсия печально вздохнула, присаживаясь напротив.       — К сожалению, время летит слишком быстро. Я рада, что ты приехал. Почему не приезжал раньше?       — Родители не пускали. Они… кажется, обижены. Почему?       — Из-за карт, наверное, — она подвинула тарелки ближе. — Ты кушай, кушай. Разговоры оставь на потом.       — А который уже час?       — Почти восемь. На первое время я подготовила тебе кое-что из вещей отца – новые, чистые.       — Мне хватит того, что в рюкзаке, спасибо. Спальня?..       — Шесть шагов от стола, поворот направо, ещё три шага – будет дверь. Ванная напротив.       Сложно передать ощущение, когда ты сидишь в доме, который вроде бы помнишь, но не можешь больше увидеть.       Рука Чонгука коснулась столешницы. Там, где всегда стояла сахарница, можно было нащупать лёгкую вмятину. Печально, что теперь так существовал весь мир – в пятнах воспоминаний, в запахах и в касаниях. Парадокс в том, что Чонгук никогда не боялся темноты, даже когда она заменила солнце. Он боялся пустоты.       Раньше за окнами были деревья, дорога, сарай в саду. А теперь их нет. Есть только ветер, который шевелит воздух с той стороны, где были яблони. Простые вещи, такие, как есть, пить и дышать, превратились в науку. Отныне даже они требовали предельного внимания и осторожности.       «Здесь безопасно. Хотя бы никто не спрашивает, как я себя чувствую.» — думал Чонгук.       А чувствовал он себя припаршиво.       От начинки пирога слиплись пальцы. Чонгук с удовольствием их облизал. Маленький кусочек яблока прилип к губе.       Он думал. Очень много думал. Впрочем, что ему ещё оставалось?       Жизнь в городе стала невозможной. Толпы людей – это сплошной шум, а шум – опасность. Любой выход из дома превращался в риск, потому что обязательно кто-то заденет плечом, кто-то закроет выход перед носом, а кто-то промолчит там, где должен был предупредить. Каждая попытка выйти на улицу требовала доверия к чужим людям. Доверия, которого у Чонгука не было.       Конечно же, он мог бы остаться там, в городе, в учебном центре для слепых. Но он не хотел жить в изоляции среди таких же. Он хотел просто жить.       — Ба, спасибо — сказал он. — Очень вкусно.       Ладонь нашла край стола, ноги изменили направление. Левая рука скользнула вдоль стены, а трость в правой подсказывала о небольших неровностях старых досок в глубине дома, которых не было у входа.       Несомненно, он выучит дом заново. Немного позже.       Шесть шагов – поворот направо – ещё три шага – дверь.       Стены подскажут путь. Больше не страшно. Не тогда, когда ты под крылом тьмы.       

***

      О наступлении утра сообщили птицы, шум за окном и разгорячённое солнце. Некоторое время Чонгук позволял себе безмолвно лежать, надеясь ещё ненадолго вернуться ко сну, как вдруг услышал голоса, доносившиеся из кухни. Вскоре они стали вполне различимыми и выдали предмет обсуждения:       — …и к чему ему эта Канада? — возмутился мужской голос.       Хосок. Чонгук узнал его сразу. — Раскинь ещё раз. Может, карты покажут что-то другое. Не верю я, что он вот так всё бросит! Ну ради чего, ну вот скажи мне?       — Жрица закрывает будущее. Чего ты хочешь от меня?! Что принесёт Колесо Фортуны – то и сбудется. Остального знать не положено. Нет смысла повторять один и тот же вопрос, карты запутаем!       Босые ступни опустились на прохладный пол. Чонгук отыскал стену и двинулся на голоса. Дом был знаком до малейших деталей.       — Хосок? — негромко окликнул он, приблизившись к кухне.       Разговор немедленно стих.       В памяти пробудились летние дни, которые когда-то они вместе проводили во дворе Люсии. Беззаботное детство, смешки, наивные мечты о взрослом будущем, в котором они будут неразлучны. Всё оборвалось, когда родители Чонгука увезли его, и связь, некогда прочная, со временем полностью утратилась.       Неприятный звук отодвигающегося стула вернул в настоящее. Хосок намеревался уйти:       — Спасибо, Люсия, мне пора, — произнёс он подчёркнуто громко, давая понять, что не желает оставаться дольше.       — Нет, подожди! — воскликнул Чонгук и, двигаясь на звук, неуклюже натолкнулся на угол стола, а следом ещё и на стул. Потеряв равновесие, он упал, больно ударившись бедром.       Оба – и Люсия, и Хосок, – одновременно бросились к нему.       — Ты в порядке? — спросила бабушка.       — В полном, — ответил он, отыскивая стул, чтобы сесть. Несмотря на дрожь в ногах, он всё же поднялся без посторонней помощи и, усевшись за стол, спрятал лицо в ладонях.       Он устал. Устал постоянно спотыкаться, устал бороться с собственной немощностью. Устал учиться жить заново.       — Я… — Люсия замялась. Судя по тому, как колыхался воздух, она, возможно, размахивала руками, пытаясь найти какой-то определённый жест, а, быть может, указывала на двери: — Я не могу придумать хорошей отговорки, поэтому скажу, что мне нужно в магазин.       Похлопав Чонгука по плечу, она поспешно ретировалась.              — У тебя футболка вывернута наизнанку, — заговорил Хосок, как только они остались вдвоём.       — Возможно.       — Не хочешь ничего мне сказать?       — А есть смысл? Ты ведь не хочешь меня слушать.       — И тем не менее, я здесь. Почему ты пропал? Почему не написал, не приехал?       — Родители не пускали. Твой номер потерялся вместе со старым телефоном.       — Никто не отменял соцсети.       — Почему же ты сам меня не искал?       — Во-первых, ты задел мою гордость. Во-вторых… я не нашёл тебя ни в одной.       — Значит, искал? — он невольно улыбнулся.       — Искал.       — Признаюсь, приятно слышать. Но я не пользуюсь социальными сетями. Вообще никакими.       — Все ими пользуются! Не верю, что тебя нет абсолютно нигде!       — Придётся поверить. У меня на такие вещи нет ни желания, ни сил.       Хосок вздохнул. Было слышно, что он снова опустился на стул. Долго молчал. Прошло около двух минут, прежде чем он, уже без прежнего укора, произнёс:       — Я, знаешь ли, очень скучал. И рад тебя видеть.       — И я скучал. Услышал твой голос, и сон как рукой сняло.       Воцарилась ещё одна пауза.       — К слову, ты изменился. В лучшую сторону. Возможно, пройди ты мимо меня на улице, я бы и не узнал.       — О, — нарочито недовольно протянул Чонгук, — а втираешь, что мы лучшие друзья! Выходит, теперь и я могу на тебя обидеться?       — У меня есть уважительная причина! Я не видел тебя много лет! Подожди… — Чонгук уловил его волнение в голосе. Он бы хотел понять, что происходит сейчас, но слышал только, как отодвигается стул, чувствовал, что над его лицом склонились. — Ты… Куда ты… — он запнулся. — Ты смотришь как… твою мать, Чонгук… ты видишь меня?!       Лицо его не изменилось. Он не расстроился, не загрустил. Скорее, его позабавила ситуация, потому он широко улыбнулся:       — Моргать могу, но ничего не вижу. Я просто смотрю в твою сторону, ориентируюсь по голосу. К сожалению, я полностью ослеп пару месяцев назад.       — Жесть… прости, не сразу понял. Думал… Ты так уверенно двигаешься!       — Знаю дом. Запомнил расстояния, повороты, расположения мебели. Если бы стулья ещё не сдвигали – было бы замечательно.       — Как это произошло?! — шёпотом спросил Хосок, как будто повысь он голос и случится что-то страшное, неизбежное. — Ты никогда не жаловался на зрение!       — После выпуска начались сильные головные боли. Считал, что виной всему усталость. Когда разрешил себе отдыхать, то стало легче и подзабил. А потом появилось маленькое пятнышко, заслоняющее поле зрения. Списал всё на пыль или соринку. Понял, что надо к врачу, когда пятно стало расширяться. Записался на приём. На следующее утро проснулся в темноте. До сих пор помню, каким потерянным себя чувствовал, когда сидел на краю кровати и безуспешно пытался открыть глаза, думая, что сплю.       — Господи… А что сказал врач?       — Дистрофия сетчатки на фоне гипертонии. Операция возможна, но крайне дорогостоящая и гарантий почти нет. Остаётся только призрачная надежда, но время играет против меня.       На комнату обрушилась тяжёлая тишина.       — Поэтому ты оставил столицу? — осторожно спросил Хосок.       — Да. Маленький город безопаснее. Я не испытываю страха перед улицей, не беспокоюсь, что со мной начнут таскаться из жалости. Там, дома, я не мог свободно передвигаться без сопровождения, а здесь пространства больше. Увы, я пока не привык быть инвалидом.       — Не называй себя так.       — А как?! — он горько рассмеялся. — Я ограничен в образовании, в работе, в повседневной жизни! Давай называть вещи своими именами.       — Эй, ты ушёл от старой жизни, чтобы построить новую. Ты не сдался, не заперся в одной комнате, не сломался! Ты сильный, да что уж там, сильнее любого из нас! Я даже представить не могу, как бы вёл себя на твоём месте. Не уверен, что смог бы идти дальше. А ты – смог. Не смей допускать мысль, что какие-то обстоятельства могут полностью ограничивать твои возможности!       — Звучит неплохо. Прозвучало бы лучше, если бы ты сказал, что делать дальше. Как существовать? Чем зарабатывать на жизнь? Как её устраивать?       — Нет, ну, слушай, у вас ведь вся семья того, — он нервно кашлянул и слегка постучал пальцем по его виску. — Помешана на эзотерике. У твоей бабушки хорошая репутация, да и ты в детстве что-то мне про руны втирал. А почему бы не попробовать?       — Чего?! — Чонгук в шутку оттолкнул его от себя. — Предлагаешь мне тоже в гадалки заделаться?!       — Думаю наперёд и заранее выбиваю себе скидку, как лучшему другу! А если серьёзно, то стоит хотя бы попытаться. О Люсии говорят, что у неё дар. Ты не обязан брать её славу, но под её началом очень даже хорошо заработаешь.       — Спасибо за предложение, но, пожалуй, откажусь, — замялся Чонгук. Такие перспективы его не привлекали.       Внезапный звук хлопка испугал его, и он дёрнулся.       — Как же я мог забыть! — заорал Хосок. — Я ведь в духовку перед выходом курицу запихнул! — наспех обняв Чонгука, он побежал к дверям: — вечером ещё загляну!       — Давай.       От их беседы в душе осталось немало противоречивых чувств. Чонгук не стал возвращаться в комнату. Решил, что разумнее воспользоваться случаем и внимательно «осмотреть» кухню, дабы в будущем избежать подобных неприятных казусов, как недавнее падение.       Он провёл рукой вдоль стены, отыскивая очертания знакомых предметов: здесь – угол шкафчика, там – выпирающая ручка плиты. Стол, окружённый четырьмя стульями, стоял на привычном месте. Чонгук тщательно пересчитал каждый из стульев, касаясь рукой спинок, проверяя расстояние между ножками и запоминая их расположение. Даже коврик у мойки он аккуратно поправил, чтобы тот не сбивался. Теперь пространство вновь подчинялось ему.       Из коридора раздался скрип. Чонгук поднапрягся.       — Ба? — негромко окликнул он. Ответа не последовало. — Хосок? Ты что-то забыл?       Тишина сохранялась. Превозмогая тревогу, Чонгук сделал несколько осторожных шагов в сторону звука, выставив перед собой руки, чтобы при столкновении заранее почувствовать приближение человека или предмета.       — Кто бы вы ни были, — со всей строгостью выговорил он, — подобные шутки неуместны!       Незнакомец сам сделал несколько шагов вперёд, сократив между ними расстояние. Руки Чонгука натолкнулись на мужскую грудь. Под ладонями оказалась добротная ткань. Хмыкнув, он бесстрашно продолжил исследовать фигуру стоящего перед ним человека, поднимая руки всё выше. На носочки приподниматься не пришлось – рост у них был практически одинаковый, с разницей в два-три сантиметра. Под пальцами проступал изгиб подбородка, овал лица, приятная текстура кожи. Волосы на ощупь оказались очень мягкими. Понравилось.       — Я не вижу вас, — подытожил Чонгук. — То есть, ваш образ не складывается. Кто вы?       Незнакомец по-прежнему не отвечал. Скрип половиц впереди вынудил Чонгука инстинктивно отступить на шаг назад, однако, он позабыл про маленький порог и оступился. Он уже приготовился к очередному падению, но, прежде чем успел коснуться пола, руки незнакомца подхватили его за талию.       Сердце вмиг ускорилось, сквозь завесу пустоты перед взором промелькнули образы, как случайные фрагменты чужой жизни, появлявшиеся и исчезающие прежде, чем он успевал осознать их содержание.       Дыхание сбилось, кислорода стало меньше, в ушах зазвенело.       Вместо темноты появилась тусклая картинка серой площади с десятками людей, резво жестикулирующих. Среди толпы чёрной аурой выделялся один человек, лица которого рассмотреть не удавалось. Вокруг него стояла толпа, о чём-то громко ругаясь. Различить слова, к сожалению, оказалось невозможным, но очевидным стало одно: спор не сулил примирения.       Видение стремительно изменилось. Происходящее растворилось, уступив место мужчине за столом в небольшом заведении. Склонившись над чашкой, он погрузился в раздумья. Очертания его лица всё так же оставались размытыми, но аура одиночества, исходившая от него, ощущалась столь же отчётливо, как и прежний спор.       — Кто ты? — с трудом найдя в себе силы прошептал Чонгук.       Тьма беспощадно обрушилась на его глаза, руки незнакомца ослабли.       — Моё имя не имеет значения, — голос приятно отозвался в ушах. Незнакомец отошёл. — Мне сказали, здесь проживает некая Люсия. Я не ожидал наткнуться на столь юного мужчину. Ошибся. Прошу прощения за вторжение.       — Вы, вероятно, говорите о моей бабушке, — он попятился назад и упёрся руками в спинку стула. — Она должна скоро вернуться. Если желаете, можете подождать здесь…       Он не успел договорить – его оборвал стук двери. Несколько секунд Чонгук молчал, прислушиваясь, а затем вновь заговорил:       — Вы ещё здесь?..       Перед ним растянулось гулкое безмолвие. Он остался один. Абсолютно точно один.       То, что произошло, неприятно давило на сознание. Мысли спутались, а сердце, видимо, не собиралось возвращаться к привычному ритму. Мелкая дрожь тронула тело. Дрожь от непонимания, нервный мандраж.       Что именно он увидел – если это вообще можно назвать видением? Как такое возможно? Впервые он видел образы, столь явственные и живые, что даже не поверил в собственную слепоту! Но откуда они взялись? Спихнуть на сон, увы, нельзя. Игрой переутомлённого разума такое тоже не назовёшь.       Логические объяснения разбивались о простую истину: ничего подобного с Чонгуком раньше не происходило. Ни в одном из разговоров с другими людьми, ни в описаниях болезни.       Коварный страх невидимой змеёй обвил шею, не давая возможности проглотить слюну. А что, если произошедшее с ним, не поддаётся разумному объяснению? Стоит ли опасаться самого этого явления или радоваться новой, пусть и странной возможности? Но если радоваться, то чему? Тому, что он, быть может, увидел то, чего видеть не должен?..       Пальцы сжались, нервно теребя край футболки. Подобный случай нельзя оставлять без обсуждения. Ему нужен кто-то, кто сумел бы если не объяснить, то, по крайней мере, выслушать его без насмешки. И он знал, что единственным таким человеком могла быть Люсия. Только она примет его слова со всей серьёзностью, не посчитав их пустыми фантазиями.