Воздушные замки и земные обещания

      Стремясь отвлечься от сумятицы в мыслях, что с самого утра не давала покоя, Чонгук решил провести время во дворе, вспомнить былые деньки. Здесь, под сенью густых крон, воздух хранил прохладу, в которой растворялись и тревоги, и усталость, и сомнения. Ветер трепал листву, а за двором слышались голоса соседей. Всё напоминало о мирной, обыденной жизни, к которой Чонгук, как бы ни старался, окончательно вернуться не мог.       Чуть поодаль, под старой яблоней, он нащупал знакомую скамью. Ту самую, что стояла здесь долгие годы, молчаливо наблюдая за течением лет. Присев, Чонгук позволил себе зарыться в тайные уголки памяти, которые томились в печальной теплоте.       Перед его мысленным взором встал день, когда, ещё будучи мальчишками, он и Хосок устраивали под этой же яблоней пикники, гордо раскинув старый клетчатый плед. Тогда они спорили, кому достанется последнее пирожное.       А сколько раз они вместе катались на роликах! Конечно же, Чонгук не мог обойти вниманием и то самое воспоминание, когда он угодил лицом на выложенную за двором брусчатку, заработав несколько щедрых ссадин. Не меньше приключений доставляли им и велосипеды. Особенно памятным стал случай, когда в самый неподходящий момент отвалилось переднее колесо, и, сквозь клубы дыма, Чонгук угодил в кучу сухих веток, вспугнув целую стайку птиц.       Детские шалости, полные беззаботного смеха, нелепых ситуаций и травмоопасных выходок, стали прочной основой их дружбы. И хотя он наивно полагал, что время и разлука на долгие годы развели пути, связь их, как он теперь понимал, вовсе не исчезла.       Да и сама эта скамья, к его счастью, тоже не исчезла. Он любил её, хотя она была и неудобной. Здесь он когда-то доверял бабушке свои первые тревоги и мечты, внимал её советам, способным утешить сердце в трудные минуты. Здесь же он прятал лицо в ладонях, когда юношеские переживания казались совершенно нестерпимыми, и здесь же впервые разбирался в непонятной буре эмоций, что обрушивается на сердце в годы первой влюблённости.       Звук стремительно приближающихся шагов вывел его из размышлений, вынуждая насторожиться. Он намеревался подняться, как вдруг кто-то безо всяких предисловий заключил его в крепкие объятия. Они были вовсе не грубы, а полны сердечности, с какой старый приятель встречает близкого человека.       — Как же я рад твоему возвращению! Вряд ли ты сразу вспомнишь меня, но это я, Юнги.       — Юнги? — переспросил Чонгук, перебирая в памяти давно забытые лица. — Погоди… неужели тот самый, который таскал с собой сладкий хлеб, лишь бы Хосок согласился играть с тобой?       — Он самый, — с усмешкой подтвердил Юнги. — Тогда я был уверен, что с помощью булочек можно завоевать внимание кого угодно.       — Да, теперь я тебя припоминаю! Ты постоянно обижался, когда Хосок шутил над тобой или вы ссорились, но ты всё равно проявлял удивительное упорство дружить!       — И ни о чём не жалею, — не без гордости отозвался он. — Правда, мне потребовалось время, чтобы завоевать его сердце окончательно. В старших классах я своего добился и мы, вообще-то, живём уже вместе.       — Вот так новости! — воскликнул Чонгук. — Мне он ничего не сказал. А я вот, представляешь, сидел тут и размышлял о том, как всё изменилось. Не могу поверить, что время пролетело настолько быстро. И как отреагировали ваши семьи?       — Сносно, — Юнги присел рядом на лавку. — В общем-то, мои всегда с улыбкой говорили, что Хосок рано или поздно станет частью нашей семьи. Его родители давно всё поняли и, как люди здравомыслящие, приняли наше решение без лишних сцен. В конце концов, если мы и встречались со школы – чего перечить? Да и сразу же съехались, я предложил. Если бы Хосок передумал, что тогда? Думаю, там никакой хлеб уже не помог бы.       — Рад за вас. Всегда приятно узнать, что юношеская симпатия способна перерасти в нечто столь прочное.       — Мы думаем расписаться, может быть, чуть позже устроить более широкое торжество, с выездной церемонией. Тогда уж и ты, надеюсь, будешь присутствовать.       — С превеликим удовольствием. Исчезать без предупреждения более не намерен, так что в будущем трудностей не возникнет.       — Слушай… — Юнги помедлил, после чего, притянув к себе ближе Чонгука, продолжил: — Хосок рассказал о твоей беде. Мне искренне жаль, что тебе пришлось пройти через такое испытание, но, если что, мы ведь всегда здесь. Всегда будем рядом, если понадобимся. Не думай, что ты остался один, ладно?       — Спасибо, Юнги, — сдержанно ответил Чонгук, отстраняясь. — В сущности, наше общение прервалось так давно, что вы могли бы попросту позабыть обо мне. Но вы пришли. И ты, и Хосок. Я правда благодарен.       — Не зря ведь говорят, что дружба проверяется временем. Но имей ввиду – мы не собираемся тебе потакать! Раз уж ты вернулся, значит, намерен начать всё сначала. Так вот – сегодня же идём гулять по городу. Тебе пора вспомнить здешние улочки.       — Только не говори, что весь центр застроили высотками?       — К счастью, нет. Почти везде всё тот же частный сектор. Немного нового жилья, конечно, появилось, но общий облик остался прежним.       — Как мёд в уши. Ещё один плюс – не потеряюсь. На крайний случай, нащупаю нужные столбы, поспрашиваю про магазины, пройду поле и считай дома!       — Эй, мы не планировали оставлять тебя одного, — возмутился Юнги. — Я же сказал – мы будем рядом, не накручивай.       «Мы будем рядом» - всё, в чём нуждался Чонгук.       Он улыбнулся, чуть взъерошил волосы, запрокинул голову назад, позволяя солнцу свободно касаться его лица.       Да, он уже слышал эту фразу раньше. Там, в столице, где осталась часть его сердца в виде рассыпавшегося пепла, лишённого прежней искры.       Он помнил её имя.       Лиса.       Помнил её нежный голос, её обещания быть с ним всегда. И всё же, несмотря на бесчисленные хорошие вспоминания о ней, в его собственной душе тлели не только сожаление, но и вина.       Она ничего не знала. Ни о том, где он теперь, ни о том, что с ним случилось. Чонгук ушёл, не дав никаких объяснений. Даже не попрощался. Заблокировал её номер, попросил родителей молчать о его местонахождении, тем самым разорвав последнюю нить, что связывала его с прежней жизнью.       Он понимал, что уход был неизбежным. Их отношения давно исчерпали ту лёгкость и теплоту, что раньше наполняли их встречи. Между ними всё чаще вставало недопонимание, усталость друг от друга и неизречённая тревога. Решение пришло сразу же, в то самое утро, когда он понял – ему никогда больше не увидеть ни её хмурого взгляда в минуты обиды, ни робкой улыбки в час примирения. Он старался, правда старался удержать в памяти её облик. Каждый вечер вспоминал волосы, ниспадающие на плечи, сверкающие на солнце тёмно-золотым отливом. Он запечатлел её в своей памяти с болезненной тщательностью, снова и снова цепляясь за уходящий образ.       Как бы он не хотел, но день за днём воспоминания предательски тускнели; живое лицо растворялось, оставляя вместо себя подобие манекена, смутный силуэт некогда близкого человека.       Всё чаще он корил себя, предполагая, что её забота о нём, – после потери зрения, – превратилась в сожаление, в обязанность. Он не хотел, чтобы она тащила груз пустой жалости и не нуждался в подаянии из привязанности. Как он часто повторял про себя, чтобы сохранить верность принятому решению: «Истинная любовь – это свобода, а не бремя». И потому он позволил себе отпустить её, даже если тем самым причинил боль обоим. Возможно, их дороги пересеклись лишь на отведённый срок, чтобы каждого чему-то научить. Лиса осталась в его прошлом, в значимой части прошлого. Не более того.       — О чём задумался? — вмешался Юнги.       — О прошлом. Иногда мне кажется, что жизнь не более, чем длинный сериал. Локации меняются, появляются новые люди в сюжете, и сезон за сезоном пополняется несостыковками. Если честно, будь я зрителем собственной истории, я бы назвал её артхаусом. Странные сценаристы: сплошная импровизация, герои действуют вопреки логике, а зрители тщетно пытаются угадать, что же будет дальше. А что будет дальше, если герои сами действуют наугад?       — Позволю себе не согласиться, — сдержанно возразил Юнги. — Главное отличие жизни от сериала заключается как раз в том, что здесь всё по-настоящему. У нас нет возможности отмотать назад какой-нибудь вечер или переписать целый эпизод. Зато каждый прожитый миг принадлежит нам, и только нам. Здесь не существует зрителей, рейтингов или постановочных аплодисментов. Есть только собственный выбор и принятые решения. Жизнь не требует идеальной логики, ей нужна твоя честность – проживи так, как подсказывает сердце. Ты сам автор своей истории и волен прописать конец, какой хочешь. Всё в твоих руках.       — От такой философии и разрыдаться можно. Мне бы хоть на половину твоего мышления.       — Давать советы куда легче, чем следовать им самому.       — Тренера не играют?       — Именно. Я вот, — он похлопал по лавке, — сижу, раздаю указания. А уж следовать им или нет – дело игроков.       В их беседу ворвался голос Люсии:       — Юнги, дорогой, помоги старой женщине донести сумки!       Чонгук оживился, хотя его неприятно ужалила неловкость. Он и сам мог предложить бабушке помощь, в которой никогда не отказывал, но сейчас был не в силах. Он молча пообещал себе, что сделает всё возможное, дабы облегчить жизнь и ей, и себе.       — Позвонили бы, я бы забрал вас прямо с рынка, — ответил Юнги, подбегая к ней. — Давайте сумки. Ух, ничего себе! Как вы столько протянули в одиночку?! Не женщина, а машина! Честно, Люсия, вы сильнее любого грузчика. Даже в порту позавидовали бы вашей выносливости!       — Как ты не задыхаешься от собственной болтовни, — судя по всему, она ударила его чем-то тряпичным, — расскажу твоему, что ты к старушке заигрываешь.       — Язык мой – друг мой. Всегда в свободном полёте. Думаете, на что Хосок купился?       Люсия ехидно засмеялась:       — Я бы пошутила, будь немного помоложе, да поберегу уже свою репутацию. — Подойдя к Чонгуку, она бережно коснулась его руки: — Достают с самого утра? Ну, ничего, привыкай. Городок маленький, тут все друг к другу в гости захаживают.       — Оно и к лучшему, — ответил он, беря её под руку. — Некогда будет скучать и заниматься самобичеванием.       — Юнги, а как там здоровье твоей матери?       — Всё хорошо, — отозвался он. — Передавала, что вскоре зайдёт в гости.       — Пусть заранее предупредит. А то меня ведь вечно где-то носит! Сидеть на месте так и не научилась. Кстати, она собирается печь праздничный хлеб?       — Какой хлеб? — поинтересовался Чонгук.       — Ах ты ж столичный наш, — с добродушной насмешкой произнёс Хосок. — День Святого Антония скоро. Пекут особый хлеб с предсказаниями. В тесто вкладывают маленькие символы, каждый со своим значением, а потом на ярмарке его раскупают и смотрят, кому что выпадет.       — Ба, ты тоже печёшь?       — Конечно. Уже лет семь как.       — И что, сбывается? — посмеялся он.       — По-разному. Зависит от того, насколько человек сам верит. По правде сказать, плохого мы туда никогда не кладём. Оно ж знаешь как, все символы такие, что трактуются в зависимости от ситуации.       — Ну всё, теперь и я хочу попробовать такое, — всерьёз заявил Чонгук. — А вдруг судьба приготовила мне что-то интересное?       — Несомненно, — с улыбкой ответила Люсия. Повернувшись к Юнги, она спросила: — На завтрак останешься?       — Увы, нет, меня уже заждался Хосок. Я и так засиделся дольше, чем рассчитывал. Чонгук, рад был вновь тебя увидеть, не забудь про вечернюю прогулку!       — А куда вы собрались вечером? — поинтересовалась Люсия, шелестя пакетами.       — Ребята город хотят показать, — ответил Чонгук. — Для меня это, скорее, мысленное знакомство – представить, пощупать. Но, думаю, будет полезно.       — Только долго не задерживайтесь, — проговорила она притворно-серьёзно. — Буду строгой бабкой хоть раз в жизни. А вообще предупреждай просто заранее, где и с кем будешь, чтобы старое сердце не волновалось.       Чонгук согласился. Он слушал позвякивающую посуду, улавливал аромат яичницы, и прокручивал в голове различные способы, как бы лучше подступиться к тому разговору, что вертелся на языке. Рассказать ли прямо? Или сперва нащупать почву осторожными намёками? Как часто бывает в подобных случаях, раздумья его прервали гораздо раньше, чем он успел выстроить последовательность слов. Люсия, присев напротив, негромко произнесла:       — Говори.       Чонгук рассчитывал выиграть немного времени, но необходимость отвечать настигла его без заготовленных фраз.       — Ба… — начал он неуверенно. — Как бы ты определила… что есть безумие?       — О, дитя моё, благородное это состояние, в котором проявляется вся глубина человеческой натуры! Без капли безумия в нас не родились бы ни великие идеи, ни любовь, ни вдохновение.       — Я имею ввиду другое. Я о вещах… более определённых. Например, видения или предчувствия.       — В таком случае, я, должно быть, принадлежу к числу безумцев. Ко мне ежедневно приходят люди, что ищут в моём предчувствии ответы на свои вопросы.       — Нет, такова твоя профессия, — возразил Чонгук. — Для тебя карты – работа, а для меня – картинки на бумаге.       — А между тем, люди по-прежнему приходят, усаживаются перед свечами, и, затаив дыхание, ждут от этих картинок откровений. Они лишь капля в океане человеческого воображения, через которое люди выискивают объяснение своим страхам или надеждам.       — Тебе не кажется, что они придают картам чрезмерное значение? Они ведь не могут вершить судьбы.       — Несомненно, — согласилась Люсия. — Жизнь человека формируется его собственным выбором. И всё же карты подобны зеркалу. Они отражают то, что уже сокрыто внутри. Не всегда человек готов себе признаться в чём-то, а символы разрешают заглянуть вглубь себя без обвинения и упрёка. Однако, я безоговорочно верю в силу Таро.       — А в мистику? В то, что выходит за пределы разумного?       — Мир хранит в себе гораздо больше тайн, чем готовы признать наши ограниченные представления, — ответила она, вставая, чтобы разложить по тарелкам завтрак. — Верить или не верить – что ж, каждый сам решает. Но, я думаю, что именно допущение неизвестного расширяет наш взгляд на жизнь гораздо больше, чем тысячи объяснений.       Чонгук задумчиво крутил в руке вилку. Даже когда остывший пар коснулся его кожи, он не спешил приступать к еде.       — Моя мать, твоя прабабушка, как-то сказала мне, — Люсия протяжно промычала себе что-то под нос, а потом оживилась: — Да, кажется так: «Ночью, под светом звёзд и луны, человек особенно остро ощущает присутствие чего-то иного, чего-то более страшного и значимого, чем окружающий мир. Если позволить энергии войти в твою жизнь, она наполнит её историями, которые не объяснит ни одна наука». Вот почему вера в потаённое не есть безумие. Она – одно из проявлений человеческой природы.       — Это твоя мама показала тебе мир карт?       — Она приоткрыла завесу, но не принуждала заглядывать. Все открывают путь по-своему.       — А если… если у меня тоже какой-то... дар? — боязливо произнёс Чонгук.       — Почему ты спрашиваешь?       — Из любопытства, — смущённо соврал он. — Раз уж теперь я здесь, может, мне стоит попробовать научиться чему-то у тебя?       — Картами Таро не играют, — возмутилась она. — Если к ним всерьёз не относиться, то они так и останутся обычными картинками.       — Но я серьёзен! И потому говорю с тобой о них. Сегодня, после того как ты ушла, Хосок затронул тему карт, а потом… пришёл какой-то мужчина.       — Я никого не принимаю без записи. Он представился?       — Нет. Сказал, что ищет тебя и ушёл, не вступая в разговор. Только вот… когда он коснулся меня, то кое-что произошло...        Он умолк, вспоминая происшествие.       Сердце сжалось, и он укорил себя за оставленную входную дверь открытой; в доме бабушки, куда могли зайти посторонние без приглашения, подобная неосмотрительность попросту непростительна.        Незнакомец появился почти сразу, как Хосок ушёл. Следовательно, возможно, они пересеклись. Если так, Хосок, вероятно, сумел бы его описать. Обдумав всё как следует, Чонгук заговорил:       — Он был примерно моего роста. Голос низкий, я уловил запах табака. Всё это обрывки моих догадок, но… не смейся надо мной, пожалуйста, после его прикосновения, я снова увидел мир. Настолько ясные и чёткие образы, как будто бы я наблюдал за происходящим со стороны! И, что самое странное, сопровождались они каким-то толчком, словно бы внутри меня что-то встрепенулось. Чувство, очень похожее на нетерпение, когда вот-вот получишь желаемое.       Люсия хранила молчание. Он слышал, как её пальцы стучали по столу, как она переводила дыхание, как заскрипел стул и открылась дверца кухонной тумбы.       — Что ты ищешь? — спросил он, обратив голову к источнику звука.       — Хочу понять, — с волнением ответила она, перетасовывая карты. — В нашем роду… экстрасенсов прежде не бывало, но это вовсе не значит, что твои видения невозможны. Прежде с тобой такого не случалось?       — Никогда. Я многих касался, но ничего подобного.       — Позволь мне поведать тебе, что открыли карты, — заговорила она, выкладывая одну из них на стол. — Передо мной «Маг», «Смерть» и «Влюблённые». Первая указывает на сокрытые в человеке силы. Силы редкие, порой пробуждающиеся внезапно. Вполне быть может, ты действительно наделён даром. Но почему он проявился именно сейчас и при касании – загадка.       У Чонгука вырвался нервный смешок:       — Да ну… ты вправду полагаешь, что у меня есть какой-то дар?! Я надеялся услышать обратное.       — Я уже говорила - в нашем роду мы работали только с картами, но твоя слепота могла открыть другую сторону дара. Быть может, слепой видит то, чего другие не замечают вовсе? — она хмыкнула. — Что же касается «Смерти» - не придавай трагический смысл. В большинстве своём значит перемены, но в данном сочетании несёт предупреждение. Твоя способность может привлечь внимание людей, желающих воспользоваться ею в корыстных целях. Или даже навредить тебе.       — Пока никто не знает о том, что произошло.       — И не смей говорить. У меня есть ещё опасения, не спешу озвучивать вслух. Меня сбивает с толку карта «Влюблённые». Встреча уже положила начало новому узлу событий, тебе надо быть осторожным. Если тот человек придёт вновь, - а он, знаю, непременно появится, - не оставайся с ним наедине. Никогда.       Внезапный лязг прорезал воздух. Звук разбившегося канделябра расколол тишину на две половины. Чонгук мгновенно отреагировал на хруст стекла и звон металла, ухватившись за углы стола, чтобы удержаться в чувствах. Люсия вздрогнула, возможно, принялась убирать кусочки осколков.       По коже пробежал холодок. В груди затрепетало. Чонгук интуитивно обернулся на входную дверь.       Постучали. Три раза.       — Не к добру, — простонала Люсия, — ой, не к добру…       Дверь открыли.       — Добрый вечер, — раздался знакомый голос.       Чонгук повернулся к бабушке и прошептал:       — Это он!       — Ступай к себе, — она выпустила из руки груду осколков и погладила его по плечу. — Запри дверь и не выходи.       — Ты его знаешь? — спросил он вполголоса. — Может, позвать кого-нибудь?       — Ни в коем случае, — она подтолкнула его в спину.       Чонгук подчинился. Он дошёл до своей комнаты, специально хлопнул дверью, – для них, – а сам остался в проходе, прижимаясь к стене. Отсюда ему было слышно почти всё, и, что важнее, привычка вслушиваться заменила зрение.       Поначалу в комнате молчали. Он с трудом улавливал шорох одежды и осторожные шаги. Гость не садился, продолжал стоять. Люсия же, как он знал, никогда не заговаривала первой, желая сохранить преимущество, но в этот раз нарушила принцип:       — Чего стоишь, как призрак? Проходи, коль явился. Тебя я давно ждала.       — Ждали? — стул отодвинулся. — Интересно, откуда вам знать, что я приду?       — Карты предупредили, «Дьявол» нашептал. Правда, срок назначали на зиму, а явился летом. Видать, изменилось что-то. Не рада твоему приходу.       — Я без оружия.       — Не в тебе дело. Меня беспокоит то, что за тобой стоит.       — Мне нужна помощь.       Пауза. Вздох. Вероятно, Люсия принялась расчищать пространство на столе.       — Помощь… — пробубнила она. — Все так называют свои просьбы. Учти – я не предсказываю будущее, всего лишь читаю то, что сокрыто. Только тебе расклад делать не стану. Не хочу.       — Лицом не удался, беседу вести неприятно?       — Ответственность нести не хочу за то, что ты намереваешься узнать.       — Я хочу услышать только «да» или «нет».       Ещё одна пауза. Шорох тасуемых карт.       — Да.       Скрип стула и приближающиеся шаги заставили Чонгука затаиться. Холод подкрался к ногам, внезапным напоминанием о собственном неуклюжем положении. Стоять здесь означало рисковать быть обнаруженным. Рвануть к двери? Больше шуму поднимет. Любое движение сейчас – опрометчиво. Ему оставалось только стоять неподвижно, прижимаясь спиной к стене в надежде, что его молчание окажется надёжной маскировкой.       — Раз так, мне нужно забрать одну вещицу, — шаги замерли. — Тридцать восемь миллионов песо устроит?       Чонгук нервно втянул в себя воздух. Названная сума была чрезвычайно высокой. Гость предлагал сделку, и сделку отнюдь не по мелочи.       — Это точно в двадцать раз больше средней зарплаты, — напомнил мужчина.       — Не понимаю, о чём речь.       — О безделушке, которая не принадлежит вам. Я стараюсь договориться, не применяя грубостей. Вам стоит задуматься над моим предложением, учитывая, что после смерти у вас останутся слепые родственники, обречённые влачить жалкое существование в старом доме.       Чонгук вцепился в стену пальцами. Он слушал о себе, слышал в голосе хищную манеру человека, желающего раздавить чужую самооценку, упаковывая угрозами коробку любезности.       — Забавно слышать это от потерянного мальчишки, который научился торговать одиночеством.       Молчание. Затем Чонгук услышал насмешку. Шаги приблизились. Он различал дыхание мужчины, слышал, как тот остановился совсем рядом. Несколько секунд длились мучительно долго, пока не последовал долгожданный намёк на спасение – в стакан наливали воду.       — Не возражаешь? — буднично спросил гость.       — Пей и уходи.       Один глоток. Стакан поставили на стол.       — Жаль, что мы не нашли общего языка. Ты ведь прекрасно осознаёшь, какой предмет меня интересует… — он расхаживал по комнате, останавливаясь на короткий миг, может быть, чтобы рассмотреть декор на стенах. — Я говорю о кулоне. И не строй дурочку, словно не знаешь, о каком.       Чонгук наострил уши. Разговор касался чего-то конкретного.       — Впервые слышу. Я живу скромно, о драгоценностях не ведаю.       — За кулон не отдала ни песо, не разыгрывай! У тебя хранится то, что принадлежит мне.       — Ошибаешься. Кто бы тебе не наплёл про кулон, уточни ещё раз адрес. Я не отдам тебе то, чего у меня попросту нет.       Понимая, что разговор с минуты на минуту перерастёт в ссору, Чонгук встал на четвереньки, чтобы не нашуметь, и попятился назад. Нащупав ручку, он медленно привстал, а потом толкнул дверь так, чтобы та ударилась о стену.       — Ба? — позвал он громко, притворяясь только что вышедшим из комнаты. — Он уже ушёл? Мне нужна твоя помощь.       Мужчина откашлялся.       — Всего доброго, — сказал он, направляясь к двери.       — И тебе. Надеюсь, наши пути больше не пересекутся.       Ответа не последовало. Шаги отдалились.