Воздушные замки и земные обещания

      С наступлением ночи городок изменился. Центр осветили фонари, и особенно ярко засияли церковные ворота. Саму церковь недавно отреставрировали, позолотив резьбу и сделав её прямо-таки кричащей в свете искусственного освещения.       По соседству раскинулась ярмарка, занявшая практически всю площадь. Семей с детьми оказалось неожиданно много. Скорее всего, потому что вечерние гуляния в городишке оставались единственным развлечением, которое себе могли позволить местные жители. Так, несмотря на поздний час, дети спокойно бегали между прилавками, пока взрослые наблюдали за ними с равнодушной бдительностью.       Сквозь нагромождение звуков прорвался рёв мотора. Мотоцикл ворвался на площадь, и большая часть местных жителей обернулись едва ли не одновременно. Подобный шум на площади не принимали, даже осуждали.       Не успел Тэхён отвести Чонгука в сторону, как мимо них прошла пожилая женщина, громко заявив:       — Мало нам шума, так теперь ещё и бесовщину возле святого места устроили! Никакого уважения!       Она быстро перекрестилась, поспешно шагая прочь, время от времени оглядываясь.       — Тебе плохо удаётся оставаться незамеченным, — сказал Чонгук, подавшись к Тэхёну.       — Я не виноват, что мне нельзя брать лишний раз машины напрокат, — отозвался он, поддерживая Чонгука за локоть и уводя в сторону прилавков, подальше от любопытных взглядов. — Передвигаться приходится быстро, а мотоцикл ещё ни разу не подвёл.       Неспешно шагая, Тэхён отходил от небольших луж, избегая неровностей мостовой. Чонгук же, сосредоточившись на его руке, не мог понять – его смущает этот жест или, наоборот, успокаивает?       — Выполняя функцию твоих глаз, должен сообщить...       — Вообще, я нуждался в них только на озере, — с широкой улыбкой сказал Чонгук.       — Только скажи, и я замолчу.       — Нет! Говори всё, что видишь. Мне нравится.       — Тогда начну с того, что мы нашли твоих друзей. Хосок выглядит крайне раздражённым и что-то яростно доказывает Юнги. Судя по выражению лица последнего, они снова спорят из-за чего-то, на что следовало бы махнуть рукой. А ещё Юнги выглядит так, будто у него нервный тик.       — Типичная супружеская пара.       — Именно. Лиса смотрит прямо на тебя с таким выражением… Б-р-р, — Тэхён показательно вздрогнул. — Мурашки по коже.       — Не преувеличивай!       — Правда! Очень грозный взгляд, я даже слегка боюсь за свою жизнь. Хочешь помахать ей рукой?       Не сомневаясь ни секунды, Чонгук поднял руку и помахал туда, где, как он полагал, стояла Лиса.       — О, она ответила тебе тем же, — пробубнил Тэхён, ведя его куда-то вперёд.       Лиса, подбежав к ним, заговорила первой:       — С возвращением! А мы тут гуляли, пока Хосок не настоял, что нам непременно нужно купить праздничный хлеб, иначе поездка сюда выдалась бы зря.       — Совершенно верно! — воскликнул тот, взмахнув руками так энергично, что едва не задел Тэхёна по лицу. — Пока мы тут спорим, его уже весь раскупили!       — Ну да, конечно, — пробормотал Юнги, хватая его за руку и стремительно двигаясь в сторону прилавков. В спешке он случайно задел плечом Чонгука, смущённо извинился и снова ускорил шаг.       Пока шли, Лиса обратилась к Чонгуку:       — Я забыла сказать, что родители передали тебе вещи. Они в машине. Могу после ярмарки подвезти домой, чтобы не ездить лишний раз.       Чонгук открыл было рот, но Тэхён опередил его:       — Я сам отвезу. Просто отдашь вещи нам.       Лиса внимательно взглянула на них, и, если бы Чонгук мог увидеть этот взгляд, он бы тут же смутился и немедленно согласился бы поехать с ней. Но, к его счастью, он не видел, а потому угрызения совести его не мучили. Понимая, кого выбрал Чонгук, Лиса недовольно вздохнула и сказала:       — Ладно, как знаешь. Я тебя уже предупреждала.       Она ушла вперёд, демонстративно оставляя их позади.       — Я знаю этот голос, — прошептал Тэхёну Чонгук. — Она злится. И, уверен, думает, что я променял её на тебя.       — Пусть думает. Мне всё равно.       — Чёрт! Я же говорил! Хлеб раскупили! — раздался возмущённый голос Хосока, доносившийся уже с другого конца площади.       — Ничего, переживём, — мрачно и обречённо ответил ему Юнги.       Ещё бы! В лучшем случае ему придётся слушать возмущения до самого утра.       — У меня ещё остался, — прохрипел женский голос.       Теряясь между прилавками, затаилась пожилая женщина. Её худощавое тело сгибалось всё ниже, а лицо, изрезанное глубокими складками, пугало. На ней повисло старое, выцветшее платье, которое дополняли потускневшие ожерелья, больше напоминающие амулеты, нежели украшения.       Она откинула край полотенца с корзины, полной праздничного хлеба:       — Выбирайте.       — А это безопасно есть? — с подозрением спросила Лиса, наклонившись к корзинке.       — Если что, прочистишь желудок, не смертельно, — отозвался Тэхён и схватил первый попавшийся кусок.       Он взял руку Чонгука и подвёл его к корзине. Тот помедлил, осторожно касаясь выпечки. Не желая случайно повредить хлеб, он аккуратно отодвинул верхние кусочки и достал тот, что лежал глубже всех. Интуитивно его потянуло к самому дну корзины.       Остальные, особо не раздумывая, разобрали себе верхние кусочки.       Когда деньги были отданы, а компания собиралась уходить, старуха вдруг ухватила Чонгука за запястье, и пальцы, неожиданно крепкие для столь хрупкой женщины, свирепо вцепились в его кожу:       — Слепой слепого ведёт, на сердце уповая, — прошипела она, притягивая к себе Чонгука и всматриваясь в его пустые глаза безумным взглядом.       От испуга, словно прочувствовав его, он попытался отдёрнуть руку, но старуха держала чрезвычайно крепко. Тэхён, сообразив, что происходит, оторвал её пальцы от запястья Чонгука и шагнул вперёд, заслоняя его собой. Старуха тут же обратила на него взгляд:       — Тянется за тобой клубок тёмной нити. Сулишь беду, да не только себе. О нём подумай, слепой далеко не убежит.       Ошарашенный, Тэхён помедлил, прежде чем присесть перед старухой на корточки. Так, чтобы их лица оказались на одном уровне. Встретив её взгляд в упор, он негромко, но отчётливо проговорил:       — Ещё что-нибудь скажешь?       Старуха тут же схватила его за руку, перевернув ладонью вверх, и затараторила:       — Путь тернистый в дали дальние. Бежит, бежит, да укрыться не может. В могиле места два ложатся, да узы семейные сковывают. Тень мрачная нависает, смерть скорая близится. Ночь грядёт глубокая, да вспышка будет яркая.       Договорив, она отпустила его руку, обмякла и, словно ничего не произошло, приветливо улыбнулась:       — Молодой человек, вы что-то хотели? У меня есть свежий хлеб!       Тэхён встал на ноги и достал из кармана салфетку, тщательно вытирая ладони и не сводя с неё глаз.       — Что это было?.. — недоумевая, проговорил Чонгук.       — Местные безумцы, — равнодушно отозвался Тэхён и, приобняв его, повёл прочь от прилавка, игнорируя встревоженных ребят. — Не обращай внимания, таких всерьёз воспринимать нельзя.       — Она звучала… пугающе.       — Забудь бессвязный вздор. Вон, есть свободный столик, присядь за него.       Он усадил Чонгука и сел рядом, не отпуская его руки. Остальные подошли чуть позже.       — Возьми чай, — предложила Лиса, придвигая стаканчик ближе к Чонгуку. — Мама говорила, что к ночи на праздники приходят ведьмы. Думала, старые легенды.       — Никакая она не ведьма, — вмешался Юнги. — Просто сумасшедшая старуха.       Хосок разломил праздничный хлеб и с недоумением посмотрел на содержимое:       — Это горошек перца? Глупость какая, — буркнул он и выбросил хлеб в урну.       Юнги, достав из выпечки фигурку младенца, подзавис, а после истерически засмеялся:       — Так и знал! — охваченный радостью, он бросился обнимать Хосока, чуть не опрокинув свой стул: — Дорогой, у нас будет ребёнок!       — О да, конечно, — проворчал тот. — И что, уже беременный?       — Пока нет, но, видимо, скоро.       — Ну и бред, — негромко прокомментировал Тэхён, разламывая свой хлеб.       — Только посмотри! — выкрикнул Юнги. — У него сердце из мармелада.       Хосок широко улыбнулся и уже открыл рот, чтобы объяснить значение символа, но Тэхён его перебил:       — Я знаю, что оно значит. Чонгук, показывай, что у тебя.       — Эй, погодите! — протестующе поднял тот руку. — Я-то не знаю! Хосок, что оно там значит?       — Что Тео уже нашёл свою вторую половину, и человек этот рядом с ним. Он - сладость его жизни, если говорить буквально.       — О как, — быстро проговорил Чонгук и опустил голову, скрывая смущение. Старательно не думая об услышанном, он поспешно стал разламывать свой хлеб под столом, но внезапная острая боль пронзила палец, и он с тихим вскриком выронил кусок на землю: — Ауч!       Тэхён схватил его руку, рассматривая ранку:       — До крови, — сказал он, доставая ещё одну салфетку.       Лиса подняла выпавший кусок хлеба и, взглянув на него, испуганно выбросила в урну.       — Что там было? — спросил Чонгук, повернувшись на источник шума.       — Ерунда. Испорченный хлеб…       — Там была игла и сухой молочай, — вставил Тэхён.       — И? Что это значит?       — Ничего не значит, — безразлично ответил он, выкидывая салфетку. — Такие вещи не кладут в праздничную выпечку. Бракованный хлеб, забудь.       Чонгук замолчал, скованный досадой. Он разочаровался в ярмарке.       — Может, купим новый? — предложила Лиса.       — Ни за что! — отрезал Юнги. — Я к той сумасшедшей старухе больше не подойду.       — Я хочу домой... — ни с того ни с сего пробормотал Чонгук.       Он сам не понял, почему и в какой момент вспыхнуло такое желание, но сейчас он сидел с неприятным чувством, будто его кто-то лапает мокрой, вонючей тряпкой и ему хотелось поскорее сбежать. Поморщившись, он обратился к Тэхёну с просьбой :       — Отвези меня домой. Я не хочу тут оставаться.       Тот не стал переспрашивать. Никто не стал.       Даже уходя подальше от ярмарки, Чонгук не мог отделаться от ощущения, что глаза старухи всё ещё впиваются в затылок. Место, где её пальцы вонзились в его руку, саднило. Он машинально потёр запястье, но мерзкое чувство не исчезало.       Его мутило, голова становилась ватной, в то время как сладковатые запахи теперь больше напоминали гниль. Сейчас Чонгук не мог понять, чего он испугался больше – самого прикосновения или реакции своего организма.       С облегчением он вздохнул, только когда заревел мотор и он смог обхватить руками талию Тэхёна. Дорога его не пугала, в отличие от того, что осталось позади.       Внутренний спазм ослабевал. Он пытался не думать, не возвращаться к тому, что сказала та старуха. Или к тому, что она не сказала.       — Ты в порядке? — спросил Тэхён, повернув голову, чтобы слова достигли Чонгука сквозь шум ветра.       — Да, всё нормально.       Мотоцикл мчался дальше по улицам, постепенно приближаясь к дому. Тэхён остановился чуть раньше, в условленном месте, не подъезжая к самому двору.       — Ты точно доберёшься отсюда сам? — спросил он, снимая шлем и слегка касаясь плеча Чонгука.       — Да, не волнуйся, — уверенно ответил тот и спустился с мотоцикла, пошатываясь, но тут же вернув себе равновесие.       — У тебя есть мой номер. Звони, если что. Номер, кстати, настоящий. То есть, личный, не тот, который я диктую остальным людям. Поверь, это немалое доверие с моей стороны.       — Верю. Спасибо за вечер и спокойной ночи.       — Спокойной.       Войдя в дом, Чонгук прислушался:       — Бабуль?       — Здесь я, — отозвалась она с кухни. — Как-то рано ты вернулся. Разве не должен быть на ярмарке?       — Вечер не задался, — признался он и сел за стол. Ладонь случайно коснулась колоды карт. — Снова гадаешь?       — Да. Мне не по себе в последнее время. Сны какие-то тревожные снятся. Всё чудится, будто идёт к нашему дому тень мрачная, а я ничего поделать не могу.       Чонгук нахмурился. Слишком много случилось за один вечер, чтобы списать совпадения на случайность.       — Что ты видишь сейчас?       Люсия долго не отвечала, скорее всего, размышляя над картами, а потом отрезала:       — Смерть. — Она вздохнула, постучала пальцами по столу. — Перемены грядут, но такие, которые тебе не понравятся. Придётся принимать решения, которые принимать не хочется.       — Какие решения?       — Не знаю. Ничего не знаю! — она собрала карты и убрала в сторону с непривычным ей пренебрежением. — Что произошло на ярмарке?       — Мы купили праздничный хлеб, который продавала какая-то сумасшедшая старуха. Она что-то сказала… что-то очень неприятное. А потом в моём хлебе оказались игла и сухой молочай.       Люсия вздрогнула и быстро перекрестилась, нашептывая молитву. Чонгук не смел перебивать. Закончив, она встревоженно проговорила:       — Плохие знаки, милый, очень плохие. Игла говорит об угрозе или насилии, в то время как молочай – про смерть и потерю. Та женщина, что продала вам хлеб, явно замыслила дурное. Негоже такое класть.       — И что теперь делать?       — Ничего не делай. Доверься мне и ложись спать. Не надо тебе думать о плохом, я сама разберусь.       — Но я не могу не думать! — Он замолчал, вспомнив разговор с Тэхёном, а потом выпалил: — Я знаю про кулон.       — Какой кулон?       — Я слышал ваш разговор с... с тем мужчиной. Я знаю, что кулон не просто украшение.       — Значит, он рассказал тебе, — заключила Люсия. Стул под ней заскрипел и, судя по движению воздуха, она подошла к окну. — Как долго вы с ним общаетесь?       — Та не так уж и...       — Я хочу знать, что происходит между вами.       Чонгук напрягся, заёрзав на месте. Голос осел:       — Вообще-то, ничего… почти ничего. Меня гложет отвратительное чувство доверия. Именно отвратительное! Потому что, - о да, очень иронично, - я хочу слепо ему верить, и, всякий раз, когда здравый смысл пытается подать голос, я его заглушаю.       — Доверие? Вот как... — Люсия вернулась к столу и в очередной раз принялась тасовать карты. — Значит, уже началось. Я-то надеялась, что смогу тебя защитить.       — От чего защитить?       — От того мира, к которому тот человек принадлежит. Он обречён, Чонгук, и тебе лучше держаться от него подальше.       — Может быть. Но я хочу ему помочь! Без кулона он погибнет.       — Он и с ним погибнет! — выкрикнула Люсия, раздражённо ударив ладонью по столу. — Ты не понимаешь, куда лезешь.       Чонгук отвернулся.       — Не понимаю. Да и как можно понять, если все молчат? Ты тоже не спешишь рассказать мне правду.       — Потому что в нашем случае она разрушительна!       — Ясно, — бросил Чонгук и, поднявшись, направился в свою комнату.       Диалог продолжать не хотелось.       В нём росло отчаянное желание разобраться в происходящем, даже если это значило бы пойти против единственного человека, которому он всегда доверял.       Против Люсии.

***

      Лиса сидела на подоконнике, босыми ступнями касаясь холодной кромки кафеля. Пятый кофе давно остыл, и она его даже не пила. На экране горел номер Тэхёна. Контакт, выданный Юнги, на случай «вдруг потеряешься».       Дисплей тускло подсвечивал лицо. Шестой звонок сбросили. На седьмой он всё же ответил недовольным, сонным голосом:       — ...Слушаю?       — Это Лиса.       — Боже... Случилось что-то?       — Нет. То есть... я не знаю. Просто не сплю.       — И решила поболтать со мной? Как мило.       — Я позвонила, потому что ты... меня раздражаешь.       — Какой чудесный повод для звонка среди ночи.       — Я серьёзно. Чонгук рядом с тобой совсем не свой.       — И тебе это не нравится?       — Я его знаю почти всю жизнь. Он не злой, не язвительный, не... не такой отстранённый. Я не узнаю его, когда вы вместе.       — Возможно, ты просто никогда не знала его настоящего.       — Слушай, я позвонила не за тем, чтобы выслушать фразы из дешёвого сериала.       — Тогда зачем? Пока что ты сама и драматизируешь.       — Я хочу понять, кто ты, и чего тебе надо от Чонгука.       Пауза. Скрип. Тэхён, кажется, сел на кровати.       — А тебе-то что? Нет, правда, Лиса. Зачем тебе знать, кто я? Боязнь конкуренции? Или ты просто боишься, что без Чонгука тебе будет... скучно?       Она прикусила губу. Слова прозвучали особенно унизительно.       — Я боюсь, что он попадёт из-за тебя в беду. Ты не тот, кому можно доверить Чонгука.       — Серьёзно? А кому бы ты доверила? Себе? Юнги? Хосоку? Всё, что вы делаете - смотрите на него, как на проблему, которую ещё и оберегать надо. Неужели непонятно? Он не хочет нянек.       — Я не нянька. Я всего лишь не хочу, чтобы ему снова стало хуже. Если ты не понимаешь этого, то, значит, тебе и правда лучше уйти.       Он фыркнул.       — Ты забавно сражаешься за него, вот только я его не забираю. Он сам идёт. Потому что, может, ты и знаешь его давно, но не знаешь его сейчас.       Она не ответила.       — Спокойной ночи, Лиса. В следующий раз напиши. Всё-таки двадцать первый век на дворе.       Связь прервалась.       Лиса просидела в тишине ещё долго. И только потом, когда экран погас, прошептала:       — А если я действительно его потеряла?       Её собственный мозг превращался в заклятого врага.       Чонгук никогда не звонил первым без повода, не писал. Только если Лиса не появлялась, то начинал её искать. А теперь не ищет. Уходит с кем-то, кого знает меньше месяца.       Она вспомнила, как водила Чонгука по кварталу после операции. Как терпеливо объясняла, что «слева мусорный бак, справа - аптека, а дальше - пиццерия, в которой он терпеть не мог запах».       Тогда он ещё держал её за руку, и она была рада стать его глазами.       А теперь её мучило осознание, что на мир он смотрит не ею. Он идёт туда, где она уже не может помочь. Где она – абсолютно точно лишняя.       Поднявшись, Лиса подошла к зеркалу и посмотрела на себя.       Выдохнула.       Посмотрела на телефон.       Сомнения накатили с новой волной, а потому она открыла заметки, вместо диалога с Чонгуком, куда и написала:        «Если я в чём-то перегнула, то прости. Я помню тебя другим. Ты был испуганным, когда всё только случилось. А теперь снова оживаешь. Я не знаю, чему радоваться… ты вернулся к себе, но уходишь от меня.»       Потом удалила.       Писать подобное было позорно, а сказать вслух – ещё хуже.       Она легла на кровать, не раздеваясь. Сон не пришёл. Уничтожало осознание проигрыша.       К четырём утра в номере стало душно. Лиса открыла окно, но воздух остался спёртым. За стеклом не виднелось ни одного автомобиля, ни одного светящегося окна напротив. Ни единого знака, что она не одна на этаже.       Чонгук не писал. Не отвечал. И, вероятно, даже не думал о ней в такой час. Она давно перестала быть для него тем, кому рассказывают, где и с кем проводишь время. В какой-то момент такое общений для них стало нормой. А в какой-то момент превратилось в проблему.       Она включила лампу обратно. Принялась вытирать стол от пыли, которой не было. Потом снова села.       Лиса не могла понять свои чувства. Вроде и ревновала, но не в том смысле слова. С догадкой, что она не является смыслом жизни Чонгука, давно пришлось смириться, но не с тем, что она теряет статус того, кто остался с ним, когда остальные отошли в сторону. Когда Чонгук не знал, как дойти до лифта, а переход на светофоре превращался в невыполнимую задачу.       Ей было больно наблюдать, как теперь он обходится без неё.       Конечно же, его Лиса не винила.       Зачем-то винила Тэхёна.       Всякий раз, когда Чонгук говорил с ним, голос его менялся, превращался в тот, который она никогда не слышала. И то, что раньше было ей подвластно – испарялось. Чонгук стал прятать от неё детали, проглатывать фразы, делать без неё выбор.       И, что особенно тяжело, он перестал бояться.       Тогда, в больнице, он был беззащитным, молчаливым и раздавленным. Лиса знала, что именно тогда смогла его удержать, вот только теперь он «смотрел» совсем в другую сторону. Наверное, ей стоило в большей части винить всё-таки себя за ту рабскую зависимость от него.       Зачем на самом деле позвонила Тэхёну, объяснить даже себе Лиса не смогла. Не имелось конкретной цели. Скорее, было желание проверить, убедиться, прощупать почву. Он ей, несомненно, не нравился, вот только не за опасность, которую она интуитивно чувствовала, а потому, что оказался необходимым Чонгуку.       На столе лежала фотография, достаточно старая, с тех времён, когда у него была дурацкая прическа и зрение.       Лиса стояла рядом, улыбаясь, держа его за плечо.       Тогда ей было восемнадцать. С того дня почти ничего не изменилось, кроме того, что все её надежды рассыпались.       Мысль о проигрыше укоренилась окончательно. Как минимум, толчком к такому умозаключению послужила сцена у озера.       Чонгук сидел на корточках, что-то шарил в траве. Лиса предположила, что он уронил наушник и бурчал себе что-то под нос. Солнце к тому часу садилось за горизонт, осыпая остатками света кроны деревьев и превращая воду в похожую на ртуть жидкость.       Тэхён стоял чуть поодаль и курил, наблюдая за развернувшейся картиной. Молчал он даже тогда, когда Чонгук зацепился за какую-то колючку пальцами и пуще выругался. В конце концов, он протянул ему руку и ждал, пока тот сам всё поймёт.       Контекста Лиса не знала, но услышала, как Чонгук, вставая самостоятельно и стряхивая с колен пыль, громче обычного сказал:       — И всё равно ты придурок!       Тэхён не обиделся.       Он улыбнулся и впервые за весь вечер от души.       Лиса знала Чонгука давно. Знала, как он держится с другими, когда злится, когда боится, когда врёт. Знала, как он замыкается и как держит дистанцию. Но с Тэхёном он почему-то не защищался, не строил от других невидимые стены, а, если и пытался, - наверняка пытался, - выходило крайне скудно.       А позже, на ярмарке, когда он шёл с Тэхёном по мостовой, он остановился и, так сказать, невовремя обернувшись, оказался к нему лицом к лицу. Близко. Слишком близко. Вот только ни один не отступил и, кажется, даже не придал этому никакого значения. Скорее всего, Тэхён в тот момент не заметил Лису, которая за ними наблюдала.       Она стояла чуть в стороне, рядом с прилавком, на котором лежали ненужные сувениры. Оттуда открывался прекрасный вид на край деревянного мостика, где Чонгук мило лепетал с Тэхёном. С того дня, когда он полностью ослеп, ему приходилось постоянно держаться в некоем напряжении, машинально пальцами выискивая опору. А в этот раз он был крайне спокоен. Лицо его освещал отблеск фонаря, подчёркивая полуоткрытые губы. Он смотрел прямо перед собой, не видя, но, очевидно, пытаясь угадать, что же там впереди.       Рядом, совсем близко, стоял Тэхён. И смотрел он не на воду и не на небо. Смотрел он исключительно на Чонгука.       Смотрел молча, не улыбаясь, с трепетным вниманием изучая лицо.       Неосознанно Лиса затаила дыхание, как только он коснулся плеча Чонгука, убирая с него что-то мелкое, ненужное. И, хотя Чонгук дёрнулся, задавать вопросов по типу «что ты делаешь?» не стал. Вместо этого повернул голову, будто бы намеревался уловить голос, дыхание, да что угодно, лишь бы понять, где именно Тэхён стоит прямо сейчас.       И тогда Лиса почувствовало болезненно остро – на ярмарку они пришли не к друзьям. На ярмарку они пришли друг для друга.       Разозлившись, она вернула кружку на прилавок, поставив её на деревянную поверхность слишком резво, от чего раздался неприятный громкий звук. В голове забилась мысль: «Нет, Чонгук не позволит кому-то просто так коснуться себя. Не позволял даже мне».       Но Тэхёну позволил. И это было хуже, чем случайные объятия или неловкие слова. Это было неосознанным принятием, знаком того, что между ними возникло доверие, ещё не сказанное друг другу, но уже слишком заметное, чтобы отрицать.       Они не видели того, что видела она. И, возможно, даже не чувствовали того, о чём она подозревала.       Ей не было больно. Пока не было. Просто тяжело и… непривычно. Сложно осознавать, что только что стала свидетелем чего-то по-настоящему важного. Чего-то, что больше никогда не будет принадлежать ей.       И что теперь она точно третья.       Лишняя.       Утро ворвалось с телефонным звонком и взбешённым голосом Чонгука:       — Ты ему звонила?!       — Звонила, — честно призналась она.       — Зачем?       — Потому что ты мне не безразличен. Потому что я не знаю, что происходит, и никто ничего не рассказывает. Я боюсь, что ты можешь пострадать из-за него. Прости, если перешла черту.       — Лиса… Дай мне самому разобраться, пожалуйста. Не лезь.       Он повесил трубку, как раз когда она хотела спросить, может ли к нему приехать.       — Приехать… — тихо повторила Лиса, складывая в голове нужную комбинацию. — Номера мотоцикла!       Рука потянулась к записной книжке, в которой она фиксировала всё, что казалось хоть сколько-нибудь подозрительным. Тогда, после ярмарки, она только единожды взглянула на номера мотоцикла, а сегодня уже не могла выкинуть их из головы.       246CKR.       Ей понадобилось меньше минуты, чтобы сообразить и найти в телефонной книжке нужный номер.       — Алехандро, привет. Срочная просьба.       — Слушаю.       — Мотоцикл. 246CKR. Посмотри, на кого оформлен. Без вопросов, пожалуйста.       Алехандро хмыкнул и объявил:       — Без проблем, но будешь должна.       Линия перешла в режим ожидания и Лиса нервно заходила из стороны в сторону, периодически поглядывая в окно. Город только просыпался, а она уже наблюдала за ним в глупом ожидании того, будто кто-то должен появиться прямо сейчас, дать ей нужный знак, подтверждение. Тревога распирала, преобразовываясь во внутренний компас.       Душа требовала уточнений.       Интуиция орала о неладном.       — Нашёл, — вернулся к разговору Алехандро, — Владелец – Ким Тэхён. Гражданин Колумбии. Зарегистрирован в Медельине. Ранее не судим, в базе несколько административных штрафов, один за превышение скорости, а другой за несоблюдение ночного режима. Всё в пределах нормы.       — Спасибо, — отозвалась Лиса и отключилась.       Телефон остался в руке, но интерес к нему пропал. Точнее, обратился к имени.       Он представился Теодором. Не Тэхёном. Теодором.       Перед глазами встала картинка мотоцикла, номер, фамилия - Ким. Всё можно было проигнорировать. Всё, кроме имени. Он солгал.       Зачем?       Попытки дозвониться до Чонгука обернулись провалом. Он не отвечал.       Быстро переодевшись, Лиса собрала сумку, дабы отвлечься от мысленного прогона сценария разговора, который в любой момент мог перерасти в скандал.       «Если он врёт о имени, — подумала она, — то сколько ещё утаил?»

***

      — Он только что вышел, — сказала Люсия, глядя на Лису поверх очков. — Думаю, минут пять назад.       Лиса, застывшая на пороге, закивала, не пытаясь скрыть разочарование.       — Понятно. Спасибо.       — Ты выглядишь… — Люсия прищурилась, подбирая слово, — взволнованной. Всё в порядке?       — Да, просто… мне нужно было поговорить с Чонгуком. Он не отвечает на звонки.       — А я-то думала, вы помирились.       — Мы не ссорились. Дело в том, что я… кое-что узнала. И теперь не могу понять, то ли это паранойя, то ли…       — Теодор? — перебила её Люсия.       Лиса удивлённо уставилась на неё:       — Вы знаете?       — Что он не Теодор? Конечно. Я не лезу в чужие тайны. У каждого свои причины молчать.       — Только не тогда, когда он ошивается рядом с человеком, который тебе дорог! — эмоционально заявила Лиса. — Я не имею ничего против него, правда! Но если он врёт о базовых вещах, как можно позволить ему видеться с Чонгуком?       Люсия покачала головой:       — Нельзя насильно удержать человека, который идёт на зов предназначения.       Лиса поморщилась, с прискорбием отметив про себя старческий маразм.       — Он нравится тебе? — вдруг спросила Люсия.       — Не в «нравится» дело. Я не хочу, чтобы Чонгук оказался в чьей-то луже вранья. И если я ошибаюсь, то непременно извинюсь. А если нет, то лучше действовать сейчас. Пожалеть ещё успею.       Люсия махнула рукой и отвернулась:       — В парк он ушёл.       — Спасибо.       — Не устраивай ему допрос. Иногда лучше молча выслушать, а не раскидываться обвинениями.       — Я никого не виню, — сказала Лиса, уже выходя. — Я пытаюсь понять, кто рядом с Чонгуком прежде, чем он окончательно перестанет слышать меня.       Тэхён сидел на краю скамейки, опёршись локтем о колено и крутя в пальцах зажигалку. Чонгук сидел рядом, что-то рассказывая.       — Кажется, за тобой, — сказал Тэхён, пожирая глазами приближающуюся Лису.       В руках она держала сложенный пополам лист бумаги.       — Поговорить можем? — спросила она, обращаясь к Чонгуку.       — О чём?       — О нём, — она перевела взгляд на Тэхёна. — О человеке, который представился Теодором, хотя зарегистрирован под именем Ким Тэхён.       — Ух ты, — откликнулся тот, щёлкнув зажигалкой. — Ты и в базу полезла? Настоящий друг, ничего не скажешь. Сколько ещё «фактов» ты собрала?       — Ты врёшь о своём имени. Я звонила знакомым в полиции. Проверила номер мотоцикла.       — И что? Я не обязан отчитываться перед тобой. И, если уж откровенно, «Теодор» - очень даже красиво.       — А «Тэхён» что, некрасиво?       — Зависит от того, кто произносит, — он усмехнулся, покосившись на Чонгука. — Он красиво произносит, мне нравится.       — Чего? — протянул Чонгук, поворачиваясь к нему.       — Ничего, — буркнул Тэхён, поднялся со скамейки и подошёл к Лисе в упор: — Я понимаю, ты пытаешься меня разоблачить. Психологически, юридически, эмоционально - выбирай любой понравившийся вариант. Но, давай говорить прямо, ты просто бесишься, потому что я оказался рядом в тот момент, когда тебе это оказалось невыгодно.       — Ты не ответил на вопрос, — напомнила она. — Зачем тебе врать о своём имени?       — Чтобы проверить, кто первым начнёт копать. Ну вот, проверка сработала.       — Чонгук! — выкрикнула Лиса и суетливо подсела к нему. — Неужели ты не видишь, какой он на самом деле? Неужели ты настолько слеп, чтобы не понять его мотивов?       Он вздрогнул, как от пощёчины, но, собравшись, с усмешкой произнёс:       — Ну… да. Я слеп, Лиса. И, знаешь, что я понял? Экзюпери был чертовски прав! Зорко действительно одно лишь сердце.       Лиса смотрела на него, качая головой:       — Да что с тобой стало?       В кармане Тэхёна завибрировал телефон. Он отошёл на несколько шагов, взглянул на экран и впервые за долгое время потерял стойкое выражение лица. Лиса не могла не обратить внимания, что тот выглядел так, будто бы в его руках не телефон, а детонатор. Говорил он слишком тихо, чтобы не услышали, отрывисто, намертво застыв на месте.       Воспользовавшись заминкой, она склонилась к Чонгуку:       — У тебя есть шанс уйти. Сейчас. Пока ты ещё можешь выбирать сам. Он не тот, кто будет тебя спасать, если всё пойдёт к чёрту. Он просто исчезнет.       — А ты в спасатели заделалась? Хочешь быть той, кто будет таскать меня за руку и объяснять, как жить? Прости, но мне уже не десять. Я хочу стать собой, в конце концов.       — Тогда и веди себя, как взрослый, — упрекнула она.       Тэхён вернулся:       — Чонгук. Нам нужно идти. Сейчас.       — Эй, мы не закончили! — едва ли не вскрикнула Лиса.       — Нет, — заявил Чонгук. — Мы как раз закончили.       Уверенно нащупав ладонь Тэхёна, он сжал её и поднялся:       — Идём, куда тебе там надо.       Разбитая, Лиса осталась одна - в этом парке, с этим листом бумаги, который теперь был никому не нужен.