Глаза сердечки

Николь не привыкла вмешиваться в личные дела своих детей. Слишком рано они стали взрослыми, слишком быстро научились строить стены. Но за последние дни она с тревогой наблюдала, как между Оскаром и Хэтти словно вырос какой-то невидимый мост — прочный, почти священный, как если бы они делили одну боль на двоих. И это её пугало. Хэтти, обычно острая на язык и вспыльчивая, теперь смотрела на брата с удивительной нежностью. Иногда просто садилась рядом, молча. Клала ладонь ему на плечо или приносила чашку чая — и Оскар будто оттаивал, медленно, осторожно, как снег под первыми лучами весны. Он не улыбался, нет. Но становился тише. Спокойнее. Именно эта тишина и тревожила Николь сильнее всего. Она знала: когда её сын замолкал по-настоящему, значит, в его душе бушует что-то, с чем он не может справиться. В детстве он замыкался после поражений, после ссор с друзьями, после особенно трудных тренировок. Сейчас — всё было иначе. Взгляд у него был отстранённый, голос — натянутый. Порой он просто сидел во дворе на ступеньках, словно выжидая, будто ловя в небе ответ на вопрос, который не решался задать вслух. Она пыталась осторожно пробиться сквозь броню: — Всё хорошо, Оскар? — Да, мам. Просто устал. Всё в порядке. Всегда одно и то же. Он не лгал — но и не говорил правду. Николь знала это материнским чутьём. Его "устал" звучало как "я больше не справляюсь", просто он не умел просить помощи. И Хэтти… Она что-то знала. Она стала другой. Менее колкой, более внимательной. Будто несла ответственность за тайну, которую пока не решалась выдать. Иногда Николь ловила её взгляд — и там, в этих зелёных глазах, читалась тревога, не по возрасту глубокая. На третий вечер, когда Оскар снова не притронулся к ужину, а потом бесцельно ушёл в свою комнату, Николь задержала Хэтти на кухне. — Хэт, — сказала она мягко, будто бы между делом. — Я не прошу тебя рассказывать, если ты пообещала молчать. Но скажи мне одно — с ним всё в порядке? Хэтти помолчала. Потупила взгляд. Пальцы её на секунду вцепились в край стола. — Он просто… разбит, — тихо сказала она. — Но он держится. Слишком крепко. Николь медленно кивнула, чувствуя, как что-то внутри неё сжимается. Сердце матери может вынести многое. Но видеть, как ломается её ребёнок, — вот что невыносимо. — Я рядом, мам. Я не оставлю его, — добавила Хэтти уже увереннее. — Просто… немного времени. Ему нужно собрать себя по кусочкам. Николь подошла, обняла дочь за плечи и поцеловала в висок. — Спасибо, малышка. Знаешь, иногда вы оба слишком упрямые. Но я горжусь вами. Когда Хэтти ушла в свою комнату, а дом снова наполнился тишиной, Николь посмотрела на семейное фото в рамке. На нём Оскар и Хэтти — ещё дети, оба с солнечными лицами и глупыми улыбками. Тогда всё было проще. Теперь ей оставалось только быть рядом. И ждать, когда её дети, такие взрослые и такие уязвимые, сами решат впустить её в свои сердца снова. Хэтти влетела в комнату вихрем и, не теряя ни секунды, запрыгнула на кровать. — Оскар, отдай мне свой телефон! — почти прокричала она прямо ему в ухо. Парень даже не успел окончательно проснуться, только натянул одеяло на голову и хрипло пробормотал: — Иди к чёрту, я сплю. Но Хэтти, как и всегда, не собиралась сдаваться. Она с боевым энтузиазмом начала колотить его по плечу. Он мог бы пнуть её, вытолкать из комнаты, накричать — что угодно, лишь бы она отстала. — На полке… только отвянь, — простонал он, не вылезая из-под одеяла. — Обещай, что не полезешь в интернет до конца отпуска? — требовательно спросила она, уже поднимая его телефон. Всё, чего он сейчас хотел, — это тишины и ещё хотя бы пяти минут сна. — Ладно, хорошо… только, ради всего святого, уйди. Хэтти быстро что-то нащелкала на экране, а затем пулей вылетела из комнаты, оставив брата в полном недоумении и с лёгким чувством тревоги. Оскар лежал с закрытыми глазами, пытаясь снова уснуть, но тревога уже подкралась, как и всегда в последние недели. Что это было? Зачем ей его телефон? Что она хотела скрыть от него? Он перевернулся на спину, устало уставившись в потолок. Голова все ещё гудела от сна, но беспокойство росло, как клубок в груди. Он знал свою сестру — если она что-то скрывает, значит, он точно должен это узнать. Однако вместо того чтобы броситься за телефоном, он остался лежать. Он поверил ей. Или хотел поверить. В этой лихорадке дней и ночей, тревожных мыслей, недосказанных слов, он научился ловить моменты, когда кто-то рядом хочет ему добра. Он снова закрыл глаза. А где-то в своей комнате Хэтти стирала в браузере всё, что было связано с заголовками «Норрис замечен с девушкой», «Слухи об отдыхе в Монте-Карло», «Британец с таинственной спутницей», «Ландо Норрис: новая любовь?» Она видела фото — размытые, сделанные с расстояния, ничего особенного, кроме тени на лице Ландо, его полуулыбки. Она знала — её брат воспримет это как нож в спину. Ему не нужны эти кадры, не сейчас. Не когда он только начал возвращаться к жизни. Хэтти глубоко вдохнула и выключила экран. Она охраняла покой брата, как только могла. Пусть хоть несколько дней он поживёт вне этого всего — без домыслов, без боли, без новых причин разрываться изнутри. Она уже слишком хорошо знала, как много он держит в себе. А Оскар всё ещё лежал в полудрёме, едва слышно шепча: — Пожалуйста… пусть он не исчез.