Глаза сердечки

И снова его губы, снова зубы, снова этот напор, от которого Ландо не мог ничего, кроме как откинуть голову и подчиниться. Внутри у него всё горело — от удивления, от возбуждения, от этого неистового Оскара, которого он никогда не видел. Оскар потащил его назад, к кровати, не отпуская ни на секунду. Каждое движение было резким, нетерпеливым. Ландо споткнулся, но Оскар поддержал его, только чтобы сильнее швырнуть на матрас. Тело Ландо мягко ударилось о простыни и прежде, чем он успел вдохнуть, Оскар уже навис сверху, перехватывая его руки и прижимая их к подушке. — Ты мой, — выдохнул он сквозь зубы, голос срывался от напряжения. — И никого больше. Ландо попытался что-то сказать, но язык будто запутался. Его сердце стучало так же бешено, как у Оскара. Руки под его хваткой дрожали — не от страха, а от того, что вся эта сила, грубость и жёсткость только сильнее заводили его. Оскар целовал его резко, кусал губы, оставлял следы на шее, на ключицах. Его пальцы цеплялись за волосы, голова Ландо откидывалась назад, и он терял остатки контроля. Каждое движение австралийца было таким, будто он хотел стереть память о любом прикосновении к Ландо, кроме своего. Воздух стал горячим, тяжёлым. В комнате не было ничего, кроме дыхания и глухих стонов, вырывающихся из-под губ Оскара. Ландо пытался пошевелиться, но каждое движение гасилось жёсткой хваткой, каждый жест подавлялся силой. И именно это лишало его всякой защиты — он сдавался. Полностью. Оскар словно утопал в нём, в этой слабости и готовности принять всё. Чем больше он видел, что Ландо растворяется под ним, тем сильнее становился его напор. Он не оставлял паузы, не давал времени отдышаться — только касался, царапал, целовал так, что губы горели, и в каждом движении чувствовалась его собственническая ярость. Ландо задыхался, но улыбался — сквозь все эти поцелуи, сквозь всё давление. Его пальцы то и дело пытались вырваться только для того, чтобы снова оказаться прижатыми к подушке. Он был пленником. И ему это нравилось. И в этот момент Оскар понял: остановиться он уже точно не сможет. Оскар держал Ландо за запястья так, что костяшки пальцев побелели. Он чувствовал, как парень дёргается под ним, но не вырывается — наоборот, его дыхание сбивалось всё сильнее, грудь вздымалась в ответ на каждое движение, каждую жестокую ласку. — Скажи, что ты мой, — Оскар склонился к самому уху, его голос сорвался, стал хриплым. — Я… — Ландо не смог договорить. Только стон сорвался вместо слов, и это вывело Оскара из себя ещё больше. — Говори! — рывком он перехватил его подбородок, заставляя смотреть прямо в глаза. Синие глаза Ландо, затуманенные, расширенные, дрожащие — и в них не было страха. Только беззащитное, чистое желание. — Я твой, — едва слышно прошептал он. И этого хватило, чтобы сорвать последние тормоза. Оскар опустился вниз, впиваясь в его шею зубами, оставляя яркие следы, как клеймо. Он двигался жёстко, порывисто, будто мстил всему миру за то, что кто-то осмелился коснуться Ландо. Хватка на запястьях ослабла лишь на миг, и Ландо тут же обвил руками его шею, впиваясь ногтями в спину. Но даже тогда Оскар держал его под полным контролем — каждое движение навязывал он, задавал ритм он, и Ландо лишь подстраивался, срываясь на крики, глушимые в его плечо. Воздух в номере стал невыносимо горячим. Простыни смяты, подушки сброшены на пол, как будто сама комната не выдерживала их столкновения. Оскар прижимал Ландо всё сильнее, впечатывал в матрас, не оставляя ему ни малейшей свободы. И в этом было что-то дикое: Ландо, сияющий на трассе, быстрый, уверенный, привычно ведущий игру — здесь был сломлен, полностью разоружён. Оскар властвовал над каждым его движением, каждым выдохом, каждым стоном. — Ты сводишь меня с ума, — Оскар прошипел это прямо на его губах, ударяя поцелуем, таким грубым, что у Ландо перехватило дыхание. — Никто… никто… не прикоснётся к тебе, понял? Ландо только закивал, не в силах ответить словами, утонул в этом бурном потоке. Его тело дрожало, выгибалось навстречу каждому рывку, каждой жёсткой ласке. Он полностью отдался, растворился в этой ярости и страсти. И в тот момент, когда напряжение достигло точки невозврата, они оба рухнули вместе — в хаос, в крик, в огонь, который вырвался наружу и поглотил всё вокруг. Мир исчез, остались только они, сдавленные стоны и бешеное биение сердец, синхронное и беспощадное. Когда всё стихло, Оскар ещё долго держал его, не позволяя даже пошевелиться, словно боялся, что отпустит — и Ландо исчезнет. А Ландо только улыбался, измученный и счастливый, прижимаясь к нему так крепко, будто хотел доказать: «Я здесь. Я твой». Утро настало неожиданно быстро, словно кто-то перелистнул страницу, не дав времени отдышаться после насыщенного вечера. Ландо едва смог разлепить глаза, его тело ныло от каждого прикосновения Оскара, что оставили свой след с прошлого вечера и ночи. Это была не тяжёлая, а почти сладкая боль, физическое напоминание о том, насколько они оба зашли далеко. Осторожно повернувшись к австралийцу, Ландо ощутил лёгкий укол вины. Он винил себя за то, что довёл Оскара до точки кипения, будто намеренно подталкивал его всё сильнее и сильнее. Винил себя в том, что не заметил раньше, как привык никогда не ставить ничьи чувства выше собственных, не отдавать им приоритет. Но теперь всё изменилось: теперь у него был тот, кто заслуживал не просто внимания, а целого мира. Ландо медленно протянул руку и провёл кончиками пальцев по щеке спящего Оскара. Его кожа была тёплой, мягкой, а выражение лица — удивительно беззащитным. Такой хрупкий, такой настоящий. Порой Ландо задумывался, выдержат ли они двое — это странное сочетание: его гиперэмоциональность, неспособность усидеть на месте хоть мгновение — и холодная сдержанность Оскара, почти пугающая в своей непоколебимости. Не станет ли ему, Ландо, тесно рядом с этим вечным спокойствием? Или наоборот — Оскар не выдержит всего того урагана, который способен сотворить сам Ландо? Но в этот момент все сомнения растворились. Страх, что преследовал его прежде, будто испарился. Теперь у него был именно этот Оскар — его Оскар, тот, кто позволил себе сломаться рядом с ним, тот, кто перестал держать маску и сдерживаться, когда они были вдвоём. Это был их собственный мир, куда не проникал никто посторонний. И Ландо знал: если он сорвётся и прыгнет со скалы в самую тёмную пучину, первым, кто без колебаний полетит следом, будет именно Оскар. — Просыпайся, — тихо сказал Ландо, наклонившись и оставив лёгкий поцелуй на щеке австралийца. Оскар лишь что-то невнятно пробормотал, сонное бормотание едва пробивалось сквозь его губы. И от этого простого звука у Ландо в груди будто распускались цветы — такие нежные, такие настоящие, что хотелось смеяться и плакать одновременно. — Солнце, — прошептал он ещё тише, почти боясь разрушить это утреннее волшебство. — Нам нужно поговорить. Про вчерашнее. Оскара словно прошибло током — он резко распахнул глаза, и на его лице тут же отчётливо проступила смесь страха и паники. Осознание того, что он вчера натворил, пришло быстрее, чем мозг успел обработать всю эту лавину информации. И это, разумеется, не осталось незамеченным для Ландо. — Тише, Оск, выдохни, — мягко начал Норрис, осторожно касаясь его плеча, словно пытаясь заземлить. — Я не собираюсь бежать от тебя или говорить, что ты псих. Честно говоря… мне даже понравилось. Эти слова будто на секунду сбили Оскара с ритма. Он прижался к Ландо сильнее, его сердце колотилось так яростно, что казалось, ещё немного — и оно вырвется наружу. Он позволил своим страхам выползти наружу, позволил им сорваться именно на Ландо — и теперь расплачивался тяжёлым грузом вины. — Я не хотел… — выдох сорвался с его губ, рваный, болезненный, будто разрывал грудь изнутри. — Всё ты хотел, — тихо усмехнулся Ландо, обнимая его и проводя ладонью по спине. — Но я не об этом хотел поговорить. Оскар, ты молчал. Пожалуйста, не делай так больше. Я ещё не умею читать твои мысли за этой маской хладнокровия. Но я рад… рад, что эта маска треснула, что я увидел тебя настоящего. Если тебе что-то не нравится, если тебя что-то мучает — не закрывайся, не держи это внутри. Говори. Со мной можно. Для Ландо это звучало как собственная исповедь. Он и сам не до конца верил, что может произносить такие слова вслух. Но именно этот человек рядом, именно Оскар, стал тем единственным в мире, кто сумел заставить его чувствовать себя так, чувствовать любовь. Быть с ним, дышать вместе, не убегать от своих эмоций, а оставаться рядом, несмотря ни на что. — Оскар Джек Пиастри, — голос его дрогнул, но в нём не было ни тени сомнения, — ты моя первая любовь. И я не хочу причинять тебе боль. Иногда я бываю… — он запнулся, подбирая слова, теряя их в вихре мыслей. — Воздушным? — тихо подсказал Оскар, едва слышно, но с таким теплом, что сердце Ландо пропустило удар. — Да! Именно! Спасибо, — Ландо чуть улыбнулся, обняв его крепче. — Но при всём этом твои чувства и эмоции для меня важны. Поэтому прошу, не прячься от меня. Не пытайся контролировать всё и всех вокруг. Дай мне шанс быть рядом и разделять это с тобой. И только эти слова, такие простые и честные, заставили Оскара оторвать лицо от груди Ландо и поднять глаза. В его взгляде было столько сомнений, столько боли и смятения, что сердце Ландо снова сжалось. — Ты правда не злишься? — тихо спросил он, голос дрогнул. — Ведь вчера я был… жесток? — в этот момент он выглядел как побитый щенок, до такой степени растерянный, что Ландо не удержался и ухмыльнулся, почти со смесью нежности и отчаяния. — Блядь, Оскар, — протянул он, качая головой. — Я только что сказал тебе, что ты моя первая любовь, а ты снова про это? Серьёзно, Пиастри?! — Я… Прости. Я тоже тебя люблю. Очень. Эти чувства буквально разрывают меня изнутри, я не могу их контролировать. Прости, прости, прости… — слова срывались с его губ торопливо, почти сбивчиво, будто он боялся, что если замолчит хоть на секунду, то не сможет больше сказать этого. — Прости, прости, прости… — Оскар всё ещё бормотал, цепляясь за каждое слово, словно хотел зашить дыру в себе, но только рвал её сильнее. — Оскар! — Ландо резко взял его лицо ладонями, заставив посмотреть прямо в глаза. — Хватит. Он сказал это твёрдо, почти резко, но за этим тоном не было злости. Только решимость. И бесконечное тепло. — Ты слышишь меня? — прошептал Ландо, его большие пальцы мягко скользнули по скулам Оскара. — Я не хочу, чтобы ты прятался за извинениями. Ты не обязан быть идеальным, не обязан всё контролировать. Я не люблю тебя за холодный расчёт или за твою железную выдержку. Я люблю тебя… за тебя. Такого, какой ты есть. Со страхами, срывающимися словами, со всей этой огненной болью, что ты держишь внутри. Глаза Оскара дрогнули. Он будто не верил. Словно внутри него всё ещё бушевал шторм сомнений. — Но я… — начал он. — Тсс, — Ландо накрыл его губы коротким поцелуем. — Никаких «но». Он притянул Оскара к себе, крепко, так, что тому пришлось спрятать лицо в его плечо. — Я рядом, — шептал Ландо прямо ему в волосы, — и никуда не уйду. Ты можешь ломаться. Ты можешь злиться. Ты можешь ревновать. Ты можешь быть жёстким. Мне не страшно. Я всё это выдержу, потому что это ты. Потому что я выбрал тебя. У Оскара сжалось горло. Он не выдержал и обнял Ландо так крепко, что тот тихо выдохнул от силы его рук, но не попытался отстраниться. — Ты правда… всё это принимаешь? — голос Оскара дрожал, как будто он боялся услышать отказ. — Да, блин! — Ландо засмеялся, но в смехе была нежность. — Сколько ещё раз мне надо повторить? Я твой, Оскар. И ты мой. Без условий. Эти слова ударили сильнее любого признания. Маска хладнокровного гонщика, что Оскар носил годами, окончательно треснула. В его глазах блеснули слёзы, но впервые они не были от боли. Это было освобождение. Оскар уткнулся лбом в висок Ландо, пытаясь удержаться, но слова сами вырывались наружу, рвали изнутри. — Ты… ты моя первая любовь, Ландо, — выдохнул он, и голос дрогнул, будто он признался в самом страшном секрете. — Первая настоящая. До тебя у меня никогда не было этого, я не понимал, что люди вообще чувствуют, когда говорят «люблю». Мне казалось, что это просто слово, пустой звук. А теперь я… я знаю. Я чувствую. И это убивает меня и спасает одновременно. Ландо замер, его глаза расширились, но он даже не дышал, чтобы не спугнуть этот момент. — Я боюсь, — Оскар сжал его так крепко, будто тот мог исчезнуть, — боюсь, что я всё испорчу. Что моя ревность, моя злость, моя холодность когда-то тебя оттолкнут. Но, чёрт, я не могу больше это держать. Я хочу, чтобы ты знал: я хочу разделить с тобой всю свою жизнь. Каждую чёртову часть. Своё утро, свои гонки, свои провалы, свои победы. Всё. До конца. Слёзы блеснули на его ресницах, но он не прятал их, впервые позволил им течь. — Если завтра всё рухнет, если мир перевернётся, я всё равно хочу, чтобы это был ты рядом. Только ты, Ландо. И в этот момент все маски слетели окончательно. Перед Ландо сидел не холодный стратег, не сдержанный гонщик, а настоящий Оскар — открытый, уязвимый, и до боли влюблённый. Ландо улыбнулся сквозь собственные слёзы, прижал его лицо к себе и прошептал: — Чёрт, Пиастри… ты только что разрушил меня. Но если ты готов делить со мной всю жизнь, то я готов отдать тебе свою. До последнего вздоха. Они лежали, крепко вцепившись друг в друга, и впервые у обоих не было страха. Только чистая, голая любовь, которая теперь не требовала больше доказательств. Молчали, впитывая дыхание друг друга, пока сердца постепенно успокаивались. У Ландо щеки были влажные от слёз, но глаза светились такой чистой теплотой, что Оскар невольно улыбнулся — впервые за долгое время без всякой боли внутри. — Знаешь, — тихо сказал он, поглаживая ладонью тёплую шею Ландо, — я правда начал думать о будущем. О чём-то большем, чем гонки. О доме. О месте, куда всегда хочется возвращаться… с тобой. — Ты серьёзно? — голос Ландо дрогнул, но в нём было столько надежды, что сердце Оскара сжалось. — Абсолютно, — кивнул он. — Даже уже придумал кое-что. На заборе возле нашего дома обязательно будет висеть табличка: «Никакого Карлоса». Ландо замер на пару секунд, а потом рассмеялся так заразительно, что Оскар не смог не поддаться этому смеху. — Ты псих, — выдохнул он, утирая слёзы, но уже от смеха. — Абсолютный псих, Пиастри. Но мой. — Твой, — Оскар притянул его ближе, ткнувшись носом в его волосы. — Только твой. Смех постепенно затих, но лёгкость не уходила. Теперь их разговоры о будущем не казались страшными — наоборот, они были таким же естественными, как дыхание. И, впервые, будущее перестало пугать Оскара. Оно стало желанным. — Ну раз уж ты заговорил про наш дом… — Ландо приподнялся на локте, хитро глядя на Оскара. — Я уже всё продумал. Огромный гараж. В два раза больше кухни. — Ты ненормальный, — хмыкнул Оскар, но уголки губ предательски дрогнули. — Нормальный! — обиделся Ландо. — Представь: две машины для нас, карт для меня, и… ладно, ещё один карт для тебя, если ты будешь хорошим. — Щедро, — сухо отозвался Оскар, но глаза у него мягко блестели. — А ещё спальня с панорамными окнами, — продолжал мечтать Ландо, не замечая иронии. — Чтобы утром солнце било прямо в глаза, и ты ворчал, что я тебя разбудил. — Как мило. Сразу видно, ты обо мне заботишься, — съязвил Оскар, но при этом лениво потянулся рукой и пригладил растрёпанные кудри на макушке Ландо. — Бассейн, конечно, с оранжевыми бортиками, — не сдавался тот. — В честь Макларена. Оскар фыркнул и закатил глаза, но улыбка уже не сходила с его лица. — Ты неисправим, Норрис. — А ты всё равно будешь там со мной, — уверенно сказал Ландо, снова прижимаясь к нему. Оскар не ответил сразу. Он просто обнял его крепче, вдыхая запах кожи, и позволил себе расслабиться. Эти нелепые мечты, эти слова, это «наш дом» — впервые за долгое время давали ему ощущение, что у него действительно есть будущее. Не только гонки. Жизнь. Их жизнь. — И ещё! — Ландо снова оживился, даже руками размахивал, пока лежал. — На кухне обязательно будет кофемашина уровня «бариста». Не вот это твое унылое «капучино из капсул». — Ага, — протянул Оскар, делая вид, что скучает, но в уголках глаз прятался смех. — И сад. Чтобы можно было сидеть там вечерами, пить чай, смотреть закат… ну, а ты будешь ворчать, что комары кусают. — Спасибо, ты меня уже идеально знаешь, — сухо заметил Пиастри, но пальцы его всё так же лениво чертили узоры на руке Ландо. — И собака, — добавил тот будто, между прочим. — Большая. Чтобы охраняла нас. Ну и кот. Чтобы собаку терроризировал. — Ты сошёл с ума, — фыркнул Оскар, но уже не выдержал и улыбнулся открыто. Ландо довольно устроился у него на груди, бормоча что-то про бассейн с подсветкой и «домик для Хэтти, чтобы она не слишком часто оставалась у нас в гостях». А внутри Оскара в этот момент всё сжималось и расправлялось одновременно. Эти мечты были такими наивными, такими по-детски несерьёзными… но именно в них он вдруг увидел что-то большее. Ландо говорил об этом легко, словно о чём-то само собой разумеющемся, и в его голосе не было ни капли сомнения, что они будут вместе. «Если он хочет это — я сделаю. Пусть я буду работать до изнеможения, подписывать все эти контракты, терпеть тысячи часов тренировок, летать по всему миру без сна… но я построю этот дом. Гараж, сад, чертову кофемашину уровня бариста. Если ему нужны собака и кот — будут. Если он хочет панорамные окна — пусть солнце хоть выжигает нам глаза каждое утро. Я всё это воплощу. Потому что впервые в жизни я знаю, ради кого хочу дышать. Ради кого хочу жить». Оскар прижал Ландо чуть крепче, чувствуя, как тот всё ещё что-то болтает про интерьер спальни и «никакого Карлоса на пороге». Улыбка сама появилась на его лице. — Я сделаю всё, чтобы это стало реальностью, — едва слышно выдохнул он, скорее самому себе, чем Ландо. Но британец услышал. Поднял голову, глядя ему в глаза, и улыбнулся шире. — Знаю.