Песнь северного пламени

      Небо над Винтерфеллом было цвета пепла. Мороз ещё не пришёл всерьёз, но ветер уже тянул за рукава и бил в шею, как упрямое напоминание: зима близко. Внутренний двор был полон — лошади ржали, оруженосцы затягивали сбрую, слуги метались от повозки к повозке. На башнях реяли знамена дома Старков, серый лютоволк на белом, и в этот день они трепетали особенно яростно — будто чуяли войну.       Робб стоял в центре двора, опоясанный мечом, в сером плаще, отороченном мехом. Он был спокоен снаружи, но в глазах — напряжение, сдержанная буря. Около него — Кейтилин, прямая, строгая, с лицом, которое не дрожит даже в горе. Лишь руки выдавали её волнение — пальцы то и дело перебирали складки перчаток, будто не знали, куда себя деть. Эймма стояла у стены конюшни. На ней был тёмный шерстяной плащ, подбитый мехом, пояс с коротким мечом, запястья перевязаны кожаными браслетами. Волосы заплетены туго, по-северному, но прядь выбилась на висок — и колыхалась в прощальном ветре. И в этот миг она увидела его… Рикон. Маленькая, молчаливая фигурка у каменной арки. Он был без шапки, щеки покраснели от холода. В руках — его деревянный волк, вырезанный ещё до ухода отца. Он стоял так, будто никто и ничто не могло сдвинуть его с места. — Ты не возьмёшь меня с собой, — сказал он, почти шёпотом.       Эймма опустилась на колени. Ветер трепал её плащ, волосы выбивались из-под капюшона. Она взяла мальчика за руки — маленькие, холодные, липкие от волнения. — Мне очень не хочется оставлять тебя, — тихо сказала она. — Но кто-то должен остаться здесь. Ты — сын лорда. Винтерфелл — твой дом. Он нуждается в тебе. — Я не нужен! — голос его стал звонким, как треск льда. — Я маленький. Мне не дают меч. Но я могу сражаться. Я не боюсь!       Его губы задрожали, но он снова поднял подбородок. Волк в его руках дрожал вместе с ним. Он напоминал комок снега, который вот-вот растает, если не прижать крепко к груди. — Ты важен, — тихо сказала Эймма. — Винтерфелл — твой дом. Ты сын лорда. Ты кровь севера. И ты силён. Ты — волчонок. А волчата, даже самые маленькие, не отступают. Он смотрел на неё. В глазах — испуг, упрямство и, глубоко внутри, отчаяние. — А если ты не вернёшься? — спросил он, глядя в упор.       Эймма не ответила сразу. Только медленно взяла из его рук волка, посмотрела на него — в этих щербатых краях и неровной резьбе было что-то трогательное, почти святое — и вернула обратно, вложив в ладони. — Тогда ты будешь помнить. Ты будешь помнить меня — и всё, чему я тебя учила. Волчья стая не забывает своих. — Я не забуду, — глухо сказал он. — Обещаю. — И я тебя, — прошептала она.       Они обнялись. Его руки обвились вокруг её шеи, тонкие, горячие, как у щенка, которому слишком холодно. И она обняла в ответ — крепко, изо всех сил. Не на прощание. На память.       Кейтилин наблюдала издали. В её взгляде — уважение и боль. Она видела в Эймме не просто девочку, выросшую под её кровом, а кого-то гораздо больше — волчицу с юга, ставшую северной до самого сердца. Это был не просто прощальный жест — это был переход. Мгновение, в котором Эймма окончательно становилась взрослой. — Время, — негромко произнёс Робб. Его голос был сдержан, как голос лорда.       Эймма медленно разжала объятия. Рикон стоял, глядя на неё снизу вверх, и в его глазах был уже не только страх, но и гордость. Она не обернулась. Только села в седло, выпрямившись, словно держала не только себя — но и чью-то надежду.       И когда кавалькада тронулась, Рикон всё ещё стоял на том же месте, в тени башен, обняв своего волка. Снег не падал. Но воздух был полон ожидания. Винтерфелл провожал не только армию. Он провожал детство, покой и всё, что было до войны.

***

За Узким Морем       День был горячим, как кузница. Солнце стояло над головой, не двигаясь, не мигая, не давая надежды. Камни трескались под копытами. Воздух дрожал, как над жаровней. Песок забивался в рот, щёлкал на зубах, когда говорил. И никто не говорил зря. Деревню нашли к полудню. Маленькую, утопленную в пыли. Несколько низких хижин с крышей из тростника, забор из жердей, река, едва живущая в русле, и женщины с корзинами у воды. Пахло рыбой, дымом, варёными травами. Там жили бедно, но спокойно. Люди глядели на горизонт с надеждой, а не с клинком. И над горизонтом показалась кавалькада.       Сначала — пыль. Потом — силуэты. Копья, косы, волосы, развевающиеся, как флаги. И наконец — лошади, несущие дотракийцев с яростью бури, рвущих расстояние на части. Они не кричали. Не угрожали. Просто въехали. Как шторм, не нуждающийся в объявлении.       Сначала женщины. Кто-то бросил корзину, кто-то упал на колени, кто-то попытался убежать. Воины смеялись. Один подхватил девчонку прямо на ходу, как тряпичную куклу. Другой срезал мужчину у дверей — удар аракха — и кровь впиталась в землю, словно это было давно запланировано. Деревня загудела от криков. Лошади неслись сквозь загоны, рвали плетни, давили котёлки. Крыши начали дымиться. Кто-то бросил факел. Или жар с кухни попал на сухую солому. Огонь взревел, как голодный зверь.       Дейнерис скакала за ними. Она видела: один из дотракийцев тащит женщину за волосы. Ребёнок бежит за ней, зовёт. Воин пинает ребёнка ногой. Мальчик падает. Пыль. Слёзы. Крик. Всё внутри неё холодело. Не от страха — от того, что это становится привычным. — Они берут, что нужно, — сказал Джорах, скача рядом. — Золото, еду… женщин. — Это бой? — прошептала она. — Или бойня? — Это дотрак. Вы знали, за кого выходите, Кхалиси.       Она смотрела на кровь, что стекала по порогу хижины. На то, как женщина пытается прикрыть собой сестру. На то, как пепел летит на детскую куклу, валяющуюся в канаве. — Я жена Кхала, — сказала Дейнерис и пришпорила лошадь. — А не свидетель резни.       Когда она въехала в деревню, огонь уже охватил половину построек. Дым резал глаза. Дети ревели. Кто-то пел, чтобы не слышать криков. Кто-то молился. Кто-то кусал язык, чтобы не закричать. Дейнерис остановилась, подняв руку. — Оставьте их, — сказала она ровно.       Воин с аракхом повернулся к ней. Он был молод, губы блестели от пота, в глазах — кровь и дурман славы. — Это добыча, Кхалисси. Ты не берёшь то, что положено по праву? — Они не добыча, — её голос звенел, как лёд в вене. — Они женщины. И они будут свободны. — Свободные женщины не бегают, когда мчится конь. — Он усмехнулся — Свободные женщины — не плачут, когда к ним прикасаются без воли. — Дейнерис шагнула ближе. В её лице было спокойствие. В глазах — нет. — Они будут идти с нами, но, не как пленницы. Как свободные. Те, кто не желает — останется. Остальные — под моей защитой.       Вокруг замерли. Даже пламя, казалось, стало потрескивать тише. Один из старших воинов нахмурился. Другой бросил быстрый взгляд на Джораха. — Слово Кхала — закон, — медленно сказал кто-то. — А я — его жена, мать его наследника, — ответила Дейнерис.       В этот момент появился сам Дрого. Он стоял среди дыма и смотрел на неё. И ничего не сказал. Этого хватило. Воины начали отпускать женщин. Медленно. Неохотно. Но всё же отпустили. Те падали в пыль, кто-то молча, кто-то — с криком, кто-то — просто прикрываясь руками, не веря. Дейнерис подошла к одной из женщин, старшей. У той были высохшие руки, в которых всё ещё дрожала тяжесть пережитого. — С тобой всё хорошо? — спросила она тихо.       Женщина посмотрела на неё и едва кивнула. — Как тебя зовут? — Мири… Мири Маз Дуур.

***

      Жара висела над равнинами как проклятие. Солнце давило, будто небеса сами решили выжечь землю. Пыль, поднятая копытами, не оседала — она клубилась между юрт, липла к коже, въедалась в глаза. Лошади фыркали беспокойно, мотая гривами. Воздух был тяжёлым и напряжённым, как перед боем.       Лагерь дотракийцев гудел. Но не от радости, как бывало раньше, когда звучали боевые песни и смех. Теперь гудение было низким, тревожным. Как рой насекомых, собирающийся вокруг свежей крови. Воины спорили у костров, переглядывались, прятали руки на оружии. Слишком долго не было битвы. Слишком часто звучало имя чужестранки. Дейнерис чувствовала это кожей. Она стояла в тени шёлковой юрты, взгляд её скользил по лицам. Когда-то эти глаза смотрели на неё с благоговением. Теперь — с сомнением. Некоторые не кланялись вовсе. Внутри неё — шевеление. Ребёнок. Он всегда замирал, когда было опасно.       Кхал Дрого появился, как буря. Шёл с поднятой головой, кожаная сбруя хрустела при каждом шаге. Грудь обнажена, плечи натянуты, кожа блестела от масла и пота. В правой руке — окровавленная шкура зверя, только что принесённого в жертву. Он шёл уверенно, но в лагере что-то дрогнуло. Словно кто-то ударил в натянутую струну. — Кхал ведёт нас не на битву, а за винной водой, — бросил кто-то. Глухо. Но достаточно громко. — Его коса гнётся под животом женщины, — добавил другой, презрительно сплюнув в пыль.       Толпа отпрянула, как море перед бурей. В её центре — молодой воин. Косы длинные, глаза как раскалённые угли. Он вышел вперёд, широкоплечий, с высоко поднятым подбородком. Он кричал так, чтобы слышали все. — Ты ведёшь нас на Запад, великий Кхал! Но дотракии не глотают тень! Мы рождены скакать, не ползать за чужими золотыми городами!       Тишина. Даже лошади замерли. Дейнерис затаила дыхание. Её сердце стучало в горле. Она почувствовала, как Сер Джорах, стоящий рядом, напряжён плечом. Даже он не знал, как это кончится. Кхал Дрого медленно повернулся. Он смотрел на воина с тишиной, страшнее любого крика. Пыль у его ног кружилась, как дым из жертвенного костра. — Я слышал… — его голос был хриплым, почти ленивым, — как ты лаял. Как шакал. А теперь покажи зубы.       Толпа отступила. Кто-то ахнул. Кто-то схватился за аракх. И уже в следующее мгновение сталь запела. Они сошлись без крика. Металл вспыхнул в воздухе, как молния. Удары сыпались яростно — аракхи сливались в сверкающие дуги. Дрого был силой, плотью ветра и стали. Он не бил — он рушил.       Дейнерис не двинулась с места. Она видела кровь. Видела, как аракх вонзился в бок мужа, оставив красную щель под рёбрами. И закричала. Не от боли. От ужаса, хлынувшего в лицо, как пламя. Но Дрого не упал. Он рявкнул, как зверь, и перерезал горло противника одним движением, настолько сильным, что тот рухнул, не поняв, что умер.       Кровь хлынула на землю. Рокот толпы взорвался вокруг, как шторм в каньоне. Кто-то начал скандировать его имя. Кто-то упал на колени. Дейнерис бросилась вперёд — но не к мертвецу. К нему. — Это ничто, — сказал он, отмахиваясь. Губы его скривились в улыбке, но плечо уже нависало неровно. — Только царапина.       Но кровь не остановилась. Она стекала по коже, по животу, по бедру, капая на пыль, как тяжёлые капли дождя в знойной пустыне. Кхал Дрого сидел в шатре, опираясь спиной о спинку скамьи, дышал тяжело, с хрипами. Пот стекал по его груди, смешиваясь с пылью и свежей кровью. Сбитый налёт песка прилипал к коже, словно сама земля пыталась удержать его здесь, на грани.       Рядом стояли воины из кхаласара. Кто-то молча сжимал аракх, кто-то отводил взгляд. Они боялись не боли. Они боялись слабости. А кровь, что продолжала сочиться сквозь наскоро наложенные повязки, свидетельствовала о падении — пусть пока незаметном, но неотвратимом. Дейнерис опустилась на колени рядом с мужем. Её руки дрожали, но голос был ровным: — Позволь осмотреть. Ты теряешь слишком много крови. — Это… — Дрого стиснул зубы, — царапина. От щенка.       Он попытался усмехнуться, но дыхание сорвалось, и он сдавленно закашлялся. Губы посерели. Повязка была промокшей и уже тёмной от крови, которая не собиралась останавливаться. Сир Джорах встал позади, мрачно глядя на происходящее. Он не произносил ни слова, но по его лицу было видно: он знал, как быстро «царапины» превращаются в смерть. — Позовите женщину. — Дейнерис оглянулась. — Мири Маз Дуур. Где она?       Женщина вышла вперед. Лицо её было скрыто под платком, но глаза — тёмные, внимательные — смотрели прямо на Кхала. Она держала в руке тряпичный свёрток с травами, тонкий нож, и сосуд, наполненный чем-то мутным. — Я здесь, Кхалисси. — Он ранен, — сказала Дейнерис, не отпуская руки мужа. — Сделай что-нибудь.       Дотракийцы тут же загудели. Один вытащил аракх, другой сделал шаг вперёд. Один из старших, Кото, произнёс глухо: — Она — ведьма. Она говорит словами демонов. Она не даст ему жизни, а заберёт дух.       Дейнерис встала. Глаза её сверкнули. — Он умрёт без неё. Или вы хотите, чтобы ваш Кхал истёк кровью, сидя в собственной крови, как раненый пес?       Тишина. Только потрескивание пламени где-то в сгоревшей юрте. Мири подошла. Опустилась перед Дрого. Осторожно развернула повязку. Кожа была вспорота — не глубоко, но неудачно. Рана воспалялась, края налились мраком, и пахло от неё уже не кровью, а гнилью, начавшейся раньше, чем должен был начаться конец. — Ты можешь это вылечить? — спросила Дейнерис, взгляд не отрывая. — Это можно остановить. Но потребуется кровь, дым… и покой. Ему нельзя больше скакать. Ни сегодня, ни завтра. — Мири Маз Дуур подняла голову. — Делай всё, что нужно, — сказала Дейнерис. — Я разрешаю. Я прошу…       Кхал Дрого слабо отвернулся. Он не привык, чтобы за него решали. Но глаза его были мутными. Он больше не спорил. Мири вынула свои травы. Что-то начала бормотать. Остальные дотракийцы стояли в круге, смотрели, как волки на заклинателя. В их взглядах было неверие. Злоба. Страх. А Дейнерис осталась рядом. Она сжала ладонь Дрого, почувствовав, как она стала холоднее. И вдруг поняла: он был её опорой, а теперь — он в её руках. И впервые не она нуждалась в нём. Теперь он — в ней…

***

      Путь продолжался, но тело вождя уже не могло идти за ним. Кхал Дрого сидел в седле, как тень себя прежнего. Его спина была согнута, дыхание тяжёлым, а взгляд — тусклым, как угли, что не стали огнём. Лицо покрыто потом, губы пересохли, кожа на лбу натянута. Он держался за гриву коня, как за последнюю честь.       Солнце било в темя, ветер не приносил облегчения. Пыль забивалась в повязку на ране. Запах — кислый, гнилостный. Те, кто ехал рядом, уже морщились, отводя нос. Кхал, пахнущий смертью, — худшее из знаков.И тогда он упал… Медленно, с глухим звуком, как башня, разрушающаяся изнутри. Его конь фыркнул и отступил, когда Кхал рухнул на бок, тяжело ударившись об землю. Тишина прошла через кхаласар, как трещина по льду. — Он пал… — пробормотал один из воинов. — Кровь луны поглотила силу кхала. — Тот, кто падает с коня, — больше не кхал, — сказал другой, и в голосе его была не злость, а констатация. Как будто мир просто изменился — и всё.       Кто-то развернул лошадь. Кто-то уже отворачивался. Начало конца — началось. Дейнерис бросилась к нему. На её лице была паника, страх и гнев одновременно. — Мой свет и звезды! — она опустилась на колени, поднимая его голову. — Смотри на меня.       Глаза Кхала были мутными. Он ничего не сказал. — Сир Джорах! — крикнула она. — Помогите мне отнести его.       Лагерь разбили быстро. Они уложили Дрого на ковры в тени шатра. Его дыхание становилось реже. Лицо побледнело. Мири Маз Дуур пришла снова, бесшумно, с повязкой, с травами, с запахом крови на ладонях. — Что с ним? — спросила Дейнерис. — Ты сказала, это — царапина! — Это не рана, — медленно сказала Мири. — Это гниение. Его кровь отравлена. Он не переживёт ночи. — Сделай что-нибудь. Спаси его. — Дейнерис побледнела.       Женщина взглянула на неё. И впервые — не как на госпожу, а как на живое существо, умоляющее. — Есть путь. Но ты не пожелаешь его. — Говори. — Есть магия крови. Сильная. Древняя. Грязная. Она требует… жертвы. Крови за кровь. Жизни за жизнь. — Ты сможешь его спасти? — Он не будет тем же. Но он будет жить.       Дейнерис смотрела на мужа. На лицо, что когда-то грозило всему миру — и теперь едва могло повернуться. На руки, что держали меч и трон, — теперь бессильно лежащие на груди. — Делай, — сказала она. — Делай, что нужно.       И вокруг, в глубине кхаласара, всё больше людей оборачивались не к шатру… а от него. Ночь опускалась над кхаласаром, как чёрный саван. Небо было беззвёздным, и только дрожащие языки пламени от костров вырывали из темноты лица — испуганные, злые, сомневающиеся. Воздух был натянут, как струна. Шёпоты ползали между шатрами, как крысы.       Шатёр Кхала был приготовлен. Внутри пахло дымом, кровью и чем-то ещё — острым, сладковатым, от чего кружилась голова. На земле — круг из пепла и крови. У изголовья Дрого — бронзовая чаша. Вокруг — сосуды, наполненные зельями и травами, древними, как сама земля.       Кхал лежал неподвижно, глаза закрыты. Его дыхание — еле слышное, как ветер под палаткой. Кожа липла от жара. Он умирал. Мири Маз Дуур стояла над ним. Лицо её было в тени, только глаза — блестели, как угли. Она расплела волосы, вылила на руки густую смесь трав и чего-то ещё, чернее крови. Голос её начал звучать низко и монотонно: — Zi drējī ābrar ossēnagon… — прошептала она. — Dārilaros… majin… ēdruta…       Жеребец был привязан у входа. Огромный чёрный конь, с копытами как чаши, с грозным храпом. Он бил в землю, мотал гривой, чуя смерть. Мири подошла к нему с ножом. Движение было быстрым, уверенным. Один рез — и кровь забила из горла, горячая, тёмная, парящая в воздухе. Дейнерис встала снаружи. Её пальцы дрожали. Она не понимала слов, но ощущала, что сама земля отзывается на голос ведьмы. Кровь лилась в чашу. Мири подняла её обеими руками. Целительница читала громче, нараспев: — Vezof jin azantys… ēdruta!       Дотракийцы собрались у шатра. Кто-то кричал, кто-то бормотал мольбы. Один из старших, Кото, вытащил аракх: — Это чары! Она насылает тень! Мы не можем позволить!       Джорах встал между ним и Дейнерис. Щит в руке, меч — наголо. — Вы слышали, что она сказала. Кхалисси дала слово.       Ветер усилился. Шатёр задрожал. Изнутри раздался вой — не человеческий, не звериный. Что-то… древнее. Ткань вздулась, как легкое умирающего зверя. Мири закричала изнутри: — Никто не должен входить! — Что ты делаешь?! — Дейнерис бросилась к входу. — Я должна быть с ним! — Нет! — её голос был теперь резким, искажённым. — Если ты войдёшь — смерть коснётся всех!       Пламя костра затрепетало, как от безветрия. Лошади стали ржать, бить копытами. Дотракийцы пятятся. Кто-то бежит. Кто-то падает на колени. Внутри шатра — свет и тени закружились в бешеном танце. Что-то визжит. Что-то смеётся. Шепот древнего, голоса мёртвых, шелест заклятий, не предназначенных для живых. Воздух дрожал. Шатёр Дрого гудел, как пчелиное гнездо под молнией. Свет изнутри мигал то красным, то зелёным, и ткань шатра ходила ходуном, как грудь умирающего. Дотракийцы смотрели на происходящее с ужасом. Они не знали слов ведьмы, но чувствовали — за тканью творится то, что никогда не должно было родиться в этом мире. — Она насылает тень! — выкрикнул воин, Квото. — Она обесчестила Кхала!       Он вытащил аракх и шагнул вперёд, глаза его были безумны. — Кхалисси привела ведьму в шатёр жизни! Это она навлекла смерть на Дрого! — Нет! — крикнула Дейнерис, поднимаясь, прижимая руки к животу. — Он жив! Она спасает его!       Квото не слушал. Он подбежал с поднятым клинком. Его лицо было перекошено, и в нём не было ни веры, ни сомнений — только страх, смешанный с яростью. Дейнерис попыталась отступить, но ноги дрогнули. Ткань её одежды зацепилась за кость в песке. Квото был уже рядом. Металл взвыл в воздухе. — Кхалисси! — Джорах бросился, перехватил удар аракха на свой меч. Искры, звон, потом резкий толчок, и Квото отшатнулся, но тут же снова пошёл в атаку.       Дейнерис упала. Лезвие всё же задело её — не глубоко, но кровь хлынула по бедру, яркая, как огонь на фоне ночи. — Ты поднимаешь клинок на королеву! — Джорах закричал от ярости.       Он отбил удар, развернулся, всадил меч Квото под рёбра, по самую рукоять. Воин захрипел, рухнул, его аракх вылетел из руки. Дейнерис пыталась подняться, но кровь уже скользила по ноге, а мир вокруг начинал раскачиваться. — Вы ранены, Кхалиси! — Джорах подхватил её на руки, как ребёнка. — Нам нужно внутрь. — Нельзя… — прошептала она. — Мири сказала: нельзя входить… — Ты ранены. Он — тоже. Пусть будет как будет.       Он прижал её к себе крепче и шагнул к шатру. Ткань шатра трепетала, как живая. Изнутри неслись слова, которых не должно было быть. Ветер вдруг поднялся, срывая с земли пепел, траву, обрывки ткани. Песок закружился, и небо завыло. И он вошёл.       Внутри было… темно и светло одновременно. Воздух вибрировал. Шепоты ползали по коже. Кхал лежал недвижно в центре круга, вокруг него — кровь и кости. Мири стояла над ним, глаза её закатились, губы шевелились, изо рта вырывались гортанные звуки. — Ты не должна была входить! — закричала она, не глядя. — Ты нарушила круг! Но было уже поздно. Джорах опустил Дейнерис у входа. Она тяжело дышала. Глаза её дрожали. — Он… жив?       Мири молчала. Ткань шатра вздрагивала, как кожа на живом теле. А снаружи — лошади в панике рвали поводья. Кхаласар рассыпался. Они бежали от той, кого ещё вчера называли Кхалисси…       Свет был бледным и пустым, как кожа покойника. Он сочился в шатёр сквозь прорехи в ткани, но не грел. Ни лицо, ни сердце. Дейнерис проснулась в тишине. Но это была не мирная тишина, а такая, что стучит в висках. Тишина после молитвы. После крика. После казни.       Запах остался прежним: дым, кровь, прелость — и магия, кислая, будто воздух был закислен колдовством. На губах — горечь. В горле — пыль. В груди — ничего. Она села. Пальцы легли на живот — напоминание. — Дрого… — выдохнула.       Никто не ответил.       Сир Джорах спал у входа, уставший, словно месяц держал меч. Щеки небриты, руки — в засохшей крови. Рядом — его клинок, брошенный, как ненужный. Дейнерис поднялась. Одежда прилипла к телу, но она не почувствовала холода. Каждый шаг был как движение через воду — вязкой, тёмной, в которой можно утонуть. Шатёр был полон полутеней и запахов. Мири Маз Дуур стояла у очага, не мигая. На её лице не было выражения. Только тень. — Где он? — спросила Дейнерис.       Джорах тут же проснулся и посмотрел на девушку. Мири кивнула куда-то в сторону. Там он и был. Кхал Дрого. Сидел. Ровно. Неподвижно. Грудь поднималась. Пальцы лежали на коленях. Глаза — открыты. Но пусты. — Дрого… — прошептала она. Подошла. Присела перед ним. — Это я. Ты слышишь меня?       Пальцы коснулись его щеки. Тепло было. Но не было ответа. Он не повернул головы. Не улыбнулся. Не нахмурился. Не узнал. — Ты сказала, он будет жить. — Голос Дейнерис стал ниже. Почти шипением. — И он жив, — ровно ответила Мири. — Ты просила сохранить жизнь. Я дала тебе её. — Это… не жизнь, — голос дрогнул. — Это пустая оболочка. — Ты хотела спасти его. А теперь хочешь, чтобы он снова стал мужчиной, каким был? — ведьма шагнула ближе, взгляд холодный. — Тогда ты не слушала. Душа ушла. А тело осталось. Что же ты ожидала за такую цену?       Дейнерис смотрела на мужа. Его лицо было как маска. Он дышал — но не жил. — Это не… он. — её голос сорвался. — Это хуже смерти.       Мири подошла ближе. В её голосе не было злобы. Только горечь. — Он убил моего мужа. Сжёг мой храм. Изнасиловал тех, кого я лечила. И всё, что я сделала — показала тебе цену. — Ты мстила? — Дейнерис смотрела на неё, будто в бездну. — Я платила. За всё, что вы отняли.       Тишина легла между ними, как саван. Над кхаласаром встало солнце. Но оно не грело землю. Ни одного его луча не коснулось Дрого. Он остался там — в полутени. Без дыхания души. Без слов. Дейнерис стояла молча. В ней не было гнева. Не было слёз. Больше ничего не осталось. Ни жизни, ни сына… — Уведите ее, — сказала она Джораху. — И не спускайте с нее глаз.       Целительница поклонилась. Без насмешки. Без страха. Ее просто увели. Молча. А Дейнерис осталась одна с тем, что осталось от любви.

***

      Закат был тёмно-кровавым. Небо тянулось свинцовой гладью, и даже солнце, уходящее за холмы, казалось медленным, как смерть. Дейнерис не могла смотреть на мучения мужа и решилась на крайний шаг. Ей не казалось это милосердием, скорее простым избавлением. Она решила отпустить его, не поддаваться эгоизму. Просто отпустить… На равнине стоял погребальный костёр. Сложенный из досок, древних бревен, ковров и оружия. Посреди него — Кхал Дрого. Его тело уложено с почестями: аракх у груди, волосы заплетены, лицо очищено. Он был спокоен. Но не тот, кем был. Вокруг тела были разложены три драконьих яйца.       Вокруг костра — молчание. Остались только немногие — верные, сбившиеся в остаток кхаласара. Остальные разбежались, как падальщики, что насытились. Дейнерис стояла впереди. Ветер развевал её белые волосы, лицо было бледным, как снег. На ней — простое платье, оголённые плечи, без украшений, без короны. Только взгляд — прямой и неумолимый. Рядом с ней — Сир Джорах, молчаливый, в доспехах, с застывшим лицом. Мири Маз Дуур стояла чуть дальше, глаза её сияли странной злостью, будто она уже приняла то, что должно было случиться.       Дейнерис подошла к телу. Склоняясь, она приложила ладонь к груди Дрого. Слов не было. Только тепло её кожи — и ледяное безмолвие его. — Когда солнце встанет на западе, — прошептала она, — и сядет на востоке… тогда, мое солнце и звёзды, мы будем вместе. — Она поцеловала его в лоб. И отошла. — Приведите её, — сказала она.       Двое мужчин подтолкнули Мири к костру. — Ты знаешь, что делаешь? — прошептала та. — Я знаю, — ответила Дейнерис. — Только жизнь может оплатить жизнь. — Это не принесёт тебе мира. — Я не ищу мира.       Женщину привязали к балке погребального костра. Она больше не сопротивлялась. Лишь смотрела вверх, в небо, которое скоро больше не увидит. — Зажгите.       Сир Джорах бросил факел. Огонь принял жадно — вспыхнул сухой ковер, дерево хрустнуло, пламя пошло вверх, к небу. Жара ударила в лицо. Мири закричала — сначала от гнева, потом от боли. Крики её поднимались с огнём, превращаясь в пение ведьмы, в хрип, в пепел. Кхал горел молча. Как и полагается королю. Дейнерис не плакала. Она сделала шаг вперёд. — Нет, Кхалиси, — прошептал Джорах, хватая её за руку. — Вы сгорите. — Дракон не боится огня…       Она сбросила плащ. Под платьем — тонкая ткань, и пепел уже лип к ступням. Шаг. Ещё шаг. Ветер взвился, пепел закружил. Она вошла в пламя. Джорах вскрикнул — хотел броситься за ней. Но пламя поднялось стеной. Шатёр и небо озарились огнём.Костёр ревел. Крики стихли. И осталась только ночь и пламя.       Когда солнце поднялось — не было тумана. Не было страха. Оставшийся кхаласар спал в ожидании. Джорах не смыкал глаз и как только лучи солнца коснулись пепелища он увидел: На пепле сидела она… Живая. Обнаженная. Не обгоревшая. Не опалённая. Вокруг неё — три маленьких существа. С крыльями, шипами, с хвостами и горячими глазами. Драконы. Один — на плече. Другой — свернулся у ноги. Третий — с лёгким писком жёг лапкой пепел.       Сир Джорах пал на колени. Остальные за ним. Дейнерис медленно поднялась на ноги. В дыме. В рассвете. С дыханием огня на коже. И мир, что знал только смерть — увидел новую жизнь.

***

      Королевская Гавань       Подземелья Красного замка были темны и влажны. Стены покрыты мхом, воздух — тяжёлый, как в гробнице. Где-то капала вода, кап… кап… кап… — как отсчёт к финалу. Нэд Старк сидел на соломе, спиной к камню. Руки его были истощены, лицо — бледно, глаза устремлены в пол. Он почти не двигался. Он слышал, как дышит тишина. Тяжёлые шаги. Скрип решётки.       В темницу вошёл Варис, в сером плаще, без звона шпор. Лицо его было мрачнее обычного, как будто даже он знал: сегодня он несёт не слух, а приговор. — Мой лорд, — начал он мягко. — Она умоляет день и ночь. Она падает на колени перед королевой, перед советом, перед каждым, кто готов слушать. — Санса… — Нэд не поднял головы. — Да, — Варис кивнул. — Ваша дочь. Она просит пощадить вас. И есть только один путь: вы должны признать Джоффри королём. Громко. Публично. Склонить колено.       Нэд поднял глаза. В них — усталость, горечь. И остатки гордости. — Я не стану лгать. Ни ради спасения, ни ради их трона. Я говорил правду. Роберт был моим королём. Джоффри — бастард. — Ваши слова правдивы, — спокойно ответил Варис. — Но истина не спасёт вас. И уж точно не спасёт ваших дочерей.       Нэд отвёл взгляд. Он уже знал это. Варис шагнул ближе. Его голос стал тише, почти отеческим. — Я говорю, что ваша смерть не изменит ничего. Но может всё разрушить. Север поднимется. Кровь прольётся. Ваши дочери… особенно младшая… Я не могу защитить всех. Вы — можете. — И если я соглашусь? Если скажу их ложь? — Нэд медленно поднялся. — Тогда вы не погибнете. Вас отпустят на Стену. Станете братом Ночного Дозора. Станете ничем. Но будете живы. Для них.       Долгая пауза. Камень дышал холодом. — Санса… — прошептал Нэд. — Она всё ещё верит, что Джоффри — добрый мальчик. — Она верит, что её отец вернётся домой. И вы можете либо исполнить это, либо умереть героем в глазах мёртвых.       Нэд закрыл глаза. Он видел лица — Робба, Арьи, Брана, Рикона, Кейтелин. Эйммы… И Сансу. С руками, дрожащими в мольбе. С губами, шепчущими: «Пощади его…» — Хорошо, — сказал он наконец. — Скажите им… скажите Джоффри, что я склоняю колено.       Варис медленно кивнул. Взгляд его был пуст, как коридоры замка. — Мудрый выбор… пусть и поздний.       Он ушёл, растворившись в тени. А Нэд остался. Один. С миром, в котором больше не было истины. Только жизнь — и цена за неё.       Толпа беснуется. Тысячи глаз смотрят вверх — на помост у подножия статуи Бейлора. Крик торговцев, плач женщин, визг свиней и вой собак тонут в одном дыхании — ожидании. На возвышении — Железный трон из слов. Стоит Джоффри, в золотом плаще, лицо мёртвое от напряжения. Рядом — Серсея, Санса, Варис, Пес, и Петри Бейлис. Сир Илин Пейн — как воплощение немоты. Его руки сжимают «Лед» — двуручный меч дома Старков. Санса не отводит взгляда от отца, которого ведут под руки на постамент, губы шепчут мольбу, глаза полны слёз.       Арья забирается на статую Бейлора. Под маской мальчишки. В её руке — «Игла». Но до отца ей — мир. Нэд поднимается по ступеням.Скованные руки. Распухшее лицо. Шаг тяжёлый, но ровный. Он видит Арью мельком — и замирает. Но не подаёт виду. Смотрит на Сансу. И тогда опускает глаза. Он уже всё решил. Глашатай выкрикивает: — Эддард Старк, Лорд Винтерфелла, Десница короля…       Толпа гудит. Кто-то плюёт. Кто-то кричит: «Предатель!» Джоффри поднимается. Голос звучит холодно и чётко. — Сир Эддард, вы признаёте, что изменили своему королю? Нэд, тихо, практически шепча произносит, глядя в пол: — Я… изменил королю Роберту. И устроил заговор против… законного наследника, короля Джоффри.       Толпа — в восторге. Кто-то аплодирует. Кто-то шипит. — Он признал свою вину. И за то, что он молил о пощаде, королева и Малый совет просили сохранить ему жизнь. — Этого достаточно. Пощади его. — Серсея наклоняется к Джоффри. Её голос сдавлен. — Милосердие — это добродетель королей… — кивнул головой Варис. — Пощади его! Пощади! Он — твой лорд! Пощади, прошу! — в мольбе кричала Санса, практически падая на колени. — Но мой долг — служить справедливости. — Джоффри смотрит на неё. Затем — прямо вперёд. — За моего отеца, которого он предал. Он будет казнён. — Джоффри, ты не можешь… ты же обещал, — Серсея взяла за руку сына, пытаясь его остановить, но скорее для вида, чем в действительности. — Я — король. Я делаю то, что хочу, — холодно ответил он. — Сири Илин, приступайте! — Нет, прошу вас, милорд! — Санса уже кричала не своим голосом. Её оттаскивают. Она бьётся, рыдает, пока не падает в обморок.       Совершенно тихо к Арье подошел Йорен — брат Ночного Дозора. Он схватил девочку за руку и опустил ее на землю. — Не смотри! Смотри на меня, девочка. Только на меня.       Нэд опускается на колени. Закрывает глаза. Ветер поднимает пыль. Сер Илин замахивается. Меч опускается. Тишина невероятно громкая и звенящая в ушах ю нарушаемая лишь хлопками крыльев птиц, наполнила площадь возле Великой септы Бейлора.

***

Риверан       День начинался как любой другой. Но воздух был не таким. Утро в Риверране выдалось неподвижным и серым. Солнце не пробивалось сквозь тяжёлые облака, и река Трезубец текла вялой, холодной нитью. Ни крика птиц, ни шума копыт — будто само время замерло. Воины на стенах шептались приглушённо, стража говорила полголоса. Лошади тревожно били копытами в стойлах.       Внутри замка, в высоком зале над внутренним двором, горели два камина, но от них не становилось теплее. Камень был чужд, воздух — мрачный. Трое стояли у карты, покрытой холмами, реками, городами, — все они теперь казались незначительными, словно игрушечными. Робб — молчаливый, сжавший зубы. Он держался за край стола, как человек, которого качает на краю обрыва. Под глазами тень, волосы спутаны — он не спал этой ночью. Кейтелин — рядом, со сложенными руками. Она не оборачивалась к сыну. В её лице было что-то застывшее, сухое, как зимняя земля. Эймма сидела в нише окна. Она прижимала к груди свернутый меховой плащ, будто то был человек. Тонкая, хрупкая фигура, спина ровная, лицо неподвижное. Волосы серебрились в тусклом свете. Она давно перестала верить письмам. Но каждое утро ждала. Потому что не ждать — значило признать, что надежды больше нет.       Дверь скрипнула. И в этот момент все обернулись, даже те, кто не слышал звука. На пороге стоял мейстер Ванель, старый, согбенный, но с руками, не дрожащими. Он держал пергамент, запечатанный красным воском, в котором пульсировал ужас. Он не подошёл сразу. Просто стоял, глядя в пол.       Эймма встала. Медленно, с натугой, как будто каждое движение давалось через боль. Робб шагнул вперёд, как перед броском в бой, а леди Кейтелин боялась даже шелохнуться. — Из столицы, — хрипло выдавил мейстер, протягивая свиток.       Кейтелин приняла его обеими руками. Её пальцы сжались на воске, как когти. Но она не дрожала. Потом разломала печать. Развернула и прочитала. Тишина, что повисла после, была хуже крика. Лишь в камине щёлкнула ветка. Она опустила письмо. — Эддард… казнён. На ступенях септы Бейлора. По приказу Джоффри Баратеона.       Мир надломился. Эймма вцепилась в стену рядом, будто земля под ней поплыла. В груди —пустота. Мгновение — и будто что-то выдрали из неё с корнем. Всё, что было родным, смыслом, тенью за её спиной — исчезло. И не осталось ни слёз, ни сил, чтобы кричать. — Нет… Это ошибка…       Её голос — шёпот за гранью слышимости. В груди билось что-то не похожее на сердце — вспышка гнева, страха и боли, скрученное в один узел. Кейтелин опустилась на скамью. Она держала пергамент, как жезл. Но взгляд её был сломан. — Он солгал, чтобы спасти нас… Он выбрал честь… не правду. А они всё равно убили его.       Робб отступил. В груди его — пульс, как барабан. Он слышал отца, говорил с ним письмами, носил его меч в сердце. И теперь — осталась только ярость. — Они зовут себя королями… Но их кровь — гнилая. Они убили Старка. Значит, убили Север.       Он ударил по столу кулаком. С треском отлетели чернильницы. Один из кинжалов упал на карту и вонзился прямо в Королевскую Гавань. Эймма медленно прошла к нему. Она не плакала — слёзы не выживали при таком холоде. — Он был моим отцом больше, чем кто-либо. — одними губами, практически не издавая ни звука, прошептала девушка.       Молчание прорвал голос лорда Кастарка. — Ваш отец был честным человеком. Его кровь зовёт нас. — Он опустился на одно колено. — Мы с вами, Робб Старк. До конца.       Один за другим воины преклоняли колени. Один за другим — мечи. Их клятвы были молчаливыми, но тяжёлыми, как железо. — Король Севера, — сказал кто-то. — Только он.       Но Эймма не двигалась. Она стояла перед картой, перед тем кинжалом, что вонзился в сердце столицы. Смотрела, как чернила расползаются по пергаменту — словно кровь. И в тишине, в которой не звучало ни имя, ни молитва, в ней родилось что-то. Не боль. Не страх. Пепел. И пламя.

***

      Они собрались в Большом зале Риверрана, уставленном факелами, словно перед битвой. Камень под ногами был тёмен, воздух густ от дыма и человеческого дыхания. С каждым часом сюда стекались всё новые люди: лорды, знаменосцы, командиры, старые воители и юные наследники, пришедшие отдать дань дому, чья кровь теперь звалась к мести.       Робб стоял в центре. На нём — мех, ткань тяжёлая, цвета мрака. Он был юн, но не дрожал, не метался. В его глазах пылала решимость, не по возрасту древняя. Словно что-то внутри него умерло в ту ночь — и что-то другое родилось.       Рядом с ним — Эймма. В темном плаще, с плотно заплетённой серебряной косой. Её лицо было спокойно, но в глазах… В глазах жила буря. Лёд и пепел. Всё, что было в ней светлого — сгорело с лордом Эддардом. Осталась тень. И в этой тени она стояла рядом с Роббом — не как советник, не как сестра — как союзник. Как оружие.       Кейтелин смотрела на сына, и совершенно не узнавала его ю словно перед ней стоял чужой и незнакомый ей человек. Её мальчик теперь — не сын. Он стал знаменем.       Один за другим лорды поднимались. Лорд Карстарк. Лорд Велтон. Сыновья Гловеров. Сер Умар. Лорд Черный Вальтер. Каждый говорил, стоя твёрдо, будто клялся не человеку — духу Севера. — Король Ренли? Мальчишка, танцующий в розах! — говорил один из лордов Севера. — Король Станнис? Тот, что сидит в тени своего жребия, как труп на троне?       Голос лорда Джона Амбера прогремел, как удар топора. — Я не знаю королей, кроме короля на Севере, чьё имя — Старк!       Он опустился на колено. За ним — второй. Третий. Цепная реакция верности, что затопила зал, как прилив. — Робб Старк! — громыхали голоса, как один, — Король Севера!       Эхо этих слов прыгало по стенам, ударяло в грудь. Крики были злобны, страстны, будто молитва и приговор в одном. Робб опустил взгляд. Он не улыбался.Он не чувствовал ни радости, ни гордости. Он просто стоял — под тяжестью короны, которую ещё никто не возложил, но все уже увидели.       Кейтелин с трудом удерживалась на ногах. Она смотрела на сына, на толпу. На Эймму — и в её глазах отразилось что-то почти родственное: они оба потеряли отца. И оба перестали быть детьми.       Девушка подошла ближе к Роббу. Они не сказали ни слова. Но он обернулся. И она кивнула. Молча. Сдержанно. Так, как кивают солдаты перед боем. — Ты должен вести нас, — прошептала она. — Мы за тобой. Но ты не должен быть один.       Он сжал её руку. Коротко. Пальцы дрожали — едва. Но хватка была крепка. Он был не один.       Факелы догорали в зале Риверрана. Зал опустел, но эхо клятв ещё жило в камне, вибрировало в стенах. Словно сама крепость запомнила те слова: «Король Севера!». Кейтелин Старк сидела у окна, не глядя ни на что. В её лице не было ни гордости, ни победы — лишь усталость, печаль и тревожная, мучительная любовь. Робб стоял у карты, глаза были сухими, но сердце гудело, как натянутый лук. Он не знал, как дышать под тяжестью того, кем его назвали. Эймма молча наблюдала, скрестив руки. Пламя камина играло на её лице, высвечивая в глазах ту же тревогу, что скрывала Кейтелин. И вдруг — голос: — Мы не можем сейчас идти вперёд, — Кейтелин не подняла головы. — Не так. Не сейчас. — Почему? — Робб обернулся резко. — У нас есть армия. У нас есть лорды. Люди ждут движения.       Женщина подняла глаза. В них — сталь. — Потому что у нас есть Рикон. И Бран. И они… одни. Они потеряли отца. И должны узнать об этом не из уст чужих. Этого нельзя допустить.       Комната замерла. Робб медленно выпрямился. Его лицо дрогнуло. — Я… не думал… — Ты стал Королём, — сказала она мягко, — но ты всё ещё брат. А я — всё ещё мать. Мы должны ненадолго вернуться в Винтерфелл. Мы должны быть рядом, когда это письмо ляжет перед ними.       Эймма шагнула вперёд. Глаза её пылали еле сдержанной болью. — Я видела, как Рикон каждую ночь просыпался и звал отца. Он думает, что тот всё ещё в столице. Он будет ждать его, даже когда вороны прилетят…       Робб закрыл глаза. Его дыхание стало прерывистым. Он вдруг снова стал мальчиком, которому семнадцать. Мальчиком, потерявшим не только отца — но и детство, и мечты, и право на слабость. Он кивнул. — Тогда мы вернёмся. Но ненадолго. Я поклянусь на гробе отца, что Джоффри заплатит за кровь.       Кейтелин подошла и сжала его руку. И впервые за долгое время — просто обняла сына. — Он бы гордился тобой, — прошептала она. — Даже если ты не чувствуешь этого сейчас.       В углу зала пламя трещало, словно душа сама рвалась наружу. Ветер снаружи ударил в ставни. Ночь сжималась. Война звала, но сердце ежесекундно рвалось домой.        Ночь накрыла Риверран. Туман стелился по земле, как саван. Воздух был плотным, будто отказывался дышать. Лес шептал влажными листьями, и каждый шаг по мягкой, сырой земле звучал так, будто он последний.       Робб шёл быстро, почти на грани бега, с мечом на перевес. Он не сказал никому, куда идёт. Только Кейтелин посмотрела ему вслед и не удержала — она знала, что мужчинам иногда нужно остаться с болью наедине. Но Эймма последовала за ним. Она не спала всю ночь, рыдая в тишине, прижавшись лбом к каменному подоконнику. Под глазами — багровые тени, глаза опухшие, воспалённые. Но шаг её был твёрд. Она знала: горе нельзя хоронить в одиночку. Оно возвращается.       Молодой наследник оказался в чаще, среди узловатых деревьев. Он не колебался — удар. Меч рубил кору, срывал древесную плоть, будто карал мир за то, что он продолжает вращаться. — Почему?! — его голос дрожал. — За что?!       Удар. Щепа летит в лицо. Кровь выступает на ладони, соскользнувшей с рукояти. — Он был честным! Он был добрым! Почему этого никогда не бывает достаточно?!       Голос сорвался. Меч выпал из руки, с глухим стуком ударившись о корни. Робб закрыл лицо руками. Плечи его содрогнулись. И тогда — впервые с той ночи — он не выдержал. Он плакал. Горько, прерывисто, как плачут только те, кто держался слишком долго. И тут он услышал шаги. — Потому что у нас такие враги, — раздался голос Эйммы.       Она вышла из тумана, словно сама боль приняла облик. Её лицо было бледным, губы сжаты. Но глаза — текли беззвучными слезами. Девушка подошла. Не сказала больше ни слова. И просто обняла его. Молча. Без уговора. И осела вместе с ним на колени, прямо на мокрую землю. Холодную. Грязную. Настоящую. Они сидели вдвоём. Двое из дома, что рушился у них на глазах. — Ты не должен справляться с этим один, — прошептала она. — Горе — это не битва. Его нельзя выиграть в одиночку.       Робб прижал лоб к её плечу. Его ладони сжимали воздух. Он не знал, как перестать дрожать. — Мне нужно было… выпустить. Хоть что-то. Иначе я бы сорвался на людях. На матери. На тебе, — он тяжело вздохнул. — Я не могу позволить себе быть слабым. Не сейчас. — Ты не слаб, — сказала Эймма. — Слабость — это не чувствовать ничего. А ты жив. Это — сила.       Слёзы текли по её щекам. Тихо. Как дождь по мёртвым листьям. Они оба знали, что с утра им придётся снова быть сильными. Но не этой ночью. — Когда он уехал, — прошептал Робб, — я толком не попрощался… А теперь даже не знаю, где его могила… — Его могила — это мы, — ответила Эймма. — Его поступки. Его честь. Всё, что мы сделаем дальше — продолжение его жизни. Или её предательство.       Робб медленно поднял голову. Его взгляд был затуманен, лицо всё ещё в слезах. Но в нём появилось что-то новое — пепел решимости. — Я не стану таким, как Джоффри. Или как Ланнистеры. Клянусь. — Мы будем лучше, — сказала Эймма. — Жестче, если придётся. Но лучше.       Их слёзы высохнут. Боль — нет. Она станет частью крови. И завтра — они снова будут молчать. И снова вести за собой. Но этой ночью — они просто были детьми. Один — с разбитым сердцем. Другая — с пеплом в глазах. И мертвым королём — внутри каждого из них.

***

      Винтерфелл встретил их не как дом. Он стоял, как склеп — холодный, суровый, неподвижный. Башни, что раньше казались родными, теперь были чужими. Камень, что грел, теперь холодил. Даже вороны, восседавшие на стенах, каркали сдержанно, будто в траурном хоре.       Вьюга поднималась на горизонте, но пока воздух был сух и ломок, как стекло. Пожелтевшие листья лежали, словно пепел на плитах, ни один не колыхался — ветер стих, будто знал, что пришла смерть. Робб ехал первым. Его конь ступал медленно, будто и он чувствовал тяжесть момента. Его плащ был потемневшим от сырости, лицо — каменное, но в глазах горел уголь: не ярость, а боль. Удержанная, стиснутая боль.       Рядом — Эймма. Плечи расправлены, подбородок твёрд. Но внутри неё всё было разорвано. Она видела эти ворота, этот двор сотни раз. Но сейчас — будто в первый. Ни один угол не узнавался. Всё иное. Всё мёртвое. Кейтилин Старк замыкала процессию. Она держалась за седло с такой силой, будто боялась упасть и уже не подняться. Её глаза горели красным, но слёзы давно иссякли. Осталась лишь тяжесть, сдавливающая грудь.       Ворота распахнулись. Медленно. Скрип металла тянулся, как последний вздох умирающего. Во дворе стояли те, кто остался.Сир Родрик. Мейстер Лювин. Несколько солдат, несколько женщин. Рядом стоял здоровяк Ходора а на его руках Бран, Рикон — в рубахе, с глазами, полными надежды. Он бежал первым… — Где отец?! — крикнул он. — Он же с вами, правда?       Робб соскочил с коня, но не успел сказать ни слова. Рикон уже вцепился в него, обнял, прижался, словно боялся, что брат исчезнет, как и отец. Эймма остановилась. Смотрела на Брана — и не могла пошевелиться. Он не плакал. Просто смотрел. Словно чувствовал всё заранее. — Он умер, да? — спросил он глухо.       Она лишь отрывисто кивнула. Подошла ближе. Руки дрожали, но она положила ладонь на его худую руку. — Я видел его во сне, — продолжил Бран. — Он стоял у дерева. И у него не было лица.       Кейтилин подошла к сыновьям. Обняла их, с трудом проглотив рыдание. — Мы с вами. Я здесь. И Робб. И Эймма. Мы не оставим вас.       Это была жестокая ложь… Они прекрасно знали, что совсем скоро вновь покинут Винтерфелл. Никто не ответил. Только тишина. Только холод. Только смерть — тень, нависшая над родовым домом.

***

Стена       Черный замок был молчалив. Ветер воевал с флагами на стенах, раскачивал цепи и скрипучие лестницы. Снег ложился на плечи дозорных, на шлемы, на крыши, будто сам Ночной Дозор носил траур.       Джон стоял у окна казармы, не двигаясь. В его руках был меч — «Длинный Коготь». Он держал его, как якорь, как последнюю опору. Но даже сталь казалась лёгкой по сравнению с тем, что было внутри. Джиор Мормонт стоял напротив. В тени. С прямой спиной, как на казни. — Он был хорошим человеком, — сказал Мормонт. — И слишком благородным для этой столицы. Я… сожалею, Джон.       Но Сноу не отвечал. Он смотрел в окно, но не видел. Глаза не моргали. Внутри было пусто. Всё выгорело. — Я думал… — голос его дрогнул, — что ещё увижу его. Что он приедет. Напишет. Скажет, что всё уладилось… Я верил.       Он опустился на лавку. Голова — в руках. И тогда — просто дал себе упасть. Он не издал ни звука. Только плечи его дрожали. Он не плакал — рассыпался. Тихо. Без крика. Как снег срывается с крыши. Сэм стоял рядом, не зная, что делать. Он сел молча. Просто рядом. Плечо к плечу. — Я не знал лорда Старкаю но из твоих слов — уважал его, — прошептал он. — Он… был больше, чем просто лорд. Он казался тем, кем мы мечтаем быть. — И теперь его нет, глухо произнес Джон.       Ветер хлопнул в ставни. Где-то за стеной выл волк. Или что-то хуже. Джон медленно поднял голову. В его глазах была пустота, которую не заполнят ни клятвы, ни долг. — Я… не знаю, кто я теперь, Сэм. — Ты — Джон Сноу, — сказал Сэм. — И лорд Старк он… он любил тебя.       Пламя в очаге треснуло. И ночь опустилась окончательно.