Под поверхностью

Последний отчет лег на стол с глухим стуком словно последний камень в насыпи бессмысленных обязанностей, сливаясь с вечерним шумом оживлённых улиц Конохи. Приём у Сакуры оставил после себя знакомую тянущую боль за глазами которая отдавалась в висках. Прогресс есть, — упрямо повторял себе Какаши, надевая темные очки в и без того тёмной комнате и массируя виски. Прогресс есть... Он вышел на улицу. Прохладный вечерний воздух обдал лицо, но не принёс облегчения. Запах влажной земли и цветущих яблонь не смог перебить въевшийся в кожу и ноздри пыльный аромат архивов и новой штукатурки. Шаркая по лужам, не щадя сандалий, промочив ноги в мутных лужах шестой шел избегая людей и их смеха.  Сегодня жизнь в своём шумном, беззаботном ликовании казалась ему не просто чужой, а циничной насмешкой над его тихим адом.  Дом встретил его пустотой. Спертый и липкий воздух все таки заставил открыть окна на распашку и впустить гомон внешнего мира. Хаори, брошенное на стул, казалось тяжёлой складкой траурной парчи. Свет он не включил — ему хватало яркости уличных фонарей и  образов, что яростно прорывались сквозь усталость: пустой кабинет в полуразрушенной штаб-квартире Корня из доклада Ямато, медицинские схемы чакры из плана Сакуры,  холодный блеск меча бывшего капитана на рассветном солнце. Дыши. - прошипел он сквозь стиснутые зубы - Просто дыши. Какаши опустился на только что расстеленный футон в центре комнаты, пытаясь ухватиться за привычный якорь — медитацию. Ладони на коленях. Спина прямая. Но вместо покоя внутри поднималась волна тревоги. Сначала едва различимый шорох. Потом — сдавленные, перебивающие друг друга голоса. Прикосновения. Холодные пальцы на его горле после очередной ссоры: “Не лезь не в своё дело, Какаши!” Зелёные глаза, распахнутые страхом - тот момент, когда он нашёл её блокнот. Он крепко сжал веки. Воздух ворвался в лёгкие слишком резко. Выдох дрожал. И сквозь гул памяти, сквозь боль и вину, всё отчётливее звучал один единственный вопрос  терзавший его годами: - Что же ты натворила, Шиори?.. Какаши сдался. Он лег на спину, потолок тонул в тенях. И тогда память ударила точнее, резче. Страшный вечер. Год до геноцида клана Учиха. Воздух в его комнате гудел от невысказанного. Она лежала на его груди, лицом к его шее, одна нога перекинута через его бедро. Ее дыхание было поверхностным, неровным – не сон, а тяжелая дрема. Черные волосы, уже с серебристыми прядями у висков, рассыпались по его плечу, пахнув дымом и горьковатой пылью с полигона. Он повернул голову, губы коснулись ее лба. Шелестящий шепот вырвался сам: "Пожалуйста, не уходи." Он сжал ее крепче, почувствовав под ладонью знакомый шрам на ее плече – грубый, звездообразный след давней миссии. Она не ответила. Только медленно, словно сквозь толщу воды, провела ладонью по его груди, поднялась выше. Холодные пальцы коснулись его щеки. Ее зеленые глаза в полумраке казались бездонными колодцами, пустыми, лишенными привычной едкой искры. Уголок ее губ дрогнул в чем-то, что должно было быть улыбкой, но стало лишь жалкой гримасой усталости. Она потянулась к нему. Поцелуй был долгим, горьким. Сквозь привкус ее губ он почувствовал солоноватую влагу – ее слеза, тихая и безысходная. Какаши замер, перестав дышать.  В голове, проносилось осознание того что этот поцелуй может быть последним. И он сам почти подписал ей смертный приговор. Какаши узнал наверняка после миссии по задержанию Орочимару –  Шиори служила Данзо, пока притворялась солдатом анбу. Почему? Вопрос не выходил из его головы. Зачем агенту корня было прятаться в отрядах под командованием третьего? Какаши не любил лезть в политику, он понимал что это слишком грязная и опасная игра. К тому же, он был уверен что его бывший капитан так же презрительно относится ко всем кулуарным интригам. Потом  они стали ближе, даже слишком. И ледяное прозрение кольнуло его. Ее жесткий взгляд, редкие фразы выдавали не просто знание методов Данзо, а одобрение. Одобрение грязных, жестоких методов Данзо, из-за которых погибла Рин, и скорее всего Минато-сенсей. Его разрывало: любовь к этой невероятной девушке, которая может смеясь прыгнуть с гребря водопада; тепло ее пальцев, перебирающих его волосы на затылке – моменты когда он чувствовал себя в абсолютном спокойствии. Ее проницательность, ее сила восхищали, но так же Какаши стал видеть кровожадность, расчет, амбиции.  Эта двойственность не умещалась в его сознании. Он думал, что знает ее, каждую частицу. Или не знал вовсе ничего? Лишь одной истины он держался с железной уверенностью. С ним она была настоящей. Он цеплялся за иллюзию: "Она заблуждается. Я спасу ее от Данзо, от нее самой". Эта слепая вера сейчас могла убить ее, забрать самое дорогое что у него было. Благими намерениями как говорится… Он начал докладывать Хирузену. Не называя ее. Намеками. О длинных руках Корня, о тревожных звоночках. Он лгал себе: "Это ради нее. Ради деревни. третий обезвредит Данзо, не тронув ее". Самообман. Ставки были сделаны, маски сорваны. Две недели Данзо вызвал своего лучшего агента и отдал приказ зачистить деревню Страны Камня близ границы после того как Корень получил данные о потенциальных вражеских шпионах которые там поселились. Официально миссия конечно была оформлена как разведческая и третий одобрил ее. Хирузен, долго закрывавший глаза на двойную игру своего советника, понял, чьи настоящие приказы выполняет Шиори в анбу, но было уже поздно. Охваченный паникой из-за возможной дипломатической катастрофы и не имея возможности открыто отменить приказ Данзо или арестовать Шиори — что взорвало бы хрупкий мир Конохи изнутри, — он действовал грубо: отправил свиток с приказом остановить агента анбу отряду джунинов, которые уже находились у границы. Данзо же не мог открыто заставить Шиори придерживаться его плана когда его интриги всплыли. Не смотря на то что они оба были уверены что куноичи верна Корню, оставалась вероятность что она все таки предпочтет не рисковать жизнью. Никто не может гарантировать выполнение плана на реальном поле боя. Для Хирузена Шиори стала расходным материалом, малой платой за спасение хрупкого перемирия. Данзо же верил в силу, хитрость и абсолютную лояльность своего агента, которую он взращивал годами. Он ожидал, что она выполнит его истинный приказ. Вместо прямого столкновения, оба правителя поставили на кон жизнь одной куноичи. Они разыграли партию, где фигуры двигали другие. Старейшины смотрели в сторону: несчастный случай в горячей точке – удобное, неуязвимое для упреков решение. Утром, в проблесках рассвета, пробивающимся сквозь щели ставень, он молча протянул ей кунай. Не простой. Тот самый, утяжеленный, с гравировкой в виде завихрения – кунай Минато-сенсея. Амулет удачи. Талисман возвращения. В этом жесте была вся его немота, весь страх, вся мольба: "Вернись. Вернись ко мне. Выживи, чтобы вернуть его." Она взяла клинок. Взвесила его на ладони, ощущая знакомый баланс. Потом подняла глаза. Взгляд скользнул по его лицу – по напряженным скулам, по тени под единственным видимым глазом. Что-то дрогнуло в глубине ее пустых глаз  – Искра боли? Вины? Ненависти? Она не сказала ни слова. Просто сунула кунай в набедренную сумку, рядом с катушкой лески и свитком шиноби. Повернулась к окну, спиной к нему, к их теплому ложу, к нему,  затаившему дыхание в ожиданию хоть единого слова на прощание. Было бы легче если бы она его прокляла. Он подошел. Молча взял в руки ее черные волосы с серебристыми седыми прядями, уже заплетенные наспех в привычную боевую косу. Расплел. Начал заплетать заново. Медленно, тщательно, пропуская прядь за прядью. Его пальцы помнили каждое движение. Это был их ритуал. Только сегодня в пальцах была не привычная сосредоточенность, а дрожь. А в воздухе гробовое молчание. Ни шутки, ни колкости, ни даже резкого замечания о его медлительности. Только тишина, давящая, как камень на груди. Едва он повязал ленту она вскочила, закончила последние сборы и испарилась. Спустя две долгие, гнетущие недели она вернулась. Об этом говорил лишь холодный, отполированный до блеска кунай Минато-сенсея, оказавшийся утром на столе в его спальне. Ни записки. Ни слова. Только этот сухой жест который стал приговор их прошлому. Даже когда их пути пересекались на пыльных улицах Конохи или в душных коридорах штаба, ее взгляд скользил сквозь него, как через пустоту. Она отрезала себя от него полностью, что даже личное возвращение куная, их последней нити, посчитала лишним. Будто тех лет совместных тренировок под дождем и солнцем, первых неловких касаний, жарких ссор, поцелуев, украденных в тени, ночных разговоров по душам под шелест листвы – будто всего этого не существовало. Между ними выросла невидимая, но непроницаемая стена, возведенная ею из молчания и ледяного безразличия, а проклятый кунай стал надгробием их истории. Потом пришли отчеты. Сухие, замаскированные под бюрократию следы катастрофы. Шиори выполнила приказ Данзо несмотря на ловушку Хирузена. Пограничная деревня была зачищена с исключительной жестокостью. Тела мнимых шпионов были вывешены на воротах, тела жителей деревни изуродованы. Вся картина выглядела как последствия нападение сектантов нового культа Джашина который распространился на западе Страны Камня. И среди прочих жертв – Джонин Конохи, Хаято Сато. Конечно он знал уровень мастерства бывшего капитана, однако даже для нее просто выстоять против пяти джоунинов, устранить шпионов, и после всего еще и вырезать деревню граничило с фантастикой. Самое странное что на остальных четырех джоунинах не было и царапины, когда Хирузен приказал остановить ее любой ценой.  Стало ясно одно – она убила Хаято не из безысходности, это был знак, предупреждение третьему. Это знание стало новым ударом. Не только потому, что она совершила немыслимое – убила товарища, а потому, что, узнав это, он поймал себя на мерзкой мысли: он простил. Ради того, чтобы услышать ее голос, обнять, да даже ради того чтобы знать что она дышит, он готов был проглотить даже это. Признать смерть Хаято "неизбежными издержками". Эта готовность предала все, во что он верил. Все, за что сражался с детства. Память о Рин, о Минато-сенсее, об отце. Он готов был предать их память ради ее жизни. И от этого осознания его тошнило. Его принципы, его честь – все рассыпалось в прах перед одной простой, уродливой правдой: для него ее жизнь значила больше жизни товарища. Больше его собственных устоев. Эта истина горела в нем язвой, страшнее любой раны, нанесенной врагом. Какаши резко вдохнул, отрываясь от кошмара воспоминаний. Глаза широко открыты в темноте его одинокой комнаты. Ладонь сжата в кулак так, что ногти впились в кожу. Он знал. Знает, что найдет в архивах Данзо завтра, разобьет ему сердце снова. Раскроет масштаб ее падения, ее сделок с тьмой. Он боится, что правда сделает Шиори окончательным злодеем в его истории.  Но завтра. Завтра он пойдет в архив. Будет читать. Искать. Страдать. А сегодня... Сегодня он позволит себе лежать вот так, на холодном футоне в пустоте, и помнить ее тепло, вес ее головы на груди, ее поцелуев в шею от которых кружилась голова. На следующий день Какаши вернулся в свой временный офис позже обычного, уже к вечеру. Тяжесть под веками и глухое эхо в висках напоминали о бессонной ночи, проведенной в объятиях призрака. Шикамару встретил его уважительным кивком, не выдав ни тени удивления позднему появлению. В его спокойных глазах читалась лишь привычная усталость управляющего хаосом. Команда 11. Какаши мысленно воздал должное их невероятной эффективности. Благодаря Ино их защита от политических интриг и шпионажа была крепче любой стены. Организованная ею сеть связи между шиноби стала нервной системой деревни. Чоджи мастерски решал вопросы снабжения и торговли – Асума наверняка улыбался бы с гордостью где-то там, на небе.  Шикамару уже успел решить все насущные проблемы, заполнив и подписав гору отчетов. Он молча протянул Какаши тонкий свиток от Ямато в котором было краткое сообщение: “Встретился с Сакурой. Ждет дальнейших указаний.”  Какаши взял свиток. Холодная бумага обожгла пальцы. Он кивнул, не в силах вымолвить банальную благодарность. Шикамару, понимающе молча, вышел, оставив его одного с гулкой тишиной кабинета и ледяным грузом в руке. Ямато тоже потерял сон. Эта мысль пронзила Какаши острой ясностью. Тензо. Его кохай, вытащенный Шиори из ада экспериментов Орочимару и переданный под его, Какаши, крыло. Тот самый Тензо, чья преданность ей граничила с помешательством. Она заменила ему семью восстанавливая его организм после экспериментов, наставляя, поддерживая. Шиори дала испуганному мальчику ощущение хоть какой-то нормальности, комфорта.  А он, Какаши, предал ее, и в итоге стал причиной ее смерти. Какаши сжал свиток так, что бумага смялась. Он вспомнил взгляд Тензо на похоронах. Тогда Какаши не нашел слов. Они просто... не говорили о Шиори. Никогда. Словно заколдованный круг молчания сомкнулся вокруг ее памяти. Они нуждались друг в друге – капитан и его напарник, два солдата, выживших в мясорубке войн и предательств. Они работали, восстанавливали деревню, пили с Гайем и другими, вспоминая павших... но ее имя никогда не звучало между ними.  А теперь эта миссия. Рыться в архивах Корня, искать следы ее падения, ее сделок с тьмой. Для Ямато, чья психика и так балансировала на грани после войны с Мадарой и плена у Кабуто, явно не выдержит долго раз зашло так далеко что он был на ее могиле недавно. Знал ли Тензо больше о ее истинной роли? Или она, как всегда, оберегала его от самых страшных тайн Корня? Какаши стоял посреди кабинета еще с минуту, все еще сжимая бумагу в руках. Он резко качнул головой, отгоняя навязчивые мысли. Сосредоточься. Сегодня цель – свитки из библиотеки, о которых упоминала Сакура на последнем приеме. Беглый взгляд скользнул по полкам, выхватывая заранее приготовленную печать допуска к особым отделам. Он сунул холодный металл в карман, вышел в пустой коридор и бросил Шикамару короткое: «Дела». Тот лишь кивнул – вопросы были лишними. Поиск в секции медицинских техник оказался бесплодным. Стопки свитков о лечении ран, ядов, психосоматики – ничего, что могло бы пролить свет на ее тайну. Секция особых ниндзюцу также оказалось бесполезной. Пыль веков и забытые знания. Раздражение начало подтачивать терпение. И вот – секция фуиндзютсу. Его пальцы, почти машинально, вытянули скромный зеленый свиток. Развернул. И сердце сжалось. Почерк. Столбики, кособочащие влево, размашистые, почти небрежные иероглифы. Шиори. Какаши всегда поражался тому что девушка из уважаемого, почти аристократического клана обладала таким дерзким, неуклюжим почерком, бросающим тень на статус наследницы. В свитке – методичные инструкции: начертание печатей, циркуляция чакры для их активации, упражнения для сложения знаков одной рукой. Между страниц он нашел старый потрепанный листок. Четкий, аккуратный почерк Сакуры, ее заметки по ходу изучения. Указания на другие свитки, которые она использовала для анализа. Интересно почему его ученица вообще могла залезть в секцию фуиндзюцу? Обычно ирьенины ограничиваются только своими специфическими маттериалами, да и Цунаде не специализировалась на печатях. Все таки Сакура очень любознательна, девочка делала все пытаясь нагнать Саске и Наруто. В списке литературы в ее заметках Какаши  нашел еще несколько названий и сразу решил проверить их. Он перешел к соседним стеллажам. В одном из найденных рукописей из свитка почерком Шиори в свитке было выведено название “Потоки чакры и генерация”. Сухой, научный язык. Часы текли, сливаясь в монотонное бормотание древних текстов. Глаза устали, мир за окнами библиотеки погрузился в сумерки. И вот, его замутненный взгляд зацепился за строки. “Синхронизация и смешение чакры при внешнем вмешательстве”. Страница. “Влияние чужеродной чакры на нейронные связи”. Еще страница. Сердце начало биться глуше, тяжелее. Пальцы перевернули лист. И он замер. “Риски и долгосрочные последствия чакровой трансплантации. Смешение”. Трансплантация. Воздух перехватило. Трансплантация?! Шиори? Она никогда не была ниндзя-медиком. Она презирала это!  “Шиноби убивают, Какаши, а не лечат.”  Какаши отшатнулся от стола, будто свиток обжег пальцы. Холодный пот выступил на спине. Внезапная дрожь пробежала по рукам.