Струны моей души

      Дима выскользнул из кабинета главврача. Энергии сейчас было столько, что хотелось перейти на бег. Вот значит, что произошло. Вот почему Катя отстранена. Наверное, для неё это большой удар. Дима замедлился. — И? И может, она винит его в случившемся? Он с раздражением провёл по волосам. Всё, хватит! Это невозможно! Какие-то сплошные догадки. Нужно найти её. Он не знал, что будет говорить, но она нужна ему, просто нужна — и всё. Окрылённый, он спустился по лестнице и вернулся в палату. Альберт Кузьмич всё так же лежал носом к стене. Сбор вещей занял буквально минуту. Собственно, у него и был-то спортивный костюм, в котором его увезли с кортов, телефон, наушники да связка ключей. Ещё гостинцы тренера. Димка аккуратно сложил их в пакет. Колебался минуту, потом всё же тронул старика за плечо: — Альберт Кузьмич, меня выписывают. Старик поспешил встать с койки, крепко сжал димину руку, обнял. — Я рад был познакомиться с тобой, сынок! — И я рад, — от всей души выпалил Димка. Сейчас он питал к соседу действительно тёплые чувства. Старик чуть отстранился, внимательно посмотрел на него — дольше обычного. — Найдёшь её? — Что? — Кого, Дим… кого. Её. Дима уже хотел отшутиться, но осёкся. Альберт Кузьмич прищурился: — Не прикидывайся… С тобой что-то случилось. Дима замер на секунду. Он машинально провёл ладонью по шее. — В смысле?.. — голос прозвучал глуше, чем он ожидал. Старик мягко усмехнулся: — Да не событие даже… Бывает, человека будто жизнь трогает. По-настоящему. И он потом ходит — и сам себя не узнаёт. Он чуть наклонил голову, всматриваясь: — Ты сейчас как раз такой. Словно тебя не просто вылечили… а зацепили. Дима отвёл взгляд. Сердце билось быстрее, чем когда он бежал по лестнице. — Всё там сложно, Альберт Кузьмич… — Простое редко чего стоит, — тихо отозвался старик. — Сложно — это не приговор. Это просто цена. Он на секунду замолчал, потом сжал димину руку уже иначе — мягче, но крепче. — Слушай меня внимательно, Дим. Я жизнь прожил длинную… и глупую местами. Знаешь, о чём жалеют под конец? Не о том, что сделал не так. Это всё можно хоть как-то оправдать. Жалеют о том, чего не сделал. Он кивнул в сторону двери: — Не пошёл. Не сказал. Не рискнул. Пауза повисла между ними. — У тебя сейчас есть шанс. Может, единственный. Может, нет — кто его знает. Но если ты сейчас отвернёшься, начнёшь думать за неё, за её мужа, за весь мир сразу… — старик покачал головой, — ты себя потом не простишь. Дима нахмурился: — У неё семья… — Я вижу, — спокойно перебил Альберт Кузьмич. — И ты не дурак, сам понимаешь, куда лезешь. Я тебе не говорю рушить чужую жизнь. Я тебе говорю — не ври себе. Он подался чуть вперёд, голос стал тише: — Ты не обязан за неё решать. Но ты обязан быть честным. Сказать. Посмотреть ей в глаза. Дать ей возможность самой выбрать, а не прятаться за «так правильно». Старик усмехнулся, почти ласково: — «Правильно», Дим, — это такая удобная штука. Ею потом очень удобно прикрывать трусость. Дима молчал. — Найди её, — добавил старик уже спокойно. — Не для того, чтобы забрать. А для того, чтобы не потерять… себя. Он хлопнул Диму по плечу: — Иди. Дима протянул старику пакет. Вышел.       Оказавшись в коридоре, он посмотрел по сторонам. Рядом с процедурной стояли двое пациентов, оба в невесёлом настроении. — Туда? — спросил Димка и кивнул на дверь. — Туда, туда… — обречённо выдохнул худой невысокий мужчина. — Если вам срочно, я пропущу! — Перед смертью не надышишься, — ухмыльнулся второй ожидающий. Из-за двери послышался короткий всхлип, протяжный стон и какие-то назначения, торопливо произнесённые густым басом. Через минуту из кабинета вышла заплаканная женщина. — Это какой-то пиздец… — одними губами произнесла она и, на ходу вытирая слёзы, почти бегом направилась в сторону палат. Ожидающие, не сговариваясь, отпрянули от двери, из-за которой отчётливо прозвучало: «Следующий». Убедившись в отсутствии желающих посетить «камеру пыток», Дима решительно потянул ручку двери. Это была та самая процедурка. Посередине стоял узкий хирургический стол. Его сейчас торопливо протирала медсестра. У окна — ещё один, письменный. За ним сидел Пётр Сергеевич и что-то писал в одной из карт. Справа у стены стояла кушетка, а около неё — штатив, на котором всё ещё была закреплена комбинированная грелка. От увиденного перехватило дыхание. — Я уж думал, не дойдёте! — недовольно прозвучало из-за письменного стола. — Проходите, раздевайтесь, — прошелестела медсестра и попыталась направить пациента к столу. Дима вынырнул из собственных мыслей: — Мне только выписку забрать! — Да-а? — недоверчиво протянул доктор. — А швы вам снять не нужно, случайно? — Главврач сказал, я могу сделать это в поликлинике, — как можно более уверенно заявил Дмитрий. — А то вас ждут там, в поликлинике! Вы со своими швами там ходить будете, а нам выслушивать потом, почему выписали так. — Я сниму швы в поликлинике, — спокойно повторил Дима. — Прямо сейчас туда пойдёте? — Нет. — Марта, уколи ему тогда цефтриаксон. Последний поцелуй, так сказать. Я пока выписку заполню. Послышался щелчок, затем шипение набираемого лекарства, позвякивание. — Проходите к кушетке и приспустите брюки. Чёрт. Значит, совсем без боли не обойдётся. Надо было сказать, что пойду в поликлинику сейчас. Менять решение было поздно. Заранее сжав зубы, Димка двинулся к кушетке. Главное — не показать слабость этому козлу. Ладно, это уже было. Я это могу. Он занял позицию, чуть приспустил брюки. Повернул голову к стене. Чтобы отвлечься, начал считать квадратики плитки. «Один… два…» В воздухе резко запахло спиртом. Холод коснулся кожи. «Три… четыре…» Пальцы сами собой сжались в кулак. «Пять…» В голове неожиданно зазвучал Катин голос — тихо, почти у самого уха: «Давай сделаем вдох… и медленный выдох…» Дима послушался. Вдох. Выдох. Это помогло чуть успокоиться. И в эту же секунду — резкая, глухая боль. Игла вошла глубоко, как будто не в мышцу — прямо в нерв. «Шесть…» — сбилось. Мышца тут же сжалась, окаменела. Боль начала расползаться — медленно, вязко, как горячая волна. Вот сейчас. Сейчас самое… Он стиснул зубы так, что зазвенело в ушах. «Держи… держи…» Но тело уже не слушалось. Ногу дёрнуло, свело судорогой. — Ува-ай… — вырвалось сквозь зубы. — Ч-ч-ч… всё-всё, молодец, — прошептала Марта. Иглу наконец извлекли. Сразу стало легче, хотя ягодица ещё пульсировала. — В рекомендациях пишу, явиться в поликлинику по месту жительства для снятия швов. Цефтриаксон доколоть ещё три дня, рецепт прикладываю. Есть кому уколы вам ставить? — Найду, — ответил Димка, всё ещё щурясь от боли в пятой точке, и, захватив листы, поспешил на выход.       Вылетев из кабинета, он даже ободряюще кивнул мужикам, дескать держитесь, всё пережить можно. Что ж, кажется, это было самое достойное претерпевание медицинской манипуляции в его жизни! Вау!       План теперь был такой: добраться до машины, доехать до дома; наконец, от души помыться, прийти в себя, выяснить где живет Катя, навестить ее и поговорить. Конечно, воспитанный человек должен бы позвонить перед визитом, но в таком случае она наверняка начнет отнекиваться, если вообще возьмет трубку. Да и по телефону, что говорить? Впрочем, что говорить лично - он тоже не знал. Ей Богу, то ли в любви признаваться, то ли тренера менять, то ли швы снимать.       Катя постучалась в дверь родной квартиры в районе 6 утра. Бесчисленное количество ночей, проведенных на дежурстве, научило ее очень точно чувствовать время. Муж окинул ее подозрительным и тревожным взглядом. – Ты рано. Что-то случилось? – Привет, Сав. Всё в порядке, просто устала. – Ты прямо в медицинском костюме! – Да, точно– сказала Катя, растерянно оглядывая себя, и только сейчас поняв, что обычно не является домой в рабочей одежде. – И при этом всё в порядке? – Да, в порядке. Только в душ безумно хочется. Я пойду погреюсь, ладно? Муж кивнул, всё еще разглядывая ее с подозрением. – Ой, ну не смотри ты так! День тяжелый был. И ночь тоже. – Ладно. Пока ты здесь, хотел сказать пару слов про сегодняшний вечер… Катя судорожно начала перебирать в голове, что же такое могло быть на сегодня запланировано. И о чем, очевидно, она напрочь забыла. – Ты не помнишь. – Да нет, помню. Конечно, помню! День рождения! Твоей мамы? – уже больше вопросительно произнесла она. – Почти. Юбилей. Папы. – О… Да, точно! Я еще вчера помнила, клянусь. Просто ночь была такая… – Тяжелая. Я понял. Кать, ты просто могла бы сказать, что не помнишь. Я давно на это не обижаюсь. Ты мало, что помнишь, помимо работы. И так было всегда. Я привык, правда. – Лааадно. И что у нас с подарком? – Она попыталась произнести это максимально весело, но получилось скорее наигранно. – Подарок заказан и выкуплен. Я отвезу его в ресторан. Глеба заберу сам прямо из школы, и мы поедем сразу к родителям. Будет много гостей, надо им помочь. А ты приезжай, как сможешь. Или «если сможешь»- так, наверное, точнее. Адрес ресторана скину сообщением. Я хотел напомнить вчера, но телефон был не доступен. Он резко развернулся и удалился на кухню. Катя прикрыла глаза. «Сегодня парад планет что ли?!» – прошипела она раздраженно. Треклятый телефон! Какого черта, он вырубился? На день рождения свекра не хотелось. Не хотелось ничего. Слез вроде бы не осталось. Пожалуй, надо все-таки сходить в душ, потом выспаться, обычно трех-четврех часов хватает. Сил разруливать конфликт с Савелием не было. Если честно, было всё равно. Может быть, даже лучше вытерпеть пару вечеров раздосадованного бубнежа мужа, только бы не напяливать вечернее платье, шпильки и фальшивую улыбку. Зайти в душ Катя не успела. Из детской выплыл сонный Глеб. – Мама? Ты дома?! – Да, дорогой, уже дома. Мальчик проснулся окончательно, и с воодушевлением начал рассказывать матери о школе, новом однокласснике, непонятной задачке по математике и еще тысячи таких важных детских дел. Катя слушала его, ковыряя только что приготовленный мужем омлет. И ловила себя на мысли «любая женщина была бы счастлива». Ну почему она не любая? – Глеб, тебе пора одеваться– сказал Савва, и мягко направил ребенка в сторону детской. – Мам, а ты тоже с нами поедешь? Прямо от школы? –эмм.. – Глеб, мама только с дежурства. Ты же знаешь, она у нас доктор. Если она поедет с нами уже в обед, уснет где-нибудь в ресторане. – Но ты приедешь позже? - не успокаивался мальчик. – Она постарается. – Мам? – Конечно, я приеду. Ребенок ушел одеваться. А Савва грустно посмотрел на жену: – Ты бы не давала ему ложных обещаний… – Ты монстра из меня не делай! – Нееет, ты не монстр у нас. Ты наоборот, доктор! Спасатель в белом халате! Только ему не доктор нужен. Он здоров. Ему мама нужна! Муж резко встал и вышел из-за стола. «Какая муха его укусила…»– думала Катя, медленно потягивая остывающий чай. Единственный эпитет, который 100% подходил ее мужу был «терпеливый». Он не был романтичным, нежным, страстным. Не был обычно и грубым или требовательным. Но в ту минуту, когда они обменялись кольцами, кажется, он дал себе обещание терпеть. Терпеть ее, Екатерину. Терпеть, когда она пропадает на работе днями и ночами. Терпеть, что дома есть еда -только если ты сам ее приготовил. Терпеть ее абсолютную безучастность в отношении его родственников и друзей. Терпеть ее какие-то немного странные желания в постели.       Пару лет назад он хотел воспользоваться ее телефоном. Свой забыл в машине. Нужно было срочно позвонить. Надо сказать, Катя телефон не прятала, как и он никогда не прятал свой. Экран моргнул, на всю страницу отобразилась попа, верхняя часть которой была плотно усеяна синяками от уколов. Савва немного поморщился, испытывая глубокое сочувствие к владельцу этой бедной задницы. Но не удивился, жена же врач, в ее телефоне бывают разные снимки, даже и из операционных. Но взгляд выхватил заголовок страницы «медицинский фетиш». Он начал листать. Понять какой ник принадлежал супруге, было не трудно. Holdstill. Он перечитал ещё раз, будто надеялся, что ошибся. Нет. Это была Катя. Не случайная вкладка, не чужая ссылка, не медицинский форум для коллег. Он слишком хорошо знал её манеру писать — сухо, точно, без лишних слов. Даже там. «Важно не причинение боли, а контроль. Когда человек доверяет тебе настолько, что позволяет делать с собой всё необходимое». Савва почувствовал, как по спине медленно проходит холод. Он листал дальше. Обсуждения уколов, катетеров, клизм, фиксации, власти врача над телом пациента. Чужие истории. Чужое возбуждение. И среди этого — его Катя. Его жена. Хирург. Мать его сына. Женщина, которая дома могла неделями ходить мимо него почти прозрачной тенью, усталой, молчаливой, вечно пахнущей хлоргексидином и кофе. И вдруг оказалось, что внутри этой сдержанности жило что-то другое. Не просто темперамент — он бы это понял. Не просто сексуальность. Нет. Что-то… голодное. Ему стало физически не по себе. Многие вещи вдруг встали на место. Почему ей всегда хотелось больше. Почему её заводили вещи, от которых он только неловко отводил взгляд. Почему обычная близость словно никогда не была для неё достаточной. Почему иногда в её взгляде мелькало что-то странное — сосредоточенное, почти профессиональное, от чего ему становилось неуютно, хотя он не мог объяснить почему. Раньше это казалось просто разницей темпераментов. Теперь — пугало. За маской доброго доктора, за этой её собранностью, правильностью, служением людям — жила женщина, которая, оказывается, получала от этого удовольствие. Не только от помощи. От самой власти. От чужой беспомощности. От боли, если она была допустимой, контролируемой, оправданной. И это почему-то вызывало не ревность. Отвращение. С того момента что-то между ними окончательно сместилось. Савва и раньше не был человеком, которому нужен секс как доказательство любви или способ прожить день. Ему вполне хватало привычного: ужин, разговоры о сыне, редкие совместные выходные, её сонное плечо рядом ночью. Он никогда не требовал от Кати того, чего она не могла или не хотела дать. Но раньше её желание хотя бы можно было объяснить просто темпераментом. Теперь каждое её прикосновение отзывалось в нём странной настороженностью. Если Катя вечером подходила ближе, клала ладонь ему на шею, целовала чуть дольше обычного, он невольно вспоминал тот форум. Эти обсуждения. Эти спокойные, почти профессиональные фразы о боли, контроле, подчинении. И начинал думать не о себе и не о ней — а о том, что именно сейчас происходит у неё в голове. Он ловил себя на том, что отстраняется. Чуть-чуть. Почти незаметно. Позже — уже заметно. Ссылался на усталость. На работу. На ранний подъём. На головную боль, в конце концов. Катя сначала не понимала. Потом — понимала слишком хорошо. Она не устраивала сцен, не выясняла отношений, не спрашивала напрямую. Только смотрела иногда этим своим внимательным хирургическим взглядом — как будто уже знала диагноз, но всё ещё ждала, что пациент сам сознается. От этого становилось ещё хуже. Однажды ночью, когда она привычно прижалась к нему в темноте, Савва почти рефлекторно напрягся. Он почувствовал, как она это заметила. Катя молча убрала руку. Больше в ту ночь они друг друга не касались. Наверное, именно тогда их брак по-настоящему начал трещать — не из-за измен, не из-за скандалов, не из-за громких слов. А из-за тихого, брезгливого чувства, которое поселилось между ними. Отвращения, за которое Савве было стыдно. И одиночества, о котором Катя никогда не говорила вслух. «Пока!»- прозвучал из коридора звонкий детский голос. Хлопнула входная дверь. «Тут нужна эмоциональная анестезия»– подумала Катя, и отправилась таки в душ. Она хорошо знала предел своей эмоциональности. Умение отключать эмоции очень помогало в работе, и скорее всего спасло немало жизней. Будешь слишком много сочувствовать -выгоришь дотла, и больше не сможешь никому помочь. И сейчас было уже много: чувство вины, потери, обиды, стыда, раздражение -черт! С какой стороны ни глянь - везде плохая. Плохая мать, плохая жена, плохой врач, плохой наставник, плохая невестка! Катя подставила лицо под горячие струи. Заниматься самокопанием было бессмысленно. Очень нужен сон. Слишком много времени на ногах. Она обернулась полотенцем и вернулась на кухню. Выдавила из блистера пару таблеток снотворного. Всё- таймаут.