Защитник..

      Сяо Чжань очнулся от жгучей боли в основании шеи. Холодный, сырой бетон отзывался стылой сыпью на щеке. Режущий свет мобильника располосовал темноту и вонзился прямо в зрачки, лишая возможности сфокусироваться.       — Гляньте, цаца проснулась, — прошипел над ним голос, полный едкой насмешки.       — Ну наконец-то, — поддакнул другой, с оттенком грязного предвкушения.       Шею скрутило в жгут, каждый позвонок отзывался болезненным хрустом. Парализующий ужас сковал мышцы, превратил тело в непослушную, ватную оболочку. Сквозь пелену света он едва различал силуэты — смутные, угрожающие очертания школьных форм. Он… в школе? Ночью? Сквозь грязные стекла окон сочилась непроглядная, давящая тьма.       Собрав осколки рассудка, Сяо Чжань выдавил из себя хриплый, надтреснутый вопрос:       — Кто вы… такие? — голос сорвался, предательски выдавая панику, но в нём прозвучала и отчаянная, почти звериная ярость.       Фонарик дернулся, и на мгновение Сяо Чжань увидел их лица — искаженные гримасой злобы, лица тех, кто давно ждал этого часа.       — Ой, да ладно, неужели наша маленькая принцесса забыла, кто её окружает? — процедил первый голос, сквозящий холодной пренебрежительностью.       — Может, прикидывается? — захихикал второй, приседая ближе. В свете фонарика его лицо казалось маской — зловещей, уродливой гримасой. — Играет в невинность? Не помнит, как сломал чужую жизнь?       — Ты, пидорская гнида, — выплюнул первый, наклоняясь почти вплотную. Свет телефона бил прямо в глаза, но Сяо Чжань чувствовал не только физическую боль, но и обжигающую волну чужой, концентрированной ненависти. — Думал, всё сойдет с рук? Думал, что ты тут царь и бог?       В груди у Сяо Чжаня клокотала злоба — последний оплот сопротивления, слабая надежда не дать страху поглотить его целиком.       — Что… что вы несете? — просипел он, дергаясь, пытаясь подняться. Но его тут же грубо, с наслаждением, толкнули обратно на холодный пол.       — Не строй из себя овечку, Чжань, — прорычал один из них, хватая его за волосы и оттягивая голову назад. — Мы все знаем, какая ты тварь. Сладкий, самовлюбленный пидор, которому всё позволено.       — Ты превратил жизнь Чао в ад! — выплеснул третий, до этого молчавший. Голос дрожал от сдерживаемой ярости. Лун Чао? Кто они Лун Чао?! Ведь он чёрт возьми не виноват.       — Он прав, Чжань, — проворковал первый, не ослабляя хватки. — Думал, мы это проглотим? Нет, дорогой. Теперь ты заплатишь. Сполна. Почувствуешь на своей шкуре настоящий, животный страх.       Они наступали, стая голодных волков, окружающих добычу. Страх разъедал его изнутри, но Сяо Чжань заставил себя поднять голову и смотреть им прямо в глаза. Он не позволит им увидеть его слабость. Никогда. Но в глубине души он знал — этот ад только начинается. И он будет длиться бесконечно. Больно. Жутко больно. И темнота сгущалась вокруг, предвещая нечто непоправимое в этой школе, в самом сердце ночи.       — Вы тупые ублюдки, — выплюнул Сяо Чжань, чувствуя, как в венах закипает лёд. — Хоть понимаете, что я в этом не замешан? Я не избивал Лун Чао, и уж тем более не доводил до комы! У меня есть доказательства, что я не прикасался к нему!       Один из нападавших презрительно фыркнул.       — Ну, мы этих доказательств не видели. Так что по-любому гонишь. Да и на фото прям чётко видно, как ты к Лун Чао приставал! Ручонки свои тянул, глазки строил — всё ты любишь, пидор.       Кровь ударила Сяо Чжаню в голову.       — Сука, по-вашему, я настолько гнилой, чтобы приставать к Лун Чао? Я же не гей! — в его голосе сквозило отвращение, но в глазах плескалось отчаяние. Он понимал, что каждое сказанное слово лишь сильнее загоняет его в ловушку.       Второй нападавший наклонился ближе. Его лицо исказилось в мерзкой ухмылке.       — Ой, да ладно, не ломай комедию. Мы все знаем о твоих похождениях. Да и какая разница, гей ты или нет? Главное — тебе нравится унижать людей. И Лун Чао просто оказался не в том месте, не в то время.       — Вы явно не о Лун Чао заботитесь, ублюдки. Вы ему даже не друзья! — произнёс Сяо Чжань, ощущая, как в голове проясняется. Обстановка приобретала зловещий оттенок. — Вас явно кто-то подослал, чтобы поднасрать мне через ваши грязные, продажные душонки!       Первый нападавший грубо схватил Сяо Чжаня за подбородок, сжимая челюсти до хруста.       — Тебе лишь бы языком чесать, да, Чжань? Слишком много болтаешь. А доказать свои слова ты можешь?       — Кто вас нанял? — настаивал Сяо Чжань, пытаясь вырваться из хватки,       — Скажите, и я обещаю, вам за это ничего не будет!       — Обещаешь? — засмеялся второй нападавший, его смех эхом разнёсся по тёмному классу. — А ты кто такой, чтобы раздавать обещания? Ты здесь никто. Ты — кусок дерьма, который сейчас получит по заслугам.       Третий нападавший, который до этого молчал, наконец заговорил.       — Хватит трепаться. Он всё равно ничего не скажет. Пора начинать, — в его голосе была непоколебимая жестокость, от которой у Сяо Чжаня по спине пробежал озноб.       Они окружили его, хищники, предвкушающие добычу. Сяо Чжань понимал, что его слова — бесполезны. Доказательства — ничто. Им нужна не справедливость. Ему уже никто не верил. И от этого понимания страх захлестнул его с новой силой. Он остался один на один с этими отморозками, в ловушке, из которой нет выхода. И в этот момент он понял, что его жизнь висит на волоске, волосок вот-вот оборвется. Впереди только тьма. И боль. Невыносимая, всепоглощающая боль. И больше ничего.       — Что вы делаете?! Ублюдки, не подходите ко мне! — Сяо Чжань попытался отползти назад, но его тут же схватили за руки, грубо выворачивая их за спину. Ткань рубашки затрещала, когда её начали рвать на нём, обнажая бледную кожу.       — Хватит дергаться, сука! — прорычал один из нападавших, дергая его за волосы. — Всё равно ничего не изменишь.       Отчаяние захлестнуло Сяо Чжаня. Он почувствовал, как его повалили на пол, ударившись затылком о шершавый бетон. Мир перед глазами поплыл, но он упрямо продолжал сопротивляться, дергаясь и вырываясь из хватки.       — Помогите! Кто-нибудь, помогите! — завопил он, надеясь, что его крики услышит хоть кто-то за пределами этого проклятого класса.       Но его мольбы остались без ответа. Ночь поглотила все звуки, насмехаясь над его беспомощностью. Он почувствовал, как чьи-то грязные руки стягивают с него штаны с трусами, оголяя ноги. В этот момент его охватил леденящий ужас, парализующий волю. Нет, этого не должно случиться. Этого не может случиться.       — Не смейте! Не трогайте меня, мрази! — заорал он, отплевываясь кровью.       Но ему не дали закончить фразу. Резкий, оглушительный удар обрушился на его лицо, заставив замолчать. В глазах вспыхнули искры, голова закружилась. Во рту появился привкус крови и железа.       — Заткнись, пидор! — прошипел нападавший, сжимая челюсть Сяо Чжаня. — И не дергайся, а то будет ещё больнее.       Он почувствовал, как его руки прижали к полу, лишая малейшей возможности сопротивляться. Тело била дрожь, но он упрямо отказывался сдаваться. В его глазах горела ненависть, смешанная со страхом.       — Ты пожалеешь об этом, ублюдок! Я найду вас всех! — прохрипел он, несмотря на боль.       Но его слова были лишь слабым эхом в тёмном, жестоком мире, который на него надвигался. Он знал, что его крики тонут в бездне равнодушия, а его жизнь отныне принадлежит зверям, жаждущим его унижения и боли. И он готов был умереть, но не дать им сломить его дух. Даже здесь, на холодном полу класса, он оставался Сяо Чжанем — сильным, непокорным и полным ненависти. До последнего вздоха.       К его заднице приставили головку члена грубо раздвинув ноги. Чжань с ужасом лицезрел эту мерзкую картину.       — Не смей! — с отчаянием крикнул он, но член грубо погрузился внутрь, что на лице Чжаня застыл шок.       Пронизывающая боль пронзила его, лишая возможности дышать. Разорванное нутро горело изнутри адским пламенем, а из глаз хлестнули слезы. Парень начал двигаться внутри Чжаня не дав ему привыкнуть. Каждое движение отзывалось мучительным эхом в теле, выбивая остатки сил и решимости. Мир сузился до этого момента, до этой нестерпимой боли, которая, казалось, выжигала душу.       Боль. Невыносимая, всепоглощающая боль. Сяо Чжань чувствовал, как его тело разрывают, как его личность крошится под весом чужой жестокости. Он закричал, но крик утонул в затхлой атмосфере класса, в злорадном смехе его мучителей.       — Тише, тише, куколка, а то разбудишь кого, — прорычал один из них, впиваясь пальцами в его волосы, заставляя смотреть на его мерзкое лицо.       Он отвернул голову, но тут же получил удар в челюсть.       — Смотри на меня, когда с тобой разговаривают!       Изнасилование приобрело форму кошмарной карусели. Один, сменившись другим, они поочередно терзали его тело, хищники, рвущие добычу на части. Сяо Чжань пытался сопротивляться, но его силы быстро иссякали. Руки, выкрученные за спиной, горели огнем, а каждый толчок отдавался мучительной пульсацией в голове.       Он чувствовал себя сломанной куклой, игрушкой в руках жестоких детей. Его тело принадлежало им, его воля была сломлена. Он больше не мог кричать, лишь хрипел, захлебываясь слезами и кровью.       Первый нападавший двигался грубо и яростно, стремясь уничтожить его, стереть из памяти все хорошее. Его лицо искажала гримаса ненависти и презрения. Он выплескивал на него не только свою похоть, но и злобу, обиду, всё, что копилось в его грязной душе.       Второй был более медленным, методичным. Он наслаждался каждым мучительным вздохом Сяо Чжаня, каждым судорожным движением его тела. Его глаза горели холодным, бесстрастным огнем, животного, которое играет со своей жертвой перед тем, как ее разорвать. Он шептал ему на ухо грязные слова, оскорбления, проникающие глубже под кожу, отравляя его разум.       Третий был самым молодым, и в его глазах мелькал проблеск сомнения, страха. Но он быстро подавил его, боясь показаться слабым перед своими товарищами. Он был грубым и неуклюжим, его движения были резкими и дёргаными. Он пытался доказать себе, что он тоже часть этой стаи, что он тоже достоин. Сяо Чжань закрыл глаза, пытаясь отгородиться от происходящего. Он представлял себе, что он не здесь, что это всего лишь кошмар, который скоро закончится. Он вспоминал свою семью, своих друзей, все те моменты счастья, которые он пережил. Но эти воспоминания были яркими вспышками света в непроглядной тьме, лишь усиливающие ощущение отчаяния.       Каждый толчок напоминал о его беспомощности, о его унижении. Он чувствовал себя грязным, сломанным, преданным. Он больше не верил ни во что, кроме боли и страха.       Насилие продолжалось, казалось, целую вечность. Сяо Чжань чувствовал, как его тело покидают последние силы. Он почти перестал чувствовать боль, словно его нервная система отключилась, чтобы не допустить полного помешательства. Он просто лежал, безвольной куклой, позволяя им делать с собой всё, что они хотят. Он ждал смерти, как избавления от этого кошмара. Он ждал, что его душа покинет это измученное тело и найдет покой в другом мире. Но смерть не приходила. И Сяо Чжань оставался здесь, в этом темном, проклятом классе, обреченный на вечные муки. Его надломили, его сломали.

***

      Сяо Чжань лежал на холодном полу, как выброшенная кукла. Боль пульсировала в каждой клетке тела, напоминая о том, что он еще жив — к несчастью. Взгляд его был пуст, в нём не отражалось ничего, кроме усталости и отчаяния. Пальцы, непослушные и дрожащие, с трудом застегивали пуговицы рубашки. Каждое движение отзывалось острой болью.       Подняться оказалось непосильной задачей. Ноги подкашивались, отказываясь держать тело, сломанное не только физически, но и морально. Собрав остатки воли, Сяо Чжань ухватился за парту, впиваясь побелевшими пальцами в дерево, и потянул себя вверх. Мир перед глазами поплыл, комната закружилась в безумном танце.       Он сделал шаг, затем другой. Каждый шаг давался с неимоверным трудом, но мысль о доме, о том месте, где он мог бы найти хоть какое-то подобие безопасности, гнала его вперед. Он мечтал о горячем душе, который смоет с его тела и души всю эту грязь, хотя понимал, что это невозможно.       Медленно, как старый, сломанный механизм, Сяо Чжань двинулся к выходу из класса. Холодный воздух ночного города обжег его лицо, но он не остановился. Он шел, спотыкаясь, опираясь на стены, пока боль не стала его единственным спутником, а отчаяние — его тенью. Он должен добраться домой. Просто должен.       Час превратился в вечность. Каждый метр пути казался подъемом на неприступную гору. Ноги заплетались, тело дрожало от холода и истощения, но Сяо Чжань упорно двигался вперёд. Сумрак города, обычно такой оживленный, сегодня казался зловещим и пустым. Ему повезло не встретить никого на своем пути — его окровавленный вид мог напугать любого. Мысль об этом промелькнула в голове, вызвав лишь болезненную усмешку. Кажется, пугаться больше нечего.       Наконец, вдали показался знакомый силуэт дома. Кровь застучала в висках, придавая сил. Он ускорил шаг, пока не увидел перед собой знакомую входную дверь, слабо освещенную тусклым фонарем. А рядом с ней — полицейская машина. У сердца екнуло. Что-то случилось? Неужели…       Тетя Юньмэй. Она сидела на крыльце, вся сжавшись от страха и тревоги. Её лицо, обычно такое доброе и улыбчивое, сейчас было измучено и покрыто следами слёз. Заметив его, она замерла, словно ей перекрыли кислород. В глазах вспыхнуло некое подобие надежды, но страх всё ещё сковывал её движения.       А потом она побежала.       С безумной скоростью, на которую, казалось, она не была способна, тетя Юньмэй ринулась к нему, рыдая во весь голос.       — Сяо Чжань! Сяо Чжань, мой мальчик! Где ты был?! — её руки обвили его дрожащее тело, прижимая к себе с такой силой, словно боялась потерять навсегда.       В этот момент Сяо Чжань рухнул. Всё накопившееся отчаяние, боль, страх — всё вырвалось наружу неудержимым потоком слёз. Он плакал, захлебываясь рыданиями, цепляясь за тётю Юньмэй, как за спасательный круг в бушующем океане. Её тепло было единственным, что удерживало его от окончательного падения в бездну.       Он не мог говорить. Слова застревали в горле. Он просто плакал, позволяя слезам смыть с себя хоть часть той грязи, что покрыла его душу.       Полицейские приблизились, их лица выражали сочувствие и беспокойство.       — Сяо Чжань, мы должны задать вам несколько вопросов. Что с вами случилось?       Он поднял на них заплаканные глаза, полные боли и отчаяния.       — Я… я не могу сейчас. Пожалуйста… дайте мне время, — голос сорвался, превратившись в хриплый шепот.       И прежде чем кто-либо успел что-либо сказать, мир вокруг Сяо Чжаня померк. Он почувствовал, как его тело обмякло, и сознание уплыло прочь, унося его в спасительную темноту. Последнее, что он услышал, был полный ужаса крик тети Юньмэй.

***

      Мир вернулся обрывками: белые стены, резкий антисептик, давящая тяжесть. Сяо Чжань очнулся в больнице. «Хреново» — вот единственное, что хоть как-то описывало его состояние.       Его выворачивало наизнанку. Любая еда — спазм, мука. Он — марионетка на больничной койке, опутанный трубками, лишенный воли. Разум — в тумане, тело — разбито. Глаза — красные, воспаленные от слез, иссушивших его изнутри, оставив лишь жгучую пустоту. В них — ни проблеска эмоций, ни искры жизни. Лишь отрешенность, равнодушие. Он смотрел сквозь стены, потолок, саму реальность, отчаянно пытаясь отыскать выход из этого кошмара. Тетя Юньмэй. Она всегда рядом. Часами сидит возле кровати, держит за руку, шепчет успокаивающие слова. Но Сяо Чжань — нем. Он не слышит, не чувствует тепла, не видит заботы. Он — в коконе боли и отчаяния, отгороженный от мира непробиваемой стеной.       Тётя Юньмэй плачет. Он видит… но слёзы — чужие. Он не может утешить, не может сказать, что все будет хорошо. Потому что не верит. Потому что знает — ничего уже не будет хорошо. Его сломали. И осколки, кажется, никогда не срастутся. Он лежит, неподвижный, молчаливый, словно мертвый. Тело — живо, но душа… душа будто покинула его, оставив лишь оболочку, обреченную на вечные муки. Он не хочет ничего. Ни жить, ни дышать, ни существовать. Он просто хочет, чтобы это закончилось. Тогда, возможно, он обретет покой.       Она ушла. Наконец. И только когда тишина заполнила палату, Сяо Чжань позволил себе двинуться. Боль, словно верный пес, отозвалась на малейшее движение, напоминая — он ещё жив. К несчастью.       Еле приподнявшись, он обвёл взглядом свою обитель: белые стены, стерильность, запах лекарств, капельница, змеей обвивающая руку. Символы заточения, нежеланного возвращения.       Он смотрит в окно. Не высоко… Слишком низко для гарантий. А он хотел гарантий. За окном кипит жизнь: люди спешат, смеются, говорят по телефону, толкают коляски. Кто-то идет на свидание, кто-то проводит выходные с семьей, кто-то просто радуется солнцу. Они живут. Чувствуют вкус жизни.       А он? Что он чувствует? Пустоту. Ледяную, всепоглощающую пустоту. Она разъедает его изнутри. Он не хочет быть частью этого мира. Не хочет чувствовать эту боль. Он хочет лишь одного — чтобы все закончилось.       Придерживаясь за капельницу, он встал. Ноги подкашиваются, но цель — маяк в сознании — придает сил. Коридор. Длинный, бесконечный, с мерцающими лампами. Он идет, словно призрак, стараясь не привлекать внимания. Медсестры, врачи, пациенты — никто, кажется, не замечает. Или просто не хочет видеть беду.       В конце коридора — лифт. Двери бесшумно открылись, приглашая. Он нажал кнопку верхнего этажа. Сердце — бешено, но страха нет. Лишь предвкушение освобождения.       Лифт поднимается, этаж за этажом. Он смотрит на цифры, отсчитывая последние мгновения. Когда двери открылись, он вышел на крышу.       Ветер обдувает лицо, приносит запах города. Перед ним — панорама, залитая огнями. Красиво. Но ему все равно. Он пришел не любоваться. Он подошел к краю. Бездна манит, обещает избавление. Он закрывает глаза, делает глубокий вдох и шагает вперед…       Падение прервалось рывком. Чьи-то руки обхватили, прижали к себе, не давая сорваться. Но в сознании Сяо Чжаня — не благодарность, а паника. Объятия обрушились, погребая остатки рассудка. Тело трясет в конвульсиях, перед глазами — образы насилия, боли, унижения. Руки, которые сейчас спасают, в его больном сознании — руки мучителей.       Он начал бить спасителя с ожесточением. Кулаки молотят по груди, пытаясь вырваться из хватки. Каждое прикосновение обжигает, вызывает тошноту.       — Отпусти! Отпусти меня! — кричит Сяо Чжань, захлебываясь слезами. Голос — хриплый, безумный вой. Он истошно царапается, кусается.       Трудно дышать. Паника сдавила горло. Легкие горят. В голове — только бежать, бежать от этих рук, от воспоминаний, от боли.       Он плачет, кричит, молит о пощаде, будто заново переживает кошмар.      Разум помутился, реальность растворилась в ужасных видениях. Он перестал понимать, где он, кто он, что происходит.       Он кричит как безумный, выплескивая наружу боль, отчаяние, страхи. Кричит до сорванного голоса, до потери сознания, погружаясь в спасительную темноту. Лишь в ней безопасно, лишь в ней можно забыть обо всем. Хотя бы на время.       В ушах звенит, в голове гудит. Сяо Чжань с трудом различает звуки, голоса — далекие, неразборчивые. Но сквозь хаос пробился знакомый голос.       — Прошу, приди в себя! — умоляет голос, полный отчаяния.       Сяо Чжань пытается сфокусировать взгляд. Перед ним — расплывчатое лицо. Знакомые черты, обеспокоенное выражение… Юй Мин. Двоюродный брат.       Но легче не стало. Воспоминания никуда не делись. Паника в груди, сковывает дыхание. Трудно успокоиться.       Он дергается, вздрагивает, отстраняется от Юй Мина, который крепко держит его в объятиях. Ему кажется — отпустит, и он снова сорвется в пропасть.       — Тихо, тихо, — шепчет Юй Мин, нежно поглаживая. — Я здесь. Я рядом. Все хорошо.       Сяо Чжань пытается вырваться, но сил нет. Он чувствует себя маленьким, беспомощным.       — Не трогай меня! — хрипит он. — Не подходи!       Юй Мин не отпускает. Он продолжает держать крепко, но в объятиях — не угроза, а забота и поддержка.       — Я не причиню вреда, — тихо говорит Юй Мин. — Я твой брат. Я просто хочу помочь тебе.       Сяо Чжань перестал сопротивляться. Он просто лежит в объятиях Юй Мина, дрожа всем телом. Слезы снова потекли, смывая с лица остатки безумия.       Медленно паника начала отступать. Дыхание ровнее, сердцебиение — спокойнее. Он почувствовал, что он не один. Что рядом есть кто-то, кто готов поддержать, кто готов разделить его боль.