Миндаль

«Кевин, ты почему мне не сказал, что Жан — омега? Ещё понимаю, зачем Вороны решили скрыть информацию — кому нужен такой игрок. Но ты мой друг». Джереми отправляет сообщение, окончательно наплевав на вежливость и на разницу в часовых поясах. В здании аэропорта сегодня много людей. Женский голос постоянно объявляет посадки, просьбы пройти пассажирам к стойкам для регистрации. Жарко и душно. Запахи пота, дезодорантов, еды смешались в противное месиво, вразрез которому — глоток ледяной воды в зыбучих песках — тонкий, едва уловимый, но узнаваемый среди других коктейль из свежести, цитруса, фруктов и ягод. [Чёрные волосы и взгляд цвета дождливого неба. Оттенки запахов с виноградников Франции, заплетённые в мягкие кудри. Человек, созданный для кого-то другого. Сколько нужно тепла и света, чтобы выкрасить бледность кожи, стереть мешки под глазами, смыть усталость? Наш_твой Солнечный корт. С тобой каждый из нас готов поделиться теплом. Но меня будет больше.] «Прости. Как ты узнал? Фиксируешь феромоны Жана? Это странно, у нас считалось, что Жан бракованный. Я не должен тебе это рассказывать. Его первый раз — целая ночь на несколько человек после Рико. Его восприятие феромонов сломалось: он перестал чувствовать запахи. После третьего раза феромоны Жана больше никто не чувствовал. Очень хороший игрок и очень плохой омега. В пятый раз — безвольная кукла в попытках выжить. На всякий случай не трогай шею. И ещё раз прости. На поле Троянцы — образец выдержки и спокойствия, я забыл, что в вашей команде есть игроки с вторичным полом». Конечно. На поле никто не знает, что у нас существует чат с названием «шлюшки». Что Каталина звереет во время гона, крушит всё подряд и только Лайла справляется с ней. Коди старательно делает вид, что не любит «сообразить на троих». И никто не ходит «в гости» к игрокам из других команд. Кевину об этом Джереми не сообщает. «Хорошо. Я присмотрю за ним». Убирает в карман телефон — на его смену в руках появляется йо-йо. Пальцы нервно, с остатками злости на Воронов путают игрушку в проводах от наушников. Как вообще можно такое творить с человеком? Джереми зависает в застрявших в глотке эмоциях, не замечает приближение Жана. Взгляд сверху. Холодный, сырой, металлический. Серый — тучи после дождя над виноградными лозами. Долгий. И быстро спрятанный, когда его ловят. — Привет.       

*****

       Жан не любит болтать ни о чём. На его теле множество шрамов, точек от швов, алеющих лунок после ногтей. Шесть переломанных пальцев — и Джереми готов целовать каждый сгиб, если бы ему разрешили. Но схватить — равносильно признанию «мы такие же, как они». В его жизни Джереми не за этим. Жану нравится резать продукты на кухне у Лайлы: запах травы, калифорнийское солнце и, кажется, действие феромонов Джереми. Маленькими глотками, капля за каплей, при вскриках после ночных кошмаров, при ступоре возле лифта, при попытках спросить лекарство от головы. Мягко и аккуратно, едва касаясь, сначала — в волосы, потом — по кончикам пальцев, по коже лица, по щиколоткам и запястьям. Джереми точно не знает, слышит ли Жан запах его феромонов, но в тайне надеется, что они помогают. Джереми хочет жить у него под кожей. Растечься по сетке нейронов, просочиться в волокна мышц, забраться так глубоко, насколько это возможно, прописаться в каждой клетке живой, помогать альвеолам хватать новый глоток кислорода при нарастающей панике. Гонять по артериям кровь в безумном, неведомом драйве с конечной точкой «Джереми, ты мне нравишься». Но так и не может позволить себе прикоснуться. А расхаживать в одном полотенце на бёдрах — запросто. День за днём. Пока Жан не привыкнет к комфорту, к близости и к спокойствию. Однажды Кэт признаётся, что не чувствует запаха Жана. Но как же так, если он — расцветающий виноград в лучах тёплого солнца, яблоко, груша, персик, инжир — не разобрать, не разложить на составляющие, но это и не требуется. Достаточно просто быть рядом и дышать глубоко — до боли, до тянущей ломоты в собственных рёбрах.       

*****

       Иногда Жан ходит по дому, заглядывает в душевые, открывает каждый шампунь, каждый флакон с гелем для душа. Нюхает. Закрывает. Грустно вздыхает, продолжает перебирать. Всё не то. Спускается на кухню, проделывает то же самое с каждой приправой и специей. Достаёт, открывает, нюхает, убирает обратно. Снова вздыхает. Нарезает по общему залу круги в поисках того, что ещё можно нюхать. Ароматические свечи. Диффузор с эфирным маслом. Забытые на полках духи. — Что он ищет? — спрашивает шёпотом Лайла. Джереми пожимает плечами. И Лайла вовремя замолкает. Она тоже омега и понимает, что именно можно с таким упорством искать. Иногда Жана бросает в злость, когда от Джереми тянет чужим парфюмом. Раздражение ярко щекочет ноздри до головной боли, до вены, пульсирующей на виске, до подкатывающей тошноты. Нокс — грязный. Его хочется оттащить в душ, отмыть кожу мылом, оттереть жёсткой наждачкой, пока не вернётся привычный Джереми. Жан стойко держится, останавливаясь на замечаниях. На все деликатные предложения девочек посетить нужного врача — молча отмахивается. Ничего мне не надо. Я — Жан Моро. Я — бракованный. И таблетки меня не возьмут. Жан бракованный. Но почему-то сбивает привычной подножкой Воронов Джереми в коридоре, когда тот опять собирается на ночь к кому-то. Недовольно пыхтит. Ничего не может сказать. Разворачивается, уходит в комнату, разгребая руками чёрные пряди волос. Джереми сидит и тихо смеётся, падать уже не больно, особенно когда пол сам плывёт из-под ног, кружится голова, а в мышцах гудит приятная тяжесть.       

*****

       Ему стыдно. Потом. На следующий день. Жжение где-то между грудной клеткой, рёбрами, кишками и четырьмя утра, когда пальцы лезут в светлые волосы спящего рядом Джереми, перебирая пряди. Жан позорно сбегает. Вразрез со своими правилам идёт на учёбу один. Прячется от Троянцев в столовой, в библиотеке, на улице за углом — только бы никто не заметил, как разгорается кожа лица от стыда. Это же не простуда? Но очень похоже. Температура, сухость в глазах, осложнённость дыхания. Взять бы больничный, но по таким пустякам пропускать тренировки нельзя. Даже если тебя два раза спустили по лестнице и выдрали клок волос — тренировка, порядки Эвермора сложно вывести из организма. Может, кожа перестанет гореть в душе под холодной водой? «Кевин, привет. Шардоне разливается в раздевалке насыщенным ароматом, туманит рассудок быстрее любого вина. Жан прятался от меня целый день, а сейчас забился в угол и не реагирует. Как мне его поднять, заставить идти к врачу? Кажется, мне тоже нужны подавители». Ответ приходит на удивление быстро. Очень вовремя, Кевин, спасибо. «Ого. Как тебе удалось? Впрочем, неважно. Прикажи. Жан знает, как выполнять приказы, а тебе подчинится точно: ты ему нравишься». Джереми пялится в телефон, перечитывает три раза, прокручивая в голове формулировку. Выглядит странно. Но вдруг поможет? Прячет в карман телефон. Свободно идёт по пустой раздевалке до угла, в котором съёжился Жан — подобрал под себя ноги, обхватил берцовые кости руками, уткнулся лицом в колени. К взмокшим вискам липнут чёрные волосы. — Пожалуйста, встань, — Джереми плохо приказывает, скорее просит, стараясь придать голосу мягкости. К приятному удивлению, Жан его слушает, поднимается с пола, вытягивается во весь рост, закрывает лицо ладонями. Скулы горят. Вот-вот расплавится цифра три и прилипнет к рукам. Зрачки в карих глазах расплываются в чёрные блюдца, в два бездонных колодца, когда цепляют мокрое пятно на шортах Жана. Медленный вдох. Медленный выдох. Сдохнуть как хороша открывающаяся картина. — Пойдём. Тебе надо к врачу. Обопрись на меня, я тебя доведу, — интонации ровные, но могут сбиться в любой момент. Жан кусает свою же ладонь — только бы не скулить, когда крепкий стояк болезненно тянет ткань тренировочных шорт. — Не поможет, — Жан тяжело, шумно дышит, с трудом выталкивает из пересохшей глотки слова, — я уже выпил таблетку. Не помогает. Жан готов гулко выть из-за того, что капитан это увидел. — А если я помогу? — Джереми вспоминает, что надо приказывать. А приказывать он не умеет. — Пожалуйста, стой на месте. Жан замирает, не в силах оторвать пятки от пола, вздрагивает, когда капитан в два крупных шага оказывается возле него. Пиздец как близко. Жар тела проходит даже через слои одежды, через тонкую ткань двух спортивных футболок. Джереми обнимает за талию, разместив ладони на напряжённой спине, прижимается к Жану вплотную, старается ровно дышать и не пытаться пересчитывать пальцами позвонки. Не тело, а сплошной комок напряжённых мышц из-за подступающей паники. Замирает, позволяя привыкнуть к телесной близости. Нет, это не Эвермор — здесь не насилуют всех, кто сладко течёт и пахнет. Джереми понимает, почему Жан прячет шею: её надо грызть. Слишком призывно стучит пульс в сонной артерии, слишком дёсна зудят, а зубы сводит. Жана хочется укусить, и если не сожрать целиком, то отхватить приличный кусок. Природный инстинкт — хреново контролируемое желание впиваться зубами в плоть. Размазать по дёснам капли солёной крови, попробовать на вкус, оставить глубокие отпечатки. Но вообще-то у Джереми есть совесть — он себя хорошо контролирует: уводит лицо подальше от кадыка, упирается лбом в ключицу поверх одежды и выпускает порцию феромонов — больше, чем нужно обычно. Жан постепенно выравнивает дыхание, дышит с Джереми в унисон, позволяя тому задавать нужный темп. Тело под пальцами медленно расслабляется. Мышцы — без спазмов и без зажимов, кровь циркулирует без препятствий, в пояснице чувствуется спавшее напряжение. Жан убирает от лица руки, и Джереми молится, чтобы он не потянулся к шее в попытках себя придушить. Когти в волосах капитана крепко сжимают светлые пряди — Жан хватается за него, как за единственный якорь в своём личном шторме, поднимает голову, упирается в угол затылком, непроизвольно стонет, когда ладонь Джереми случайно соскальзывает по спине ниже, а его бедро обтирается о крепкий стояк. В голове Жана мутно: каждую мысль окутало бархатной пеленой, рассудок устраивает забастовку — и от этого страшно. Страшно предстать перед капитаном таким, страшно от собственного желания, разгорающегося в геометрической прогрессии, страшно, что дыхание сбивается нахрен, а сердце пропускает два рваных удара об острые рёбра. Джереми знает, что надо приказывать, и это становится интересно. — Футболку свою задирай, — всё ещё не приказ. Скорее прорвавшееся желание через гортанный, глубокий хрип. Жан мнётся, скулит, заливается краской, но комкает в кулаке край одежды, приподнимая на два сантиметра. Мычит, прикусив собственную нижнюю губу, вздрагивает, давится стоном — когда ладонь Джереми ныряет под ткань футболки, поглаживает низ живота, поднимается к солнечному сплетению, легко накрывает сосок. Джереми необязательно послушание, но как же прекрасно видеть, что Жан его хочет. И снова стонет, стоило руке капитана забраться под резинку шорт и трусов. Жану надо совсем ничего — достаточно обхватить у основания член, сделать несколько плавных движений по стволу вверх-вниз, размазывая поступивший естественный сок в качестве смазки, накрыть головку влажной ладонью. Ноги практически подкашиваются — даже натренированные мышцы в какой-то момент сдают. Жан толкается бёдрами сам, упираясь головкой в руку, ускоряет темп и спускает в ладонь, прокусив до крови собственную губу. «Наверное, ему стало лучше», — думает Джереми, потому что Жан всё время молчит. Молча находит влажные салфетки, вытирается сам, не позволяя ухаживать за собой, молча следует за Джереми до машины, всю дорогу смотрит в окно, не проронив ни слова. До дома Лайлы — совсем ничего. Но капитан не может позволить Жану шататься по улице в таком виде.       

*****

       Дома лежат подавители Кэт. Достаточно сильные, гораздо мощнее таблеток, которые есть у врачей в открытом доступе. У Жана заплетаются ноги, Джереми помогает ему выбраться из машины. Ступенька. Ступенька. Ещё одна. Как же сложно двигать ногами в таком положении. Девочки делают вид, что ничего не происходит, а плотный, густой шлейф феромонов — это вообще случайность. Только Лайла посматривает в телефон на дату: чертовка Рене уболтала их спорить. И почему она не в команде Троянцев? Огромное упущение. Джереми помогает Жану добраться до комнаты. Усаживает на кровать, несколько секунд разглядывает его лицо. Ничего не понятно. Разве что взгляд затуманен, а зрачки расползлись, перекрывая серую радужку. — Потерпи. Я сейчас принесу таблетки, — капитан не знает, как ещё держится. — Джереми, — тот самый французский акцент с грассирующим звуком «р», от которого ноги подкашиваются, а пульс начинает биться быстрей. Сноп мурашек вспыхивает на загривке, прокатывается по позвонкам. — Не надо таблеток. Лучше прикажи. В это сложно поверить. Улыбка дёргает уголки губ, довольно растягивается по лицу — капитан пытается не захлебнуться восторгом после услышанного. И старается вспомнить хоть какие-то слова на французском, которые успел выучить. Очень скоро мозг перестанет работать. — La tête. En haut. Джереми разместился между расставленных ног Жана, у которого глаза округлились от знакомых слов. Послушно задранный подбородок. Россыпь мелких касаний губ по скуле. По цифре три. Словно хотят съесть неприятные воспоминания. Лёгкий поцелуй в губы. Ещё один. Долгий, глубокий, влажный. Жан хватается за чужую одежду, притягивает Джереми ближе к себе, будто тот растворится, исчезнет, если его не держать слишком крепко. Поцелуй разрывается слишком быстро, по мнению Жана — он с протестом мычит, бодается головой, его быстро толкают в плечо, практически нежно заваливают спиной на кровать. Чёрные волосы, влажные и блестящие от проступившего пота, раскиданы по одеялу. Губы жадно глотают воздух, пропускают в лёгкие кислород, но дышать от этого не становится легче. — Les jambes, — словарный запас на французском у Джереми небольшой, но Жан понимает, что надо сделать. Отрывает ступни от пола, сгибает ноги — трясущиеся и горячие — в коленях, подтаскивает на кровать. Нелепо пытается прихватить край задранных шорт и натянуть на бедро, будто не он около часа назад кончил в руку своего капитана. Руки Джереми такие же раскалённые, как и он сам, хватают резинку шорт вместе с испачканными трусами, стаскивают до щиколоток, снимают с ног, бросают на пол. Жан ёрзает на кровати, привычным движением прячет лицо в ладони, сводит колени вместе в попытках скрыть на одеяле влажное пятно где-то под задницей. Джереми довольно рычит, совсем по-звериному, снимает с себя футболку, отправляет её на пол к остальной одежде. Хватает колени ладонями, разводит чужие ноги в стороны, проводит пальцами по внутренней стороне бедра. Медленно. Считывая реакцию. Жан снова краснеет, вздрагивает мелко, порывисто дышит. Крепкий стояк, несколько капель влаги на животе, хриплый стон — вместо признания «Я хочу тебя». И всё происходящее — нравится. Джереми знает, что только спереди будет мало, недолго ласкает член, крепко сжимая. — Tourne. Требуется пауза, немного времени, чтобы Жан выполнил просьбу. Не потому, что душит свой страх — слишком долго его организм не реагировал на близость альфы. Джереми ждёт. Чертовски сложно держаться, когда под тобой текут и стесняются на каждое пожелание. Наконец, Жан разворачивается. Встаёт на четвереньки, если он правильно понял. Липкая, вязкая влага блестит на ягодицах и стекает по внутренней стороне бедра. Его тут же опускают грудью в подушку, надавив на спину, заставляют выгнуться в пояснице, выставив зад. — Écarte, — чёрт бы его побрал, этот солнечный корт, откуда вообще во французском запасе Джереми такие слова. Жан всхлипывает в подушку, расставляет колени, его кожа горит, требуя прикосновений. Сначала язык, следом — пальцы. Простреливает удовольствием по позвонкам, словно разрядом тока. Жан чуть ли не падает, его вовремя ловят за талию, удерживают в заданном положении, пока пальцы входят плавно и аккуратно. Растягивать Жана несложно: внутри него всё горит, он не пугается, не зажимается, постанывает в подушку, заливаясь слюнями, в какой-то момент начинает толкаться бёдрами сам. Джереми забывает слова на французском, практически забывает на родном языке, прижимается к растянутой заднице членом, раскатав по нему презерватив, сгребает головкой поступившую смазку. — Можно? Вместо ответа Жан прижимается к члену. Достаточно честно и откровенно. Джереми входит медленно, останавливается и ждёт. Как только Жан расслабляется — входит дальше. Влажно и узко. До одурения хорошо. Медленные толчки набирают темп, Жана хватают руками то за талию, то за ягодицы, сминают кожу — и наплевать, что местами останутся синяки. В ушах стучит пульс оглушительным залпом. У Жана срывается голос, когда внутри находят нужную точку, при каждом новом толчке задевают головкой члена, пальцы комкают одеяло, а мышцы ног практически сводит от нарастающего удовольствия. Джереми помогает дойти до оргазма рукой, обхватив член, вжимается в спину, влажную между лопаток, тихо хрипит: «Извини». За секунду «до», как внутри набухает узел. Жан в удивлении вздрагивает. Нет, он знает, как это происходит у альф, просто уже не помнит по ощущениям. Даже не больно, если тихо лежать и не дёргаться. Через какое-то время узел спадает. Они долго лежат вдвоём, крепко обнявшись. Жан водит по шее Джереми носом — то поднимется до мочки уха, то спустится до ключиц. Нос в волосах. Нос везде, где можно собрать феромоны Джереми. У него мягкие волосы, тёплый взгляд и улыбка обнажает клыки. — Это горький миндаль. Орех с нотками древесины. Иногда с каплей сладости. — Жан приподнимает голову, заглядывает в глаза, довольно кивает и укладывает висок на плечо. — Не ищи его в банках. Я дам столько, сколько необходимо.