Молчи, если жив

      Девушка почти бежала по пустынному холлу, её шаги гулко отдавались в тишине. Казалось, что стены смотрят ей вслед, а в отражении стеклянных дверей она видела не себя, а какую-то другую девушку — растрепанную, с размазанной тушью и глазами, полными паники. Только сейчас она поняла, что плакала. Спускаясь по лестнице, она чувствовала, как по её щекам катятся горячие, горькие слёзы. Слёзы ярости, стыда, смятения и какой-то странной, пронзительной жалости… к нему, к себе, ко всей этой безнадёжной ситуации.       «Боги, я сейчас сама себя в отражении не узнаю. Пойти к Лил, как раненый зверь в свою берлогу? Хорошо, что у меня есть эта берлога, но нет. Лучше пойду домой», — мелькнула мысль, пока она шла, глотая слезы.       Холодный вечерний воздух обжег ее разгоряченную кожу, но не принес облегчения. Она шла, не разбирая дороги, закусив губу до крови, пытаясь подавить рыдания, которые подступали комом к горлу. И где-то глубоко внутри, под всеми этими эмоциями, шевелился холодный, липкий страх. Ава сказала, что игра только начинается. И теперь Аврора понимала, что они оба были не игроками, а фигурами на доске. И самый страшный ход был ещё впереди.       Ещё толком ничего не произошло, а она уже чувствовала себя абсолютно разбитой.       «Что он сейчас чувствует? Ненавидит меня за мою слабость? Презирает? Или… тоже не может дышать от этой странной, болезненной близости, что возникла между нами на острие ножа?» — мысли путались, наскакивая друг на друга.       Она дошла до автобусной остановки и прислонилась к холодному стеклу, закрыв глаза. За веками стояла картина: он, с его сжатыми кулаками и глазами, полными бури и Ава, с ее сладким, ядовитым смехом. И она сама — униженная, возбужденная, потерянная.       В кармане завибрировал телефон. Сердце ёкнуло безумной, предательской надеждой. Но на экране было лишь уведомление от Лил:       [Лил] 18:44: Ты где? Я уже дома. Приезжай, купила вина и того самого сыра с плесенью, который мы ненавидим. Попробуем его снова, может поймём из-за чего весь шум. Ну или будем блевать вместе ❤️       Аврора хмыкнула сквозь слезы. Типичная Лил. Даже в смс она умудрялась вставить шутку про тошнотворный сыр. Это было как глоток нормальности.       Горькая улыбка тронула ее губы. Нормальная жизнь. Простые заботы. Они казались такими далекими, такими недосягаемыми, как сон. Она не могла поехать к Лил. Не могла ни смотреть ей в глаза, ни делать вид, что все в порядке.       В этот момент с шипением тормозов подкатил автобус. Аврора подняла голову и увидела свое отражение в темном стекле подъехавшего автобуса: измученное лицо, испуганные глаза. Двери раскрылись, впуская её в теплую, залитую желтым светом панель, пахнущую потом и сыростью. Люди в пальто, с сумками, уставшие после работы, как часть того нормального мира, из которого её сегодня так грубо выдернули. Она сделала шаг вперед, но тут же отпрянула, будто ударившись о невидимую стену. Нет. Сидеть в душном салоне, чувствовать на себе чужие взгляды, пытаться загнать обратно всю эту бурю, что бушевала внутри? Она не выдержит. Сейчас она либо расплачется, либо закричит.       — Не буду, — тихо прошептала она, отступая от дверей. Водитель, хмурясь, что-то пробормотал и захлопнул створки. Автобус тронулся, увозя с собой призрачный шанс на хоть какое-то подобие нормальности.       Девушка постояла секунду, глядя вслед красным огням, а затем решительно развернулась, глубоко вздохнув и пошла прочь от остановки. Пешком. Так даже лучше. Долго. Шаг за шагом, метр за метром.       «К Лил. К спокойствию. Пять километров. Отлично. По крайней мере, фитнес-трекер будет доволен. Надеюсь, она там уже вторую бутылку охлаждает», — с горьковатой усмешкой подумала Аврора.              Она шла по освещенным улицам, но видела перед собой только темный коридор, его глаза и его руки, сжимавшие её подбородок. Каждый шорох, каждый шаг за спиной заставлял ее вздрагивать и оборачиваться, ожидая увидеть насмешливую улыбку Авы или напряженный профиль Ника. Но за ней не было никого. Только собственная тень, удлиненная фонарями, и гул города, безразличный к её внутреннему урагану. Холодный ветер бил в лицо, заставляя глаза слезиться, и она была благодарна ему за это, хоть какое-то оправдание для слез. Несколько километров до дома Лил было хорошей ценой за возможность проветрить голову. Свежий воздух, должен был выжечь из неё остатки этого безумия, этого вязкого возбуждения и стыда. Она застегнула пальто на все пуговицы и засунула руки в карманы, чувствуя, как дрожь в коленях понемногу утихает, сменяясь ритмом шагов.       «Нормальность. Мне нужно просто дойти, увидеть Лил, выпить вина. Много вина. До состояния, когда перестанешь чувствовать собственные пальцы и, главное, не вспоминать, как его пальцы впивались в мою кожу». — заклинала она себя, вышагивая по залитым закатным светом тротуарам.       «Всё только начинается».       Слова Авы звенели в ушах, смешиваясь со стуком ее собственного сердца. Она шла, пытаясь загнать обратно демонов, которых выпустила на волю сегодняшний день, но понимала — это бесполезно. Дверь захлопнулась. И теперь ей предстояло жить с тем, что было за ней.       Она снова осталась одна. Со своим стыдом. Со своей яростью. И с этим новым, пугающим знанием — он не был бесчувственной скалой. Под маской изо льда и стали билось что-то живое, уязвимое и опасное. И её тянуло к этой опасности с силой, против которой у неё не было защиты.       Она сделала шаг вперед, понимая, что обратного пути нет. Всё действительно только начиналось.       Город вокруг жил своей жизнью: парочки влюбленных, смеющиеся компании, одинокие прохожие с наушниками в ушах. Мир, который не знал ни о САЛЕМ, ни о проверках Фонда, ни о том, что значит быть разорванной между яростью и желанием. Она смотрела на них с горькой завистью, но старательно опускала глаза вниз. Осталось совсем немного и она сможет спрятаться от этого мира, хотя бы ненадолго, в стенах квартиры её подруги. До вина, которое обещало забвение.       Наконец знакомый подъезд показался впереди. Она почти почувствовала облегчение, но тут же поймала себя на мысли:       «А что, если он здесь? Я долго шла», — мысленно она себе врезала за мелькнувшие надежду и страх.       Это заставило её замереть у входа. Он знал, где живет Лил.       «Что, если он приехал сюда, чтобы… чтобы что? Спокойно, паранойя теперь неотъемлемая часть твоей жизни, Рора, поэтому соберись и забудь» — её рука непроизвольно потянулась к подбородку, к тому месту, где были невидимые следы его пальцев.       Собрав всю волю в кулак, она набрала код и толкнула тяжелую дверь. Войдя в подъезд, она замерла, прислушиваясь. Тишина. Ничего. Только гул лифта где-то наверху. Она медленно поднялась по лестнице на четвёртый этаж, прижимаясь к стене, как когда-то в детстве, когда боялась темноты.       Дверь в квартиру Лил была приоткрыта, как всегда, когда та ждала гостей. Изнутри доносился приглушённый рок и запах еды. Нормальность. Она стояла на площадке, дыша тяжело, пытаясь стряхнуть с себя остатки того кошмара. Ей нужно было войти и стать той Авророй, которую знала Лил. Той, что злится на работу и не думает о мужчинах с глазами цвета расплавленного золота.       Она глубоко вдохнула, расправила плечи и вошла.       Дом Лилиан был полной противоположностью стерильной, выверенной до мелочей квартиры Авроры. Это была небольшая однушка: спальня и вот это вот совмещенное пространство. После смерти деда десять лет назад ей пришлось взять на себя заботу о младшем брате Лео. Она работала на двух работах, чтобы поднять его, и купить что-то большее было нереально, ей было всего восемьнадцать лет. Лео, её брат, был магом без магии, как нередко случалось, но он вырос в их мире и считал его своим. Сейчас ему двадцать, он работает медбратом в соседнем городе вместе со своей девушкой Софи. Лил до сих пор звонила ему каждый день, чтобы убедиться, что у него все в порядке: привычка, оставшаяся с тех времен, когда он был подростком, а она — его единственной опорой.       Квартирка была ее личной крепостью, собранной по кусочкам за годы борьбы и самостоятельности. Маленькая, но уютная. В старом, но хорошем доме. Прихожая была крошечной, с вечно висящей на вешалке у двери косухой Лил и парой разношерстных кроссовок, предназначенных для прогулок с собакой — Пончиком, который сейчас жил у Лео. Из прихожей можно было шагнуть направо, в спальню, или налево — в главное пространство ее жизни: гостиную, совмещенную с кухней.       Гостиная была сердцем квартиры. Здесь царил творческий хаос, который Лил гордо называла «атмосферой». Небольшой, но светлый уголок, залитый теплым светом торшера с абажуром, когда-то расшитым бисером. Книжные полки, сколоченные её дедом, ломились под тяжестью книг по медицине её младшего брата. Кофр с гитарой на которой Лил пыталась научиться играть три года назад, в углу соседствовал с коробкой старых виниловых пластинок. На стенах висели странные абстрактные картины, которые она нарисовала в период своего увлечения арт-терапией.       Кухонный уголок был местом их силы и ночных откровений. Столешница из светлого дерева, покрытая мелкими царапинами и пятнами от краски, свидетельствовала о годах использования. На холодильнике, под магнитами из разных городов, висело последнее селфи Лео с Софи: он, улыбающийся, в медицинской форме и она, прижавшаяся к его плечу. Рядом распечатанное расписание его дежурств, чтобы Лил знала, когда можно звонить. Над плитой висела старая фотография: сама Лил лет восемнадцати, её дед с мудрыми глазами и маленький Лео, обнявшиеся на фоне этого самого дома.       Это фото было сделано через несколько месяцев после похорон. Оно было её талисманом, напоминанием о том, с чего все началось, и о том, ради кого она все это вынесла.       История смертей в семье Лил не была эпичной сагой о борьбе с САЛЕМ. Это была история обычной, жестокой случайности и тихого, повседневного героизма. Ей было восемь, когда её родители, Кэтрин и Майкл Этвуд, погибли в автокатастрофе по банальной, дурацкой причине: гололед и не справившийся с управлением водитель.       Их магия была тихой, мирной и совершенно бесполезной в деле спасения от суровой реальности. Никто из детей не унаследовал их дары.       Мать, Кэтрин, была «укротительницей ветра» — её слабый дар позволял ей управлять ветром или создавать лёгкий бриз в душный летний день. Лил до сих пор помнила, как в детстве, когда она болела ветрянкой, комната наполнялась порхающими бумажными бабочками, которые танцевали под потолком, отвлекая её от зуда. А по вечерам пачка цветной бумаги превращалась в целый зоопарк: жирафы важно вышагивали по спинке дивана, бумажные львята играли в догонялки, а крошечная птичка из салфетки садилась ей на палец и шевелила крыльями. Это было волшебство, сотканное из заботы и любви.       Отец, Майкл, обладал «внутренним компасом». Он не просто чувствовал, где север. Он всегда безошибочно находил дорогу домой, к ним, к своему очагу. Они обожали семейные походы, и пока другие сверялись с картами и GPS, семья Этвудов просто шла за папой. Он мог найти самую короткую тропинку к ручью с чистой водой или привести их на потайную поляну, усыпанную земляникой, о которой никто не знал. Однажды Лил потеряла в лесу свою любимую заколку и папа, взяв ее за руку, привел прямиком к кусту, где блестела потерянная вещица. Его магия была о том, что ты никогда не потеряешься, если у тебя есть семья.       После гибели родителей их забрал к себе дедушка Артур, он был «хранителем отголосков». Его дар был тихим и незаметным для посторонних. Он мог, прикоснувшись к предмету, ощутить самые яркие воспоминания, с ним связанные — не как чёткий фильм, а как вспышки эмоций, обрывки чувств, отпечатавшиеся в его материи. Это была магия памяти, вплетённой в саму ткань мира.       Он работал реставратором в антикварной лавке и воспитывал их как мог, отдавая всю свою незамысловатую, но искреннюю любовь. Взяв в руки старые карманные часы, он, щёлкая крышкой, мог сказать: «Их дарили на совершеннолетие. Гордость и трепет… и лёгкая грусть, что детство прошло». Прикоснувшись к потёртому креслу, замечал: «Здесь любила сидеть старушка, она вязала и смотрела в окно. Одиночество… но спокойное, умиротворённое». Он не просто чинил вещи, он возвращал им их утраченные жизни.       Коллеги поражались его интуиции, всё он конечно же им не рассказывал об этой вещи или о том как он это узнал, но домой всегда приходил с интересными историями.       Его дар превращал их дом в живую летопись семьи. Взявшись за ручку двери, он мог улыбнуться, ощутив следы радостного нетерпения Лил, влетавшей в квартиру после школы. Прикоснувшись к зачитанной до дыр книге сказок, он говорил: «А эту мы читали с твоим отцом, когда он, как и Лео, болел корью».       И конечно, этот дар не раз ставил детские шалости в тупик. Лил с улыбкой на лице всегда рассказывала Авроре эту историю, как однажды черырёхлетний Лео, гоняясь за мячом по гостиной, зацепил и разбил старую фамильную вазу. Звон был оглушительным. Мальчик замер в ужасе, на глаза навернулись слёзы. Услышав грохот, прибежала двенадцатилетняя Лил. Увидев перепуганного брата и осколки, она, не раздумывая, схватила самый большой из них.       — Это я! — выпалила она, едва дедушка появился в дверях. — Я задела её, когда бежала. Лео тут ни при чём.       Артур не стал ругаться. Он молча подошёл, взял из её дрожащих рук осколок и на мгновение прикрыл глаза. Его пальцы скользнули по сколу. Лил замерла, ожидая гнева или разочарования.       Но старик открыл глаза, и в них не было ни того, ни другого. Он посмотрел на Лил с тёплой, понимающей улыбкой и покачал головой.       — Храбрый поступок, командир, — тихо сказал он. — Но напрасный. Осколки рассказали мне другую историю. Я почувствовал испуг… но не твой. И след от футбольного мяча тут есть, а от твоих тапочек — нет.       Он опустился на корточки перед Лео, который уже всхлипывал.       — Не бойся, — сказал Артур. — Вещи живут, пока о них помнят. А мы будем помнить эту вазу. Мы соберём осколки, и я покажу вам, как делают «золотую паутинку», это японское искусство склеивания. И тогда в её истории появится новая память о том, как брат с сестрой защищают друг друга. Это куда ценнее, чем целая ваза.       Они всегда обожали магию их дедушки и истории вещей, которые они приносили с улицы, чтобы узнать о судьбе простого камня. Артура это всегда веселило.       Хоть Лео и вовсе родился без единой искорки магии, а у Лил проявилась своя, особенная и, как она считала, совершенно незначительная способность. Её магия позволяла ей на короткое время «подключаться» к неразумным живым существам — птицам, кошкам, собакам, насекомым. Она не могла читать их мысли или отдавать приказы. Она просто на несколько минут ощущала то, что ощущали они: безмятежность спящего на солнце кота, азарт гоняющейся за голубем собаки, слепой, инстинктивный ужас таракана, за которым гонятся с тапком. Это было странно, бесполезно и немного жутко. В детстве это её пугало, теперь же она воспринимала свой дар как своего рода курьёз, забавный трюк для вечеринок, чтобы, например, ненадолго почувствовать себя мухой на стене в буквальном смысле. Основная тяжесть забот о маленьком Лео легла на плечи восьмилетней Лил. Именно она будила его в садик, кормила завтраком, потом и проверяла уроки у школьника-подростка и сидела с ним, когда он болел. Дед обеспечивал крышу над головой и еду на столе, а Лил становилась ему второй матерью, его защитницей и лучшим другом. Она научилась быть громкой и дерзкой не для маскировки, а для выживания. Чтобы она могла сама постоять за себя и брата во дворе, чтобы их не обделили в школе, чтобы научить Лео давать сдачи. Её бунтарский характер был не позой, а панцирем, который она вырастила сама, чтобы защитить своё хрупкое, безмагическое ядро и своего брата.       Это место дышало историей, борьбой и любовью. Каждая вещь здесь имела значение, каждый сантиметр пространства был выстрадан и наполнен жизнью. Для Авроры, выросшей в роскоши, но холодной правильности родительского особняка, эта небольшая, немного захламленная квартира всегда была самым настоящим домом. И она с её просторной квартирой в престижном районе, всегда чувствовала здесь себя по-другому. Не лучше, не хуже, а просто в другом, более живом и настоящем мире. Мире, где вещи имели значение не из-за своей цены, а из-за воспоминаний, с ними связанных.       Здесь Аврора знала, например, что в самом дальнем ящике комода, под стопкой белья, лежала истрепанная плюшевая собака, последняя игрушка, которую Лил купили родители. Иногда, в самые трудные ночи, она брала ее в руки, ненадолго закрывала глаза и рассказывала о них, о том как когда-то засыпала с ней в обнимку в своей старой, безопасной жизни. Это был ее личный, тихий способ снова почувствовать себя той, кем она была до того, как мир перевернулся.       Спальня была еще меньше, с узкой кроватью, застеленной ярким покрывалом, и комодом, на котором в беспорядке лежали украшения, косметика и пачка любимых вишнёвых сигарет. Но даже здесь, на тумбочке, стояла еще одна фотография: Аврора и Лил в выпускных платьях, смеющиеся, с сигаретой на двоих, спрятанной за спиной у Авроры, которая никогда не курила.       — Наконец-то! — раздался из гостиной голос Лил.       Аврора прошла в гостиную, стараясь, чтобы улыбка выглядела естественно. Лил развалилась на диване в своих любимых пижамных штанах с единорогами, перед ней на столе красовались две уже откупоренные бутылки красного и та самая головка сыра с благородной плесенью.       — Представляешь, сижу я тут, тоска зеленая. Решила, как обычно, развеять мысли — вселилась в воробья, который на карнизе торчал. Летишь себе, город огнями сверкает, свобода, легкость… А потом вижу — идёт по тротуару кто-то. Серебряные волосы, плечи сгорбленные, вид такой, будто на неё небо обрушилось. Присматриваюсь, а это ты! И вся моя возвышенная птичья медитация коту под хвост. Прямо с небес на грешную землю рухнула, благодаря твоей унылой физиономии.       Лил сделала глоток вина и покачала головой с укором.       — Ну, думаю, с таким лицом одной бутылкой нам не отделаться. Пришлось идти и запасную из шкафа доставать. Сразу в холодильник сунула, чтобы остыла. Господи, Рора, с тобой никогда не бывает скучно. Тоска зеленая, а потом — бац! И драма в трёх актах с антрактом.       Лил отхлебнула вина, достала свои вишнёвые сигареты и с наслаждением затянулась.       — Не смотри на меня так, — фыркнула она, заметив взгляд Авроры. — Это не просто сигареты, это — ароматерапия. Ты просто ничего не понимаешь в высоком искусстве расслабления. Вам, любителям травяного чая, этого не дано постичь. Ты не ответила на смс. Я уж думала, ты решила ночевать в своих архивах!       — Ну… — Аврора растерялась от словесной атаки.       — Что с тобой? — сразу же спросила Лил, вглядываясь в её лицо. — Ты выглядишь так, будто тебя только что вытащили из-под завала, потом откачали, и ты расстроилась, что выжила. Или как будто твой любимый сериал отменили на самом интересном месте.       — Так и есть, — Аврора скинула пальто и плюхнулась на диван напротив. — Архивный завал. Буквально. Одна папка на другую упала, чуть не прищемила мне палец. Катастрофа. — Она потянулась к бутылке и налила себе полный бокал, не добавляя в голос ни капли шутливости. — Мне нужно очень сильно напиться. Прямо сейчас.       Лил приподняла бровь, но ничего не сказала, просто протянула ей тарелку с крекерами и сыром. Аврора отпила большой глоток. Вино было терпким, тёплым, оно обжигало горло, и это было прекрасно. Это было чувство. Настоящее, простое, не имеющее ничего общего с тем клубком ярости, страха и желания, что разрывал её изнутри.       — Рассказывай, — потребовала Лил, поджимая под себя ноги. — Что Блэк еще такого сделал? И не начинай с «ничего» и «всё нормально». У тебя на лбу написано «Блэк», и еще раз «Блэк». Он что, снова посмотрел на тебя с таким видом, будто ты ошибка в его ежедневнике? Или, не дай бог, заговорил?       Имя прозвучало как выстрел, а если точнее, как три. Аврора поперхнулась вином, и капли красной жидкости попали на ее светлые джинсы.       — Почему… почему сразу Блэк? — выдавила она, откашливаясь.       — О, да ладно тебе, — Лил отхлебнула из своего бокала. — У тебя такое выражение лица бывает в двух случаях: когда ты видишь его и когда тебе приносят отчеты за прошлый квартал. Буквально на лице написано «я не знаю, то ли убить его, то ли трахнуть». А так как сегодня пятница, и ты явно из офиса, то вариант один. Так что не тяни кота за одно место, Рора. Он что, наконец-то признался, что ты — его единственная радость и причина вечной мигрени?       Аврора закрыла глаза. Она не могла рассказать правду. Не могла говорить об Аве, о проверках, о том, как её тело предательски реагировало на него и то что она чуть не кончила у них на глазах. Но и молчать она тоже не могла.       — Он… — ее голос дрогнул. — Он сказал, что я ему нравлюсь.       Лил чуть не выплюнула вино.       — ЧТО?! Святые оладьи! Николас «Ледяное Сердце» Блэк признался тебе в симпатии? Детка, так мы должны открывать шампанское, а не это дешёвое красное! Хотя стой… Стой… — её лицо стало серьезным. — Сказал «нравишься» и что? «Нравишься, как ковер в гостиной» или «нравишься, и я сейчас разберусь со своими тараканами, чтобы быть с тобой»? Контекст, Найт, мне нужен контекст!       — Это не признание, — мрачно сказала Аврора, допивая бокал и тут же наливая новый. — Это была… констатация факта. Вроде ты мне нравишься, но ничего хорошего из этого не выйдет, потому что я — ходячая катастрофа, а ты — нежный цветок, который я непременно сорву.       Она снова отпила, чувствуя, как алкоголь начинает мягко размывать острые углы её сознания. Это было сладкое, желанное онемение. Подруга посмотрела на неё, как будто она стала брюнеткой и затушила сигарету.       — Боже, — прошептала Лил, и ее насмешливый тон сменился на серьёзный. — Он и правда это сказал? Такими словами? «Сорву»? Ну, хоть честен, чёрт возьми. Романтик, блин, хоть из песни слов не выкидывай.       Аврора кивнула, глядя в тёмно-рубиновую глубину своего бокала.       — И что ты ему ответила?       — Я… — Аврора заколебалась. — Что я понимаю, и ни на что и не рассчитывала.       «Не могу ей сказать правду, это его жизнь и боль, это его условия отношений, если их можно так назвать. Какое я имею право говорить об этом? Тем более мы ни о чём не договорились. Лучше говорить полуправду.» — ложь легко слетела с языка.       В гостиной воцарилась тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов. Лил смотрела на неё с открытым ртом.       — Это как минимум первый шаг. — наконец выдавила она. — Значит он думал о тебе! А я-то в шутку сказала про него, кто бы мог подумать, что попала в точку. Ты понимаешь, что это значит?       — Это значит, что я сама не знаю, что со мной происходит, — перебила её Аврора. Голос дрожал. — Сегодня было… что-то не так. Со мной. Я была не в себе. Он меня коснулся, а я разозлилась. — Она сжала бокал так, что костяшки пальцев побелели. — Я чуть не извинилась за то, что он ко мне прикоснулся. А потом чуть не попросила сделать это снова.       Она подняла на Лил глаза, и в них стояли непролитые слезы.       — Я не понимаю, что со мной, Лил. Я себя не узнаю. Я сказала ему такое, что причинило боль даже мне.       Лил молча встала, подошла к ней, обняла за плечи и прижала к себе.       — Ничего, — прошептала она. — Всё в порядке, сегодня многие в офисе были странные, видимо, магнитные бури или плохой кофе в автомате. Всё хорошо, сейчас мы это выжжем вином. А завтра разберёмся. Если, конечно, к завтрашнему утру у нас останутся функционирующие мозговые клетки.       Её разум, привыкший анализировать и защищать, уже работал на полную катушку. Лил смотрела на истерзанное лицо подруги и видела не просто влюбленность или ссору. Она видела ту же потерянность, тот же страх потери контроля, что когда-то были и у неё. И главное — она чувствовала запах опасности. Не романтического приключения, а настоящей, физической угрозы. Имя «Блэк» всегда было окутано ореолом риска, но теперь этот риск пахнет пеплом и болью.       Аврора кивнула, уткнувшись лицом в плечо подруги. Она снова почувствовала чистое, беспомощное отчаяние.       «Святое каберне, я не должна была ей этого говорить. Но как остановиться, когда всё внутри кричит его имя?»       — Лил? — тихо позвала она.       — А?       — Давай включим грустную музыку, и если я начну плакать, ты не скажешь об этом ни слова?       Девушка тяжело вздохнула и потянулась за бутылкой.       — Знаешь что? Мне кажется, даже двух бутылок нам сегодня не хватит. Но мы героически попробуем.       Она встала и пошла на кухню за второй. «Не зря», — с удовлетворением подумала она, глядя на ту самую бутылку, что остужалась в холодильнике. Её интуиция опять не подвела. Проходя мимо книжной полки, рука на мгновение легла на корешок старой книги сказок, той самой, что читал ей дедушка. Она мысленно спрашивала его, как поступить. Молчать? Быть щитом? Или попытаться оградить Аврору от этого мужчины, чья боль, как ей казалось, могла быть заразной и смертельно опасной?       Вернувшись с бутылкой, она села напротив Авроры, глядя на неё серьезно.       — Ладно, — сказала Лил, откручивая штопор. — Давай по порядку. Ты сказала ему ужасные вещи. Какие?       Аврора замялась, её взгляд убежал в сторону. Он прилип к полке, где среди книг стояла та самая ваза о которой часто говорила подруга, склеенная «золотой паутинкой» — молчаливое напоминание о прощении, которое она сейчас сама не могла себе дать.       «Я разбила что-то сегодня. Не фарфор, а хрупкое перемирие между нами. И склеить это будет куда сложнее.»       — Я… напомнила о его семье. О том, что они мертвы.       Лил замерла со штопором в руке. Холодная волна прокатилась по её спине.       — Охренеть, Рора, — выдохнула она. — Ты по самому больному… За что?       — Я сама не знаю! — голос Авроры снова сорвался. Она сжала руки в кулаки, чувствуя, как стыд жжёт её изнутри сильнее любого огня.       «Это была не я. Вернее, не совсем я. Но разве это оправдание?»       — Я просто… выплеснула на него всю свою злость. А потом… потом он сказал, что я слишком живая, чтобы быть очередным трупом в его жизни.       Лил резко выдохнула, словно от удара. Эти слова были слишком знакомы. Не буквально, но по смыслу. Это была философия того, кто боится потерять. Как она боялась потерять Лео. Как она выстраивала стены вокруг своего сердца, чтобы больше никогда не чувствовать такую боль, как в день похорон родителей. И теперь она видела ту же самую тактику в Блэке. Тактику раненого зверя, который кусает тех, кто пытается ему помочь.       — Вот как, — тихо сказала Лил, наливая им обеим по полному бокалу. — Значит, он сам себя считает ходячей могилой. И боится тебя в неё затащить.       Подруга сделала большой глоток, её взгляд стал острым, аналитическим.       — Слушай, Рора. Я не буду говорить, что он плохой или хороший. Я скажу, что он ОПАСНЫЙ. Не потому, что злой. А потому что сломанный. — Она посмотрела прямо на Аврору. — А сломанные люди, сами того не желая, ранят всех, кто подходит слишком близко. Я знаю, о чём говорю. Я сама немного… того. Тебе ли не знать, о моём защитном механизме. Только у меня это выражается в сарказме и чрезмерной самоуверенности, а у него, видимо, в создании эмоциональных стен на месте потенциальных отношений.       Аврора смотрела на неё, и в глазах читалось понимание. Она знала историю Лил. Значит, успокаивающей лжи не будет. Только тяжелая артиллерия правды.       «Она говорит о стенах. Но его стены… они из стали и льда. А мои? Из страха и правил. Мы оба в клетках, просто ключи от них разные.»       — Что же мне делать? — почти простонала Аврора, чувствуя, как привычная опора в лице подруги начинает ускользать, заставляя ее делать выбор самостоятельно.       — Выбор за тобой, — безжалостно, но мягко сказала Лил. — Ты можешь отступить. Сохранить себя. Или пойти дальше, зная, что на пути к нему тебя ждут осколки его прошлого, о которые ты будешь постоянно раниться. Готова ли ты к этому? Хватит ли у тебя сил не просто полюбить его, а выдерживать вес его демонов?       Она отхлебнула вина, и её взгляд стал твёрже.       — Я признаю, он горяч. Ещё, блять, как горяч. Но задумайся, стоят ли твои нервы и твоё спокойствие этой боли? Это не одна из твоих книг, где героиня влюбляет в себя загадочного плохого парня, и он меняется ради неё. Нет, Рора. Это жизнь.       Она наклонилась ближе, и голос стал тише, но от этого только весомее.       — А он… он уже решил, что жить — значит выживать. Что безопаснее существовать в своём личном аду, чем рискнуть и попытаться быть счастливым. Он сломлен, детка. Не просто ранен — сломлен. И ты не героиня романа и уж точно не психолог, чтобы разбирать завалы его души. Он должен сделать это сам. А пока он решил, что выживать безопаснее, чем жить.       Лил глубоко вздохнула.       — Я его понимаю. Понимаю и твою влюблённость. И хоть я тебя люблю, и во мне сейчас говорит вторая бутылка вина… — она горько улыбнулась, — …но с этим выбором я тебе не помогу. Потому что это твоё сердце, которое он, скорее всего, разобьёт. И твоя жизнь, которую он может перевернуть. Прости за правду.       Она отодвинула свой бокал и взяла Аврору за руки.       — Твоя магия — огонь. А его… его магия — это тишина после взрыва. Ты уверена, что хочешь войти в это затишье, не зная, что его взорвало?       Аврора не нашлась, что ответить. Она просто сидела, держась за руки подруги, как когда-то в детстве, и понимала, что Лил не осуждает её. Она просто, как всегда, пыталась быть ее щитом. Даже от неё самой.       «Огонь и тишина… Но что, если огонь может согреть эту тишину? Или тишина — потушить огонь?» — этот вопрос висел в воздухе, не находя ответа.       — А теперь, — Лил снова взяла свой бокал и ткнула им в сторону телефона. — Включай свою депрессивную музыку. Что-нибудь такое, чтобы хотелось рыдать в подушку и одновременно строить планы по завоеванию мира. А я пока закажу нам пиццы с тройным сыром. Если уж тонуть в отчаянии, то делать это на сытый желудок. Потому что горевать голодными — это дурной тон. А мы с тобой, как ни крути, девушки с претензией на стиль.       И пока Аврора искала плейлист, Лил украдкой посмотрела на неё с тяжелым сердцем. Она дала подруге выбор. Но сама для себя уже решила: если Блэк причинит Авроре боль, его личные демоны станут её личными врагами. Она защищала Лео всю жизнь. Но в её крепости всегда было место и для Авроры. И щиты были подняты.       Аврора же, уткнувшись в экран телефона, мысленно возвращалась к тому моменту в коридоре. К его глазам, полным бури. К его голосу, сорванному от боли. И к тому невероятному, пугающему влечению, которое заставляло её забыть обо всех правилах и предостережениях. Она боялась. Но страх был приправлен странным, горьким предвкушением. Игра только начиналась. И она, похоже, была готова в нее ввязаться.       Лил отхлебнула вина, с наслаждением хрустнула крекером поверх кусочка сыра с той самой «благородной» плесенью, от которой Аврору воротило, и с деловым видом уставилась в телефон.       — Так, отлично. Горе залили, душу излили, пицца в пути. Переходим к следующему пункту программы: отвлечению и разврату.       Аврора, уткнувшаяся лицом в подушку дивана, простонала:       — Нет. Никакого разврата. Я хочу лежать здесь и медленно разлагаться, пока не превращусь в пыль.       — Прекрасный план, одобряю. Но его придется отложить. Завтра вечеринка у Лиама.       Аврора резко перевернулась, смотря на подругу с ужасом.       — Что? Снова? Но мы же только что были там!       — Были. А теперь будем опять. Потому что завтра — Самайн.       Аврора уставилась на нее непонимающим взглядом. Её мозг, затуманенный вином и горем, отказывался обрабатывать информацию.       — Какой еще Самайн? — выдавила она.       — Ну, знаешь, древний праздник кельтов, конец старого года, начало нового, ночь, когда граница между мирами истончается, предки стучатся в дверь, а духи бродят среди живых, — Лил размахивала руками, явно наслаждаясь моментом. — Ну а в нашем, современном, извращенном мире — это повод надеть самый откровенный костюм ведьмы, вампирши или, на худой конец, просто костюм шлюхи, напиться до положения объятий унитаза и танцевать до упаду у Лиама. Он каждый год устраивает Самайн-пати. Ты что, забыла?       — Я всё помню, просто надеялась, что ты захочешь остаться дома и смотреть сериалы, о или прочитать наконец мою любимую книгу! — с наиграной надеждой в голосе сказала Аврора.       — Рора, я прекрасно помню про твоих «Дьяволов в ночи» или как там она называется, но мы идём, и вообще я удивлена, что ты думала, будто это сработает, — почти пропела блондинка.       Аврора снова со стоном уткнулась в подушку. Она вспомнила прошлогодний костюм Лил, состоявший из кожаного корсета, сетчатых чулок и рожек, которые всё время норовили свалиться. Вспомнила и свой костюм: черную водолазку и джинсы, с парой накладных клыков и каплей красной краски у рта, на что Лил тогда язвительно заметила: «О, смотрите все, призрак офисного планктона! Прямо как в старинных легендах!».       — Я никуда не пойду, — глухо заявила она в подушку. — У меня посткризисный синдром. Посттравматическое блэковское расстройство, как ты сказала, кстати запатентуй это. Я заразна для общества.       — Ничего, общество в лице Лиама и его друзей само не блещет здоровьем, так что ещё больше не заразишь, — невозмутимо парировала Лил, уже листая на телефоне фотогалерею в поисках вдохновения. — Я в этом году думаю остановиться на образе падшего ангела. Ну, ты поняла: белое кружево, крылья, подведенные углем глаза и томный вид. Или может зомби-анимешницы? Джейку явно понравиться. Хм… Сложный выбор.       — Выбери зомби, — пробормотала Аврора. — Ты и так будешь выглядеть соответственно утром.       — Остро! Вижу, чувство юмора потихоньку возвращается. А ты что наденешь? — Лил ткнула в нее пальцем. — И не смей опять говорить про свою элегантную тьму. Это не костюм, а униформа для похорон вампира-бухгалтера.       Аврора с трудом села, чувствуя, как тяжелая голова раскалывается.       — Лил, я не смогу. Я… я не смогу на него смотреть. После всего, что было.       — А кто сказал, что ты должна на него смотреть? — Лил подняла бровь. — Ты придешь ради меня. Ради музыки. Ради бесплатного алкоголя. Чтобы доказать самой себе, что какая-то там эмоциональная буря с участием Николаса Блэка не сломала тебя. А если он и появится… — она многозначительно хмыкнула, — …ну, значит, у тебя будет шанс посмотреть, в костюме ли он «холодного демона бездушия» или все же рискнул надеть что-то оригинальное. Представляю: все в костюмах, а он в своем классическом чёрном. И кто-нибудь обязательно спросит: «Ник, а ты кто?», а он ответит: «Я просто, я». И все такие: «А, ну окей».       Мысль увидеть Ника снова, в такой обстановке, заставила желудок Авроры сжаться в комок. Представить его в каком-то дурацком карнавальном костюме было невозможно. Он, скорее всего, придет в своем обычном чёрном, и кто-нибудь обязательно пошутит, что он в костюме «самого себя».       — Помнишь, два года назад, — Лил вдруг радостно всплеснула руками, отвлекая ее от мрачных мыслей, — Том пришел в костюме соблазнительного пожарного? И его куртка прилипла к маслу которым он обмазал своё тело и выглядела как костюм потного пожарного. Так и проходил полвечера с этими жирными разводами на одежде, пока его не облили коктейлем и он наконец разделся!       Аврора невольно ухмыльнулась, вспомнив это зрелище.       — А Кейси в прошлом году, — подхватила она, чувствуя, как углы губ сами собой ползут вверх, — была в костюме русалки с хвостом из блёсток. И так напилась, что уснула в ванной, а мы ее два часа не могли найти, потому что Люк закрыл шторку для душа.       — Да-да! — захихикала Лил. — А Лиам, помнишь, пытался изобразить из себя Франкенштейна и приклеил себе на лоб болты от табуретки? Один отвалился и упал прямо в тарелку с конфетами и Майкл сломал зуб, подумав, что это шоколад!       — А помнишь, — сквозь смех проговорила Аврора, — лет пять назад, когда ты решила, что лучший костюм — это синий пиджак и лицо, разукрашенное такой же синей краской? И когда все спрашивали, Аватар ты или смурфик, ты обиженно так отвечала, что ты… Коржик из «Улицы Сезам»!       От хохота Аврора неловко дернула рукой, и вино из бокала широким алым пятном разлилось по столу. Но ни одна из них не обратила на это внимания, захваченная приступом веселья.       — Ну, — фыркнула Лил, смахивая слезу, — тогда это казалось гениальной идеей! И, насколько я помню, мы были с жуткого похмелья. Или тебе напомнить твой костюм Красной Шапочки, которая, прикуривая мне сигарету и умудрилась поджечь собственный плащ? — С наигранной угрозой прошептала подруга, тыча в Аврору пальцем.       Они обе рассмеялись, и на мгновение тяжесть в груди Авроры отступила, уступив место тёплой волне ностальгии по тем простым, глупым временам, когда самыми большими проблемами были маленький чёрный болт от табуретки, спящая в ванной русалка и позорные общие фото с «Коржиком».       — Вот видишь, — Лил снова стала серьезной, но в глазах у нее играли чёртики. — Было весело. И завтра будет весело. А твой личный драматический сериал с Блэком мы поставим на паузу. Всего на одну ночь. Обещаю, я не дам ему к тебе подойти. Скажу, что ты заражена редким вирусом, который вызывает у мужчин мгновенную импотенцию. Он сто раз подумает, прежде чем протянуть к тебе руку или другую часть тела.       Аврора покачала головой, но протест уже был чисто формальным. Лил была неудержима, как торнадо. Противостоять ей было все равно что пытаться остановить ураган силой мысли.       — Ладно, — сдалась она, чувствуя, как ее сопротивление тает под воздействием вина, смеха и простой человеческой надежды на то, что один вечер можно прожить без драм. — Ладно, я пойду. Но только если ты поможешь мне придумать костюм, в котором я не буду чувствовать себя полной идиоткой.       — Договорились! — Лил сияла от победы. — У меня как раз есть идея насчет готической снежной королевы. Лёд, шипы, серебро и никаких тебе компромиссов! Идеально для тебя. Ты будешь выглядеть так, будто можешь заморозить сердце мужчины одним взглядом. Что, в принципе, недалеко от истины, судя по тому, как ты общаешься с противоположным полом. А теперь: пьём, открываем Pinterest и ищем костюмы. Завтра нас ждет великое пробуждение и не менее великое перевоплощение!       В голове у Авроры гудело от вина и усталости, но на душе стало чуточку легче. Завтра будет новый день. И новая вечеринка. А там… А там видно будет. Возможно, Лил права. Возможно, один вечер бездумного веселья — это именно то, что ей нужно, чтобы перезагрузиться.       «Хотя бы для того, чтобы с новыми силами снова нырнуть в этот омут», — пронеслось в голове последней мыслью перед тем, как приехала пицца и она пошла открывать дверь. Игра продолжалась, но сейчас наступил небольшой тайм-аут. И она была ему безмерно благодарна.

***

      Шла третья бутылка вина и вторая недоеденная коробка с пиццей, слёзы от смеха и наоборот — всё это привело к тому, что подруги в итоге оказались посреди спальни Лил, устроившейся на полу среди хаотичного моря вещей, вытащенных из шкафа. Воздух был густым и сладким от вина, с примесью вишнёвого дыма и запаха пепперони. Пустые бутылки лежали у стены, как пьяные матросы, а из колонки тихо, словно призрачный саундтрек их безумия, лилась «Dark Paradise» Ланы Дель Рей.        — Сексуальная пиратка.— Она с решимостью нырнула в другую кучу одежды, энергично раскидывая носки и ремни.       — Ладно, гениальный план, — Лил, устроившись по-турецки на завале из свитеров, с суровым видом разглядывала разбросанные вещи. — Я — пиратка. Сексуальная пиратка. Значит, нужен корсет… Где же тот чёрный корсет? Ещё… много кожи, немного бархата и…но, чёрт, куда я дела тот корсет? — Она с энтузиазмом принялась рыться в другой куче, разбрасывая вещи. — О должна быть шляпа! Куда я дела свою треуголку?       Аврора, прислонившись к комоду, с блаженной глупой улыбкой наблюдала за этим. Голова приятно гудела, а тяжёлый камень в груди наконец-то сдвинулся с места, превратившись в лёгкое, пьяное покалывание.       «Богиня, как же хорошо. Как будто я снова стала собой. Нормальной. Немного пьяной и очень глупой, но собой».       — Нашла! — торжественно воскликнула Лил, извлекая из недр шкафа потрёпанный чёрный корсет. — Вот он, мой шлюший друг! Теперь… тут у меня были эти штаны… или это была юбка? — Она нахмурилась, пытаясь сосредоточиться. — В смысле, пиратки же носят… э-э-э… широкие штаны? Или кожаные леггинсы? Ой, всё, какая разница. Главное — пиратская шляпа. У меня точно была шляпа!       — Ты… ты похожа на пьяного енота, который пытается сделать себе гнездо, — с трудом выговорила Аврора, давясь смехом.       — А ты похожа на… на эльфа, который потерял свой лес и теперь вынужден сидеть на полу в квартире у енота! — парировала Лил, швыряя в неё мягкой игрушкой. — Кстати! Об эльфах!       Она с внезапной решимостью отползла в сторону и начала рыться в небольшой коробке с бижутерией и прочими мелочами. Через мгновение она извлекла оттуда пару изящных серебряных каффов в виде заострённых эльфийских ушей.       — Вооот! — Лил сияла, как будто нашла Святой Грааль. — Это твоё! Это твой костюм! С твоими волосами… ты будешь выглядеть… — она замялась, ища слово, — …как… эльфийская принцесса, которая сошла с ума и пошла на вечеринку! О! Ты будешь эта… Галадриэль!       — Ага, ещё бутылка вина и я уже, скорее, Трандуил. — рассмеялась девушка.       Аврора взяла каффы. Они были холодными и удивительно утончёнными в руках.       — Лил, я… я не знаю… — засомневалась она. — Это же так… откровенно. И уши… это слишком.       — Что значит откровенно? — возмутилась Лил. — Это идеально! Ты же не пойдёшь как «офисный вампир» в очередной раз! Надень это! Ну же! — Она уже подползла к Авроре и с пьяной настойчивостью попыталась нацепить ей одно ухо на ухо.       — Подожди, ты мне глаз выколешь этим! — засмеялась Аврора, отбиваясь. — Ладно, ладно, сама!       С некоторым трудом, пальцы плохо слушались, ей удалось закрепить каффы. Она подняла голову и посмотрела в зеркало на комоде. Отражение было поразительным. Серебряные волосы, бледная кожа, размазанная тушь и теперь — изящные заострённые уши. Она выглядела… неземной. И немного потерянной.       — О да… — прошептала Лил, оценивая взглядом. — Вот это да. Тебе осталось только надеть что-то… ну, знаешь, струящееся. Белое. Или серебряное. И смотреть на всех с таким видом, будто ты только что сошла с корабля из сказочной страны… или откуда они там… — она махнула рукой. — И всё, Блэк умрёт на месте. От благоговения. Или от желания. Или от того и другого сразу. В общем, умрёт. Проблема решена.       — Лил! — Аврора фыркнула, но в глазах у неё плеснулось пьяное веселье. Она покрутила головой, наблюдая, как уши сверкают в свете торшера. — А что мне надеть-то? У меня нет ничего «струящегося».       — Как это нет? — Лил уползла обратно к шкафу. — У меня есть… э-э-э… вот эта рубашка! — Она вытащила откуда-то из глубин белую блузку из лёгкого шифона. — Видишь? Струится! Почти как наши слёзы сегодня. Или… о, подожди, вот это! На этот раз её добычей стала длинная юбка цвета тёмного графита с серебристыми нитями.       — Совершенно эльфийская юбка! — объявила она. — Надела это, растрепала волосы, нацепила уши и ты королева леса, которая зашла на огонёк! Только… — она прищурилась, — …тебе нужен какой-нибудь посох. Или хотя бы ветка. Чтобы тыкать ею назойливых поклонников.       — Я думаю, мои горящие пальчики с этой ролью справятся, — пошутила Аврора, принимая от неё вещи.       — Точно! — Лил щёлкнула пальцами. — Ты будешь не просто эльфом! Ты будешь… Огненным эльфом! Эльфом-поджигателем! Это же намного круче!       Они обе снова залились смехом. Аврора откинулась на руки, глядя на разгромленную комнату, на сияющее лицо подруги, на каффы, лежащие у неё на коленях. Стало так легко. Так просто. Все эти сложные чувства, эта боль, этот страх — они куда-то отползли, уступив место тёплому, глупому, пьяному счастью.       Желая подкрепить это чувство, она потянулась за последним куском пиццы, но её взгляд упал на телефон Лил, который лежал рядом. Экран загорелся, показывая уведомление: «Шут». Аврора нахмурилась. Она знала, что под этим именем в контактах скрывается Том — вечный остряк и тень Николаса, который в её воображении прочно ассоциировался с королём, державшим при себе скомороха.       — Тебе тут пишет… «Шут», — протянула она телефон Лил, испытывая странное предчувствие. — Интересно, зачем?       Лил с любопытством взяла мобильный, разблокировала его и пробежалась глазами по сообщению. Сначала её брови удивлённо поползли вверх, а через секунду комната огласилась её оглушительным, раскатистым хохотом. Она закатилась так, что чуть не опрокинула остатки вина в ближайшем бокале.       — О, Боги! Нет! — всхлипывая, проговорила она, пытаясь отдышаться и тыча пальцем в экран. — Ты не поверишь! Это же… это же надо же!       Аврора смотрела на неё, не понимая.       — Что? Что случилось?       — Том… — Лил снова захихикала. — Том пишет, что Ник проиграл ему спор! И теперь он… он вынужден надеть на вечеринку полноценный, дурацкий костюм! Не просто чёрную водолазку, а настоящий костюм! И Том, святая искренность, зная мою «богатую фантазию», спрашивает, как лучше над ним… цитирую: «изящно и со вкусом поиздеваться»! Он просит совета!       Аврора не сразу смогла переварить эту информацию. Николас Блэк… в костюме? Её мозг отказывался рисовать эту картину. Но затем смех, заразительный и неуёмный, поднялся из самой глубины её живота. Она представила его: высокого, мрачного, с каменным лицом в костюме утки, или, что ещё нелепее, в костюме яркого попугая. Это было так абсурдно, что невозможно было не смеяться.       — В костюме? — переспросила она, слеза скатилась по щеке. — Серьёзно? Каком? Он не уточнил?       — Нет! — Лил уже с упоением стучала пальцами по экрану. — Но это даёт нам пространство для манёвра! Так… «Предлагаю вариант «Золушка до бала» — пишет она сообщение Тому. — Грязное платье, фартук, метла в руки. Или… о, я знаю! «Гном-садовод»! Борода, стоптанные башмаки и грабли! Главное, чтобы он не мог просто стоять в углу и сливаться с тенью! Кстати, у меня есть ещё розовый, плюшевый кигуруми-единорог, думаю, ему пойдет этот цвет! Пусть страдает за компанию со всеми!»       Она отправила сообщение и откинулась назад с видом удовлетворённого стратега.       — Ну вот, — выдохнула она, сияя. — Миссия выполнена. Теперь ты понимаешь? Мы не можем это пропустить. Ты же хочешь увидеть это представление? Весь вечер можно будет наблюдать, как Николас Блэк пытается сохранить остатки своего достоинства в костюме гнома-садовода! Это будет эпично!       — Подожди, — Лил снова схватила телефон, и её пальцы побежали по экрану с хитрой ухмылкой. — Надо добавить… так…       Она отправила сообщение и отложила телефон с видом заговорщика.       — Что ты ему написала? — с любопытством спросила Аврора, подозревая, что подруга придумала что-то особенно коварное.       — А вот это, моя дорогая, будет сюрприз, — Лил таинственно подмигнула, прикладывая палец к губам. — Такой сюрприз, что даже я сама в восторге. Если расскажу, то испорчу весь эффект. И чтобы узнать… — она многозначительно посмотрела на Аврору, — …тебе всё-таки придётся пойти со мной завтра. Придётся лично присутствовать на этом историческом событии.       Она взяла свой бокал и подняла его в тост.       — За сюрпризы! И за то, что некоторые ледяные глыбы наконец-то растают… даже если им придётся надеть для этого костюм!       Аврора покачала головой, но улыбка не сходила с её лица. Любопытство действительно начинало грызть её изнутри. Что ещё могла придумать Лил? И главное, как Блэк, вечный и неприступный, будет выглядеть в этом самом «сюрпризе»?       — Ладно, — сдалась она, чокаясь с подругой. — Ты меня убедила. Я готова ради такого зрелища пережить даже его взгляд.       — Вот и умница! — обрадовалась Лил. — Обещаю, ты не пожалеешь. Это будет вечер, который войдёт в историю.       — Знаешь, — сказала Аврора, глядя в потолок. — Мне кажется, мы сейчас выглядим как две сумасшедшие сороки, которые обчистили секонд и устроили тут своё гнездо.       — Лучшее гнездо в мире, — с полным ртом еды провозгласила Лил. — С вином, пиццей и эльфийскими ушами. Чего ещё для счастья надо? О! Парик! Мне нужен парик! Или… или повязка на глаз! Пиратке без повязки на глаз, как… как эльфу без ушей!       Она снова нырнула в шкаф, и Аврора закрыла глаза, слушая, как Лана Дель Рей поёт о тёмном рае. Возможно, её личный тёмный рай был где-то рядом, с глазами цвета расплавленного золота. Но сейчас, в этой комнате, в этом хаосе, ей было светло и хорошо. Игра продолжалась. Но сейчас это была игра в переодевание. И это было прекрасно.       — Не закрывай глаз, а то ты не увидишь Джейка, лучше пойдём и купим попугая! Ты произведёшь фурор! — давясь смехом сказала Аврора.       — Идеально! Погоди, это… Нашла! — триумфально воскликнула Лил, появляясь из глубин шкафа с помятой чёрной треуголкой в руках. — Теперь я настоящий пират! Ну, почти. — Она надела шляпу на голову, и та съехала набок, прикрыв один глаз. — Идеально! Теперь мне нужн… э-э-э… как ты сказала, попугай? Нет всё же, с попугаем перебор. Но повязку на глаз я точно найду!       Аврора наблюдала за этими поисками, улыбаясь. Её пальцы сами собой потянулись к эльфийским каффам.       — Нет. К чёрту повязку, ты права и… о, смотри! — Она подняла с пола длинный чёрный чулок. — Это же просто находка для пиратки! Ты только посмотри на эти кружева!       — Лил, это один чулок. Всего один, — уточнила Аврора, пытаясь нацепить второе ухо. — Ты будешь пиратом-инвалидом?       — Не инвалидом, а пиратом с характером! — парировала Лил, прижимая чулок к груди. — Асимметрия — это стильно! К тому же, — она подмигнула, — это подчеркнёт мою… пиратскую индивидуальность.       Внезапно музыка сменилась на более ритмичную композицию. Лил, всё ещё в треуголке и с одним чулком в руке, пустилась в импровизированный танец посреди комнаты, раскидывая вещи ногами.       — Чувствуешь? Это море зовёт! — кричала она, размахивая воображаемой саблей. — Я готова бороздить просторы Лиамовой гостиной!       Аврора не могла сдержать смех. Она прислонилась к шкафу, наблюдая, как подруга изображает битву с невидимым противником.       — Может, тебе ещё и татуировку с якорем сделать? — предложила она, отпивая из своего бокала.       — Гениально! — Лил остановилась, тяжело дыша. — Но только временную. Переводную или фломастером. — Она посмотрела на Аврору с внезапной серьёзностью. — А ты… ты будешь самой красивой эльфийкой на этом шабаше. С такими ушами… — Она покачала головой. — Блэку будет не до игр в молчанку.       При упоминании его имени Аврора почувствовала лёгкий укол в груди, но вино и атмосфера безумия быстро смягчили его.       — Может, он вообще не придёт, — сказала она, больше надеясь, чем веря в это.       — Придёт, — с утверждением заявила Лил, снимая треуголку и запуская её вдаль комнаты. — Такие как он всегда приходят. Чтобы пострадать в уголке и смотреть на всех свысока. Но на этот раз… — она хитро улыбнулась, — …на него будет смотреть эльфийская принцесса. И, возможно, даже удостоит его взглядом.       Она подползла к Авроре и устроилась рядом.       — Ладно, хватит на сегодня, — вздохнула Лил, закрывая глаза. — Завтра… завтра будет весело. А сейчас я, кажется, немного… перебрала.       Аврора кивнула, чувствуя, как усталость накрывает её с головой. Они сидели молча несколько минут, слушая музыку и гул города за окном. Хаос вокруг казался не таким уж и важным. Главное было то, что они были вместе — пиратка с одним чулком и эльфийка с серебряными ушами, готовые встретить новый день и новую вечеринку.