Молчи, если жив

      Проснулась Аврора с ощущением, будто кто-то осторожно, но настойчиво забивал гвозди прямо в её виски. Каждый пульс отдавался глухим, болезненным ударом где-то за глазами. Она открыла одно веко, потом второе… свет, пробивавшийся сквозь неплотно задернутый импровизированный тюль — растянутые на спинке стула старые, выцветшие, с протертыми коленями, бордовые бархатные брюки Лил из восьмого класса, резанул по сетчатке. Кто-то из них в предрассветном маразме накинул их на высокий стул, чтобы спастись от утреннего солнца, но сейчас светило переместилось, и узкая, но неумолимая полоса света била Авроре прямо в лицо, ослепляя и усиливая пульсацию в висках. Она сжалась и снова нырнула в темноту под веками. Во рту было сухо и горько, словно она всю ночь жевала содержимое кошачьего лотка и песок.       Постепенно, через туман боли, начала проступать картина комнаты. Вернее, то, что от неё осталось.       Гостиная напоминала поле после праздничной битвы. На низком кофейном столе, заваленном до самого края, высилась пирамида из пустых бутылок: красное вино, остатки какого-то ликёра с ядовито-зелёной этикеткой, несколько банок от энергетика, словно они пытались смешать несовместимое (а так и было). Крышки, пробки, смятые пачки от чипсов и орешков валялись повсюду: на столе, на полу, на подлокотнике дивана. Рядом с креслом стояла полупустая картонная коробка от пиццы, внутри засохшие треугольники теста с прилипшими каплями застывшего сыра, а на крышке кто-то яркой помадой нарисовал неуклюжее сердечко и подписал: «Лил + Рора = Беда». В голове Авроры пронеслась слабая, но отчётливая волна паники:       «Боже, как мы смогли это сделать? Мы что, совсем потеряли контроль? Ааа, моя голова… как же больно. И стыдно. Больше никогда. Даю клятву всем святым — больше ни капли. Но, кажется, я даю себе это обещание после каждого сильного похмелья..»       Косметика была разбросана с таким размахом, будто здесь проходил мастер-класс по гриму для драматического театра. Тюбики с тональным кремом, рассыпанные тени, кисточки, карандаши для глаз: всё это мирно соседствовало с пустыми стаканами и бутылками. На полу, среди ковра из вещей, лежала открытая баночка с румянами, оставившая розовое пятно на светлом паркете. А рядом, как лужица застывшей волшебной крови, сияла растоптанная под чьим-то каблуком палетка хайлайтера. Блёстки цвета перламутра и розового золота были рассыпаны повсюду: на ковре, на полу, и даже, как теперь заметила Аврора, прилипли к щекам спящей подруги и, наверняка, к её собственным.       «Вряд ли Лил сможет отмыть это до конца. Дом будет блестеть, как новогодняя ёлка, ещё неделю, как минимум». — Мелькнула осознанная мысль.       Сама Аврора лежала не на диване, а прямо на полу, укутанная в пушистый объёмный кардиган лилового цвета, тот самый, который Лил называла своим «домашним доспехом» и надевала только в межсезонье, когда отопление включали с опозданием. Под головой вместо подушки свёрнутый в комок какой-то бархатный жакет. Рядом, прислонившись к дивану, мирно посапывала сама Лилиан. Она была в одной из Аврориных шелковых рубашек, надетой задом наперед, а её лицо украшали остатки вчерашнего макияжа: смазанные стрелки превратились в готичные разводы под глазами, а ярко-красная помада отпечаталась не только на губах, но и на щеке и даже на мочке уха. Одна нога была закинута на спинку дивана, вторая утопала в груде платьев, юбок и топов, которые они, судя по всему, вытащили из шкафа в порыве ночного «дефиле».       «О богиня… я помню мы уснули и уже было светло, как будто на улице зажгли все фонари разом, это примерно семь утра? Чёрт. А сейчас… сколько?» — С трудом проползла мысль сквозь похмельную кашу в голове.       Девушка пыталась заставить мозг работать, вспомнить последние цифры на часах. Помнила только, что перед тем как вырубиться, уже давно рассвело, за окном громко пели птицы, а они, обессиленные, наконец рухнули без чувств среди своего великолепного беспорядка.       Она попыталась приподняться на локте, и мир закачался. Голова заныла с новой силой. Взгляд упал на пепельницу, переполненную до краёв. Но это были не обычные окурки. Среди привычных смятых бычков лежали десятки лишь тронутых пламенем, почти целых сигарет. Кончики которых были обуглены, а сами сигареты так и не дымились дальше первой затяжки, тонкие струйки пепла осыпались на стекло. Воспоминание ударило, яркое и стыдное: Лил, уже изрядно выпившая, снова и снова протягивала ей пачку.       «Зажги ещё одну! Ну пожалуйста, Рора, это же так красиво… твои пальцы, искры…»       И Аврора зажигала. Щелчком, лёгким движением, почти не глядя. Яркая вспышка, короткое шипение, и Лил брала сигарету, затягивалась раз, строила гримасу от горького дыма, тушила её в пепельнице и через пять минут просила снова. Это был странный, мазохистский ритуал. Не курение, а что-то вроде жертвоприношения: пламя как доказательство силы, как способ заглушить что-то другое, более страшное… А может, они просто хотели смотреть на огонь.       Обрывки разговоров начали всплывать в памяти, как обломки корабля после шторма. Сначала смех. Громкий, раскатистый, истеричный. Они сидели на полу, окружённые горой платьев, и Лил с серьёзным видом примеряла на Аврору шляпу с пером, объявив её королевой этого апокалипсиса. Потом музыка: громкая, танцевальная, под которую они трясли головами, пока не закружилось в висках. Она вспомнила, как снизу, через пол, начал доноситься раздражённый стук. То ли по батарее, то ли в стену. Соседи. Они, в пьяной панике, зашикали друг на друга, убавили звук, и на смену энергичному биту пришло что-то меланхоличное, акустическое. Потом тишина, наступившая внезапно, когда и этот трек сменился на что-то медленное и грустное.       И тогда Лил, глядя куда-то мимо, спросила тихо:       «А ты его любишь?»       Аврора, уже теряя берега от вина и усталости, ответила не думая:       «Кого?»       «Ну его. Блэка».       Аврора помнила, что тогда, пьяным языком, парировала:       «А ты Джейка любишь?»       Лил фыркнула, исказив лицо в ухмылке:       «Ну, я люблю его член. Пока этого достаточно».       Они громко заржали, и тема на время сменилась на что-то похабное и нелепое. Но сейчас, при тёплом утреннем свете, внутри всё сжалось от стыда. О, боже. Она рассказала. Всё. Про ночь у реки. Про его взгляд в оранжерее. Про то, как он назвал её исключением. Про дрожь в пальцах и глупые, девичьи мысли, которые, казалось, навсегда остались при ней. Она вывалила это всё наружу, как мешок с грязным бельём, под аккомпанемент хриплого смешка Лил и щелчков пальцев для зажигаемых сигарет.       «Нет, нет, нет. Я рассказала Лил про его… и про свои чувства. Всё. Как идиотка. Как подросток с дневником» — Застонала она мысленно, закрывая лицо руками, которые пахли табаком и сладким ликёром.       Вспомнился ещё один обрывок: они, спустившись вниз, в круглосуточный магазин на углу, где в этом не очень благополучном районе алкоголь продавали всегда вне зависимости от времени на часах. В платьях, с сияющими от смеха и слёз глазами. Покупали ещё одну бутылку вина, пачку солёных крендельков и жвачку. Они старательно изображали трезвость, выпрямив спины и чётко выговаривая слова, но, судя по молчаливому, многозначительному покачиванию головы кассира, пожилого мужчины с усталым лицом, актёрская игра была отвратительной. Он лишь молча смотрел, пробивая товар. Они вышли на пустую улицу, обнявшись, и Лил прошептала:       «Мы же ещё поживём, да, Рора? Несмотря ни на что?»       А потом снова смех, уже более тихий, уставший. Разговоры по душам лились рекой: о страхе, о родителях, о будущем, которого, кажется, нет. О том, как больно терять. О том, как страшно доверять. Они вспомнили Дерека и Эллу, и Лил снова разрыдалась. Тихо, надрывно, без звука, только слёзы текли по размазанному макияжу. А глядя на то, как твоя лучшая подруга, почти сестра, плачет, Аврора сама не сдержалась. Слёзы сменялись шутками, шутки — тяжёлым, исповедальным молчанием. Она помнила, как сквозь слёзы и винный туман Лил вдруг спросила:       «А та записка… от Ника… которую он отдал тогда, на поминках? Мы же должны были её прочесть».       Аврора кивнула, чувствуя, как по спине пробежал холодок не из-за алкоголя. Они встали, шатаясь, и начали рыться в грудах одежды, в карманах, в сумках.       «Твою мать… Я не помню, куда я её положила» — сказала Аврора. — «Она, скорее всего, всё ещё лежит у меня дома. В том самом… траурном пиджаке» — Который она надевала раз в пять лет, обычно на похороны. — «Надо его найти».       Но поиски быстро сошли на нет, утонув в новой волне смеха и воспоминаний. Язык заплетался, слова теряли смысл, но суть оставалась в том, что они были вместе. Две половинки одного хаоса.       Аврора осторожно поднялась, отодвинув с себя импровизированное одеяло-кардиган. Каждый мускул ныл. Она посмотрела на спящую Лил. Ту, ради которой, в сущности, и был устроен весь этот беспредел. Чтобы вытащить её из тихой, съедающей изнутри тоски, когда разговор о Элле поднялся снова. Чтобы дать ей выкричаться, выплакаться, выругаться. Пусть даже ценой собственного достоинства и утренней адской головной боли.       Она медленно, как древняя старуха, поплелась на кухню, наступив по дороге на брошенный чёрный лакированный каблук, лежащий в гордом одиночестве в метре от своей пары-лодочки.       «Интересно, что с ним случилось?» — Мелькнул бессвязный вопрос.       Но сейчас это было не важно. Надо было найти воды. Аспирин? Ибупрофен? А лучше — два. И всего сразу. Нужно, собрать осколки своей гордости, разбросанные по полу среди пустых бутылок и сгоревших сигарет. Новый день начинался. Стыдный, болезненный, но живой.       А где-то на краю сознания, как назойливый комар, жужжала мысль:       «А что, если он узнает? Если Лил проболтается? Нет, Лил будет молчать. И тем более, ничего ведь и нет. И сейчас не время думать об этом».       Аврора допила воду, прислушиваясь к тому, как жидкость с трудом пробивается через ком в горле. Она нашла в ящике на кухне заветную пачку таблеток: ибупрофен, спаситель человечества. Закинула в рот две капсулы, не глядя, и запила остатками из стакана. Горьковатый привкус пластиковой оболочки смешался с общим фоном похмелья.       Со вторым, наполненным до краёв холодной водой стаканом, она поплелась обратно в гостиную, обходя островки хаоса. Лил спала в той же нелепой позе, и лишь тихое посапывание выдавало в ней живое существо. Аврора присела на корточки рядом, почувствовав, как протестуют мышцы ног.       — Лил, — прошептала она хрипло. — Эй, просыпайся. Выпей.       Та что-то пробормотала во сне и отвернулась. Аврора осторожно тронула её за плечо.       — Лилиан. Вставай, солнце уже высоко, а мы — в аду.       Лил медленно открыла один глаз, затем второй. Взгляд был мутным, не осознающим. Он скользнул по Авроре, и на лице Лил появилось выражение чистого, неподдельного ужаса.       — О богиня… — её голос был похож на скрип ржавой двери. — Ты… ты выглядишь так, будто тебя переехали грузовиком. А потом развернулись и сделали это ещё раз.       Внутри Авроры что-то слабо хихикнуло.       «Это ты ещё себя не видела, дорогая», — промелькнула мысль. Вместо этого она протянула стакан и таблетки.       — Пей. И не говори ничего. Просто пей.       Лил с благодарностью, почти с жадностью, приникла к стакану, делая большие, шумные глотки. Часть воды пролилась на уже испорченную рубашку. Поставив стакан, она обвела взглядом комнату, и её лицо исказила новая гримаса. На этот раз не ужаса, а полного, абсолютного недоумения.       — Мы… мы что, ограбили магазин дешёвой косметики и тут же устроили бой подушками, но вместо подушек у нас были бутылки?       — Что-то в этом роде, — хрипло согласилась Аврора, опускаясь на пол рядом. Её собственная голова снова заныла в такт пульсу. — Как самочувствие?       — У меня во рту, кажется, ночевала стая кошек. Неприятных кошек. А в голове, как на стройке. — Лил прислонилась лбом к прохладной стенке дивана. — Ты дала мне таблетки?       — Да, ты уже выпила их и не заметила. Держись.       Они сидели в молчании несколько минут, пока холодная вода и лекарство начинали свою медленную работу. Потом Лил кряхтя подняла голову.       — Мне нужно. Очень нужно. В туалет.       — А мне нужно почистить зубы, — отозвалась Аврора. — Идём вместе. Как в старые добрые времена.       Они поднялись, поддерживая друг друга, и их путь через комнату к коридору напоминал пересечение минного поля. Каждый шаг нужно было планировать, чтобы не наступить на осколок хайлайтера, не споткнуться о валявшуюся туфлю (куда делась вторая оставалось загадкой) и не задеть ногой хлипкую пирамиду из пустых бутылок, которая, казалось, дышала и колебалась от одного неверного взгляда.       Войдя в маленькую, освещённую лишь тусклым светом из приоткрытой двери ванную, они почувствовали облегчение. Здесь, по крайней мере, был относительный порядок. Аврора полезла за зубной щёткой, а Лил, скорчившись, устроилась на унитазе.       — Ох… это… это было необходимо, — простонала она, закрыв глаза.       Аврора, намазывая пасту на щётку, машинально потянулась к телефону, валявшемуся на краю раковины, что бы проверить время. Экран был усыпан уведомлениями. Рабочие письма, реклама… И целая цепочка сообщений от контакта «Джейк-Змей». Последнее пришло полчаса назад.       Лениво, ещё не осознавая, она ткнула в экран, чтобы прочесть.       И застыла. Зубная щётка замерла в сантиметре от её рта.       «А это не мой телефон», — мелькнула запоздавшая мысль.       — О… НЕТ, — вырвалось у неё хриплым, полным ужаса воплем. — Лил! Лил, что ты наделала?!       Та вздрогнула, чуть не свалившись с унитаза.       — Что? Что случилось? Мы писали в рабочий чат?       — Боже нет, мы были не настолько пьяны! — Аврора повернула к ней телефон, тыкая пальцем в экран. — Ты писала пьяные смс Джейку! И прислала… прислала пару нюдсов! Смотри!       На экране, красовались два снимка. На первом Лил, явно под хорошим вином, запечатлела своё полуобнажённое тело в зеркале ванной: игра света и тени, блёстки на ключицах, вызывающий, чуть затуманенный взгляд и краснеющее лицо, которое выглядело как похоть и желание в чистом виде. На втором было ещё смелее — поясница, изгиб, часть бедра, и всё это в мягком, интимном свете ночника. Фотографии были… чертовски хороши. Идеальны. Не вульгарны, а чувственны, продуманы до мелочей, будто их делал не пьяный человек в три часа ночи, а профессиональный фотограф.       — Когда ты только успела? — пробормотала Аврора, выплевывая наконец пасту в раковину. Рот у неё был полон, голос звучал невнятно и полон недоверия.       Лил, бледная, уставилась на экран, затем на своё отражение в зеркале, покрытое разводами и блёстками.       — Я… я не знаю, — чистосердечно призналась она, и в её голосе прозвучало искреннее изумление. — Я вообще этого не помню. Но… чёрт, фотки-то просто отпад!       Они обе молча уставились на экран, изучая снимки. Головная боль ненадолго отступила перед волной адреналина и дикого стыда.       — Серьёзно, — тихо сказала Аврора, уже без пасты. — Цвет… тени… Эти блёстки на коже выглядят, будто так и задумано. А румянец… он не похож на пьяный. Он похож на… возбуждённый.       Лил фыркнула, но краешек её губ дрогнул в подобии улыбки. Она взяла телефон, пролистала переписку.       — И как только он это увидел… — она зачитала, передразнивая мужской, натужно-страстный тон: — «Ты издеваешься? Я сейчас с ума сойду…», «Где ты? Ответь…», «Это жестоко, Лил…». Ох, бедняга. Он, наверное, сидел с членом в руке, весь возбуждённый, думал, что я его сейчас дразню и брошу, а я… — она посмотрела на Аврору, и в её глазах вспыхнуло озорство, смешанное с диким похмельем, — а я уже храпела на полу в обнимку с тобой.       Они рассмеялись. Сначала тихо, сдавленно, потому что смех раскалывал головы. Но потом, глядя на смешные, отчаянные и такие живые фотографии, на панику Джейка в чате, на собственное жалкое состояние, смех стал громче. Истеричным, очищающим.       — Что мне теперь с ним делать? — спросила Лил, вытирая слезу от смеха. — Он уже двадцать сообщений написал. Утром! Он требует продолжения!       — Скажи, что это был арт-перформанс, — предложила Аврора, умывая лицо ледяной водой. — Или что твой телефон взломали. Или… или просто игнорируй. Как обычно.       — Игнорировать такого настойчивого кавалера — это искусство, — с пафосом заявила Лил, нажимая на кнопку блокировки экрана. — Но, пожалуй, я выберу вариант «ой, извини, я была не в себе, это вино виновато». Классика.       Они закончили свои дела и, снова обнявшись для равновесия, вышли из ванной. Предстояло ещё великое дело разбора завалов, поиска второй туфли и объяснения с соседями снизу. Но в этот момент, стоя среди руин своей ночной войны, с сияющими от блёсток лицами и дикой головной болью, девушки чувствовали странную, хрупкую связь. Они пережили ещё одну ночь. Пережили стыд, смех, слёзы и пьяные нюдсы. И это, в каком-то извращённом смысле, тоже была победа. Победа над тишиной, над тоской, над страхом, который подкрадывался в уголках.       «Нужно было просто пережить это утро. А там — видно будет. Бля, а время-то я так и не посмотрела» — Она отогнала мысли, налив ещё стакан воды.       Задёрнув шторы, они рухнули на единственный свободный угол дивана, отгребая на пол смятые платья и картонную коробку из-под пиццы. Тишину нарушал только тихий гул в ушах и шелест, когда Лил пролистывала на телефоне меню доставки. Свет экрана в полумраке комнаты казался неестественно ярким и злым.       — Чего хочется? — Лил спросила, прищурившись. — Мозг требует жира и соли. Но желудок, кажется, ещё в ахуе.       — Что-нибудь… мягкое. И тёплое. И не красное, — пробормотала Аврора, закрыв глаза, чтобы не видеть сияющего экрана. — Идеально, картофельное пюре размером с мою подушку.       Лил фыркнула и через пару минут объявила:       — Заказала. Пюре не было, взяла гречневую лапшу с курицей в сливочно-чесночном соусе, два больших салата «Цезарь» и ведёрко острой корейской морковки для храбрости. И два литра колы. Нам нужно восполнить электролиты. Или просто утонуть в сахаре.       Они устроились поудобнее, вернее, настолько удобно, насколько это возможно с ощущением, будто череп вот-вот треснет. Лежали в тишине, каждый в своём телефоне, погружённые в мерцающий синий свет, который, казалось, проникал прямо в мозг, усугубляя боль.       Двадцать минут спустя третья таблетка ибупрофена действовала мучительно медленно, лишь слегка притупляя самые острые иглы. Они просто ждали, затаившись, как раненные звери в своём логове, окружённые свидетельствами ночного безумия.       Примерно через сорок минут раздался резкий, наглый звонок в дверь. Они вздрогнули, как на пожаре. Взгляды встретились в паническом молчании.       — Чёрт, надо было написать оставить у двери, — прошептала Аврора, подавая сигналы, чтобы подруга была тише.       — Точно, но сейчас то что делать, мы же не можем открыть в таком виде! Он будет звонить! — с таким же ужасом прошептала в ответ Лил.       И правда, через пять секунд звонок повторился, настойчивый и требовательный. Лил, недолго думая крикнула в сторону прихожей тоненьким, детским голоском:       — Мамы нет дома! Оставьте, пожалуйста, у двери!       «Цирк какой-то. Нам что пять лет?» — Нервно смеясь и закрывая рот ладонью подумала Аврора.       В прихожей воцарилась тишина. Они замерли, прислушиваясь. Потом услышали осторожный стук. Уже не в дверь, а, кажется, о стену, будто курьер пытался понять, вменяемы ли люди по ту сторону (нет). В этот момент уже Лил не выдержала и фыркнула в ладонь. Аврора подхватила, и тихий, истерический смех сотряс их обоих.       Они представляли, что увидит бедолага, если они всё-таки откроют: две девушки с лицами, разукрашенными как после боя красками и блёстками, в странной, помятой одежде, на фоне квартиры, похожей на последствия торнадо, а над всем этим — запах перегара и протухшего сыра на столе.       — Он, наверное, подумает, что у нас тут оргия с клоунами, — сквозь смех выдавила Лил.       — Или ритуальное жертвоприношение Ким Кардашьян, — добавила Аврора, с трудом переводя дыхание.       Они подождали ещё минут пять, слушая, как за дверью наконец стихли шаги.       — Чисто. Никого. Коробка стоит.       Они распахнули дверь, быстро схватили огромный пакет с едой и, как в плохом шпионском фильме, мгновенно захлопнули её, прислушиваясь, не бежит ли кто за ними.       На кухне царил свой, меньший по масштабам, но не менее впечатляющий бардак. Грязные кружки, тарелки, ложки. Аврора, с пакетом в руках, обвела взглядом эту груду и махнула рукой.       — Всё в раковину. Позже. Монетку бросим, кто моет.       Они просто сгребли всю грязную посуду со стола и из окрестностей в раковину с глухим лязгом. Освободив место, развернули пакет. Запах ударил в нос: тёплый, сливочный, с нотками чеснока и жареной курицы. Живот у Авроры предательски заурчал, и она поняла, что голодна просто смертельно.       Они ели прямо из контейнеров, сидя на кухонных табуретках, не заботясь о приличиях. Лапша была идеальной: нежной, пропитанной соусом, курица таяла во рту. Они набивали рты, причмокивали и постанывали от удовольствия, и с каждой ложкой мир казался чуть менее враждебным, а голова — чуть менее раскалывающейся.       — Ох… я начинаю вспоминать, что такое быть живыми, — пробормотала Лил с полным ртом, вытирая соус с подбородка.       — Это не быть живыми, это быть спасённым жирной едой, — поправила её Аврора, но улыбка уже не давалась с таким трудом.       Стало уютно. По-дурацки, по-похмельному уютно. Они болтали о ерунде. О том, какого цвета были салфетки в доставке, о смешном названии соуса в меню. Потом разговор сам собой повернул в сторону вечера.       — Кстати, — сказала Лил, откладывая пустой контейнер и потягивая колу. — Напоминаю тебе, как лучшая подруга и соучастница вчерашнего преступления, что через… эээ… пять часов у нас самайн-пати у Лиама.       Аврора застонала и опустила голову на стол, чудом не попав лбом в остатки салата.       — Нет. Лил, нет. Я не могу. Посмотри на меня. Я едва пережила путь до двери.       — Я смотрю. И я вижу, что мы обе выглядим как последние отбросы, — безжалостно констатировала Лил. — Но. Я туда иду.       — Зачем?! — это было скорее рычанием, чем вопросом.       — Во-первых, чтобы увидеть Джейка. Загладить свою вину за утренние… эм… художественные фотосессии. Извиниться, а потом, может, и поиграть во что-то ещё. — Лил игриво подняла бровь, и Аврора только фыркнула. — А во-вторых… — Девушка сделала паузу для драматизма, — ты же знаешь, что там будет Блэк.       Аврора замерла с ложкой на полпути ко рту.       — И? — выдавила она.       — И я получила подтверждение от Тома, что он даже готовит костюм. Костюм, Найт. Николас Блэк, нарядится во что-то, что не является чёрной водолазкой. Это историческое событие. Ты хочешь его пропустить?       Аврора закрыла глаза. Мысль о Нике в костюме… любом костюме, вызывала странное трепетание где-то под рёбрами, которое никак не вязалось с её текущим состоянием рваной тряпки. Но мысль о том, чтобы надеть что-то, накраситься, выйти в люди, слушать громкую музыку…       — Я не буду пить, — твёрдо заявила она, открыв глаза. — Ни капли. Клянусь. Я даже смотреть не буду на алкоголь.       Лил расхохоталась, но потом прикрыла рот ладонью, потому что смех снова отдавался болью в висках.       — А на трезвую голову, мы, может, и не вывезем эту вечеринку. Но… что ж, ладно. Джентельменское соглашение. Я — заглаживаю вину перед своим возбуждённым и обиженным кавалером, ты — наблюдаешь за редким зрелищем «Блэк в костюме». И обходим бар стороной.       Они с серьёзным видом пожали руки и продолжили молча доедать морковку.       — Кстати, о костюмах, — оживилась Лил, тыкая пальцем в свой телефон, будто только что совершила открытие. — Я передумала. Не буду секси пираткой. У меня новая стратегия.       — Какая ещё стратегия? — насторожилась Аврора, отодвигая от себя пустой контейнер.       — Стратегия угождения пирсингу. Смотри. — Лил протянула телефон. На экране красовалось одно из тех ночных фото, где она в зеркале ванной, с полуобнажённым торсом, залитом мягким светом и перламутровыми блёстками. — Джейку, как ты видела, это зашло на ура. Так зачем изобретать велосипед? Идём по пути наименьшего сопротивления и максимального эффекта.       Аврора взяла телефон, более внимательно рассмотрела фото. Лил была в розовом, почти белоснежном кружевном топе-корсете, который подчёркивал каждую линию. Макияж, несмотря на ночное происхождение, выглядел безупречно: длиннющие накладные ресницы, розовый румянец на скулах и щедрая порция хайлайтера, который мерцал, как будто только что из тюбика.       «Да хранит Кайли Дженер его светлую память. Он погиб героем» — Мелькнула мысль об уничтоженной палетке.       — Ну… логично, — согласилась Аврора. — Образ есть. Его только доработать. Снизу… белые кожаные брюки? Или узкие? И крылышки маленькие, ангельские. Чтоб ты была не просто соблазнительницей, а… ангелочком. С дьявольским огоньком в глазах.       Лил щёлкнула пальцами, её глаза загорелись азартом.       — Белые брюки — да! Крылышки… хм, можно и надеть, для антуража. А под низ, — она сделала паузу для драматизма, игриво подняв бровь, — я надену… — и тут же, перебив саму себя, закончила с вызывающим подмигиванием: — Ничего.       Аврора фыркнула, покачивая головой, но не удивилась.       — Предсказуемо. Безбожно. И, вероятно, чертовски эффективно. Ладно, с твоим разобрались. Теперь моя очередь мучиться.       Она откинулась на спинку стула, с тоской глядя в потолок. Лил, оживившись, пододвинулась ближе, положив подбородок на сложенные на столе руки.       — Так. У нас есть отправная точка. Помнишь те серебряные каффы? В виде заострённых эльфийских ушей?       — Помню, — вздохнула Аврора, но в её голосе прозвучала нотка заинтересованности. — Мы положили их вчера в твою шкатулку, пока были относительно трезвы.       — Итак, у нас есть уши. Основа образа. Теперь нужно тело облачить во что-то… шикарное, но не вычурное.       — Я думала о чём-то лавандовом, — неуверенно сказала Аврора. — И цвет лунного света на снегу.       — Отлично! — Лил уже видела картину. — Значит, юбка. Длинная, в пол, чтобы струилась, когда идешь. Шёлк, или что-то очень лёгкое. Лавандового, холодного оттенка. С небольшим разрезом.       — Сверху… — Аврора задумалась, мысленно перебирая содержимое их шкафов. — Сверху что-то контрастное, но в одной гамме. Небесно-голубой? Как лёд в глубине.       — Мой корсет! — выпалила Лил, хлопнув ладонью по столу. — Небесно-голубой корсет. Он не готичный, со шнуровкой сзади, а… элегантный. С открытыми плечами. И рукава. Полупрозрачные, широкие рукава, как у феи или принцессы из какого-нибудь замёрзшего королевства. Они будут спадать, когда ты поднимешь руку.       Аврора уже видела это. Образ складывался, как пазл, и становился соблазнительным.       — Волосы, — продолжила Лил, с жаром художника. — Распущены. Все эти твои серебряные пряди. И в них можно вплести что-то… перья? Нет. Или просто тонкие серебряные цепочки с мелкими кристаллами с моего торшера. Чтобы мерцало при каждом повороте головы.       — Макияж, — добавила Аврора, втягиваясь в игру. — Холодные тона. Синие, серебряные тени, но не ярко, а как иней. Хайлайтер, опять же, серебро, но только на самой высокой точке скул и в уголках глаз. Губы… бледно-лиловые, матовые. Или без ярких губ, надо подумать.       — И никаких тебе туфель на каблуках, в которых ты убьёшься после вчерашнего, — прагматично заключила Лил. — Бирюзовые или серебряные балетки. Или босоножки на плоской подошве, но с переплетениями, как у эльфиек. Ну и пальто пока едем, естественно, наденешь моё в пол.       Они замолчали, обдумывая получившуюся картину. Из похмельного утра родился план. Преображения. Маски, за которой можно будет спрятать стыд и усталость и на одну ночь стать кем-то другим: загадочной, ледяной, недоступной. Или, может, наоборот — стать собой, той, кого обычно прячут под свитерами и сдержанными взглядами.       — Значит, решено, — сказала Аврора, и в её голосе впервые за этот день прозвучала не надежда, а решимость. — Эльфийская королева в паре с ангелом-соблазнительницей. Интересный расклад.       — Самайн только того и ждёт, — с довольной ухмылкой ответила Лил. — Теперь, дорогая моя королева, нам предстоит самая сложная часть: отдраить эти блёстки и заставить наши тела функционировать.       Они сидели за столом, улыбки ещё застывали на губах, но уже становились всё более натянутыми. Пока они воодушевлённо планировали свои костюмы, реальность медленно, но верно напоминала о себе: ноги были ватными, голова чугунной гирей, а комната выглядела как после рейда мародёров. Сама мысль о том, чтобы встать со стула, казалась героическим подвигом. А уж убрать всё это… чтобы найти детали для образов… это было из разряда фантастики.       Лил глубоко, с шумом вздохнула, словно собираясь с духом перед прыжком в ледяную воду. Она схватила пустой пакет от доставки, встала, пошатнулась, нашла равновесие и, переступая через горы одежды и окаменевшие треугольники пиццы, словно альпинист по опасному склону, направилась вглубь комнаты. Остановилась возле дивана и медленно, с легким стоном, опустилась на корточки.       Аврора наблюдала за ней с раскрытым ртом, полным немого восхищения и недоумения.       «Откуда, чёрт возьми, у неё силы? Она только что еле двигала языком, а теперь… совершает подвиг».       — Что ты делаешь? — наконец выдавила Аврора. — Как ты так просто встала и пошла? Я в шоке, ты меня удивила.       Лил, не поднимая головы, начала ковырять ногтем в застывшем перламутровом пятне. Её голос прозвучал глухо, сосредоточенно-ворчливо:       — Этот хайлайтер. Он мне нужен. Сегодня. Другого у меня нет. А кататься по полу, чтобы накраситься… — она отколупала небольшой блестящий кусочек и бережно поместила его в пакет, — это как-то не комильфо. Поэтому собираю остатки. Может, хоть что-то получится спасти.       «Кто, если не мы?» — Мысль прозвучала в голове без пафоса, с похмельной, горькой ясностью.       Аврора фыркнула, но в этом фырканье было больше тепла, чем раздражения. Она посмотрела на разгром, на упорно ковыряющуюся в блёстках Лил, на свои собственные трясущиеся руки.       «Ну что ж. Пора. Если она может ползать по полу ради блёсток, я могу хотя бы собрать бутылки. Это никто не сделает за нас.» — подумала она чувствуя, как где-то в глубине закипает что-то похожее на решимость.       С тихим стоном, цепляясь за край стола, девушка поднялась. Мир на секунду поплыл, но она устояла. Нашла взглядом свёрток чёрных мусорных пакетов, торчащий из-под груды журналов, вытянула один. Он с шуршанием развернулся в её руках, звук показался невероятно громким в дневной тишине.       — Ладно, — хрипло сказала Аврора, подходя к пирамиде из бутылок. — Раз уж начала спасать косметику, давай и я внесу свой вклад. Начнём с самого страшного.       Она взяла первую пустую бутылку от вина и с глухим лязгом бросила её в пакет.       — Осторожнее! — вздрогнула Лил. — Там же могут быть осколки… от моих надежд и твоего достоинства.       — Слишком поздно, — парировала Аврора, отправляя в пакет пару банок от энергетика. — И то, и другое уже разбито вдребезги и смешано с тем самым хайлайтером.       Аврора наклонилась, голова заныла протестующе, отодвинула бархатный жакет и обнаружила под ним пакетик целый арахиса.       — Отлично, — безэмоционально констатировала она. — Теперь мы даже не распечатываем наши покупки, и зачем было идти в магазин и скупать всё что увидим под градусом?       Лил, собрав с пола скудные, но драгоценные крошки хайлайтера, переключилась на столик. Она аккуратно, словно археолог, извлекала из переполненной пепельницы длинные, почти нетронутые сигареты.       — Смотри-ка, — протянула она один Авроре. — Это почти целая. Просто немного… обгорелая с одного конца. Эконом-версия.       — Не смей, — застонала Аврора, но уголки её губ дёрнулись. — Выбрось это немедленно. Мы и так вчера устроили кремацию пачки вишнёвых. Хватит.       — Как скажешь, капитан, — Лил с преувеличенной почтительностью швырнула бычок в пакет, который тащила за собой Аврора набивая его обертками от чипсов и смятыми салфетками.       Они двигались по комнате медленно, как в замедленной съёмке, создавая странный симбиоз: Лил ползала по полу в поисках уцелевших деталей гардероба и косметики, а Аврора шла за ней следом, как суровый ассистент-уборщик, поглощая оставляемый за собой хаос. Диалог был отрывистым, больше напоминал обмен статусами.       — Нашла левый каблук. Правый, видимо, навсегда погребён среди этих руин.       — Выбрось. Его не спасти.       — О, а вот и моя серебряная подводка!       — Смотри-ка, — прокомментировала Лил из своего угла, не отрываясь от пола. — Красное сухое… а рядом с ним «Зелёный дракон» — ликёр, от которого вчера мой язык онемел на полчаса. Настоящий гастрономический мазохизм.       — Это мы исследовали границы человеческих возможностей, — парировала Аврора, отправляя в пакет смятую пачку чипсов со вкусом паприки. — Научный эксперимент. С явно отрицательным результатом.       — Знаешь, что самое странное? — сказала она, присаживаясь на корточки рядом с Лил, чтобы собрать осколки какого-то крекера. — Вчера этот бардак казался эпическим фоном для наших душевных излияний. А сегодня он выглядит просто грустно и глупо.       — Всё, что сделано с душой, не может быть глупым, — с пафосом заявила Лил, но тут же споткнулась языком. — Ну, кроме, возможно, этих смс Джейку. Но и они были… эмоциональными.       — Очень эмоциональными, — сухо согласилась Аврора, завязывая пакет с мусором. Комната, конечно, не засияла чистотой, но хоть проступили очертания пола и мебели. Главное, что образовались проходы. — Ладно, археолог. Нашла свои сокровища?       Лил с триумфом подняла баночку, в которой на дне лежала жалкая, но всё же мерцающая кучка блёсток.       — Достаточно, чтобы ослепить одного пирсингованного мужчину. Миссия выполнена. А у тебя?       Аврора взглянула на завязанный пакет и на освобождённые поверхности.       — Достаточно, чтобы не умереть, споткнувшись о бутылку по дороге к шкафу. Тоже неплохо       Постепенно, сантиметр за сантиметром, из-под гор хлама начал проступать пол. Обнаружился диван, на котором можно было сидеть, а не лежать, заваленный. На столе образовалось чистое пространство размером с ладонь.       — Знаешь, — сказала Лил, с трудом поднимаясь с колен со свёртком из спасённой одежды, — есть что-то медитативное в том, чтобы разгребать последствия собственного бардака. Типа, берёшь контроль.       — Контроль? — Аврора завязала ещё один переполненный пакет и с усилием оттащила его к двери. — Это не контроль. Это капитуляция перед лицом очевидного. Мы проиграли битву за трезвость и порядок, а теперь заключаем перемирие с реальностью, убирая трупы.       — По-своему романтично, — ухмыльнулась Лил, наконец находя под диваном свою вторую туфлю. — А значит, день задался. Теперь, раз уж мы тут такие бодрые и трудолюбивые… — она бросила многозначительный взгляд в сторону шкафа, — пора перейти к самой интересной части. К охоте за образами.