Контрапункт грязных игл.

Восемь лет. Хуёвый возраст. Особенно когда тебя волокут в музыкалку за шкирку, а ты орешь, царапаешь дверной косяк ногтями, пока мать с сигаретным перегаром на дыхании шипит — «Не позорь нас, тварь! Сестра в твоем возрасте уже концерты давала!». Отец молчал. Он всегда молчал, пока мать ломала им жизни. Его роль — финансист и молчаливый охранник при Большой Мечте Жены. Мечте стать великой пианисткой, разбившейся о её же алкашные руки, неожиданную беременность и отсутствие таланта. Теперь эту херню впихивали в него. Семь лет каторги. Семь лет тыканья палками по клавишам, пока пальцы не немели. Семь лет маминых истерик, когда он путал ноты, и её пьяного воя: «Бездарь! Позор семьи!» Диплом — кусок цветной бумаги — забросил на самую верхнюю полку в кладовке, где воняло мышами и пылью. Пусть гниет там вместе с её грёбаной мечтой. Единственное, что вынес — умение вколачивать в клавиши ненависть так, что даже препод морщился. «Техника есть, Каэдэхара, но души... ноль». Ну так, а хули вы хотели? Душа осталась в первом классе музыкалки, растоптанная мамашиными каблуками. Гимназия. Одиннадцатый класс. Родители — размазаны по асфальту пьяным дальнобоем. Скорая сказала — мгновенно. Кадзуха стоял у окна морга, глядя на два мешка с телами, и чувствовал... облегчение. Чистое, ледяное. Как будто гигантский хуй, годами торчавший в его жизни, наконец вытащили. Сестра, та самая «золотая», уже пять лет как свалила в Канаду, отписав квартиру на себя. Оставила ему жалкие крохи со счетов — типа «на первое время». Сука. Она сбежала первой, а ему пришлось доживать их ебаный сценарий. Доучился. Из принципа. Чтоб их грёбаные призраки не орали на него с того света. Восемнадцать. Первая бутылка дешёвого вискаря, купленная в какой-то потребиловке. Горло жгло, мир плыл, а внутри — ти-ши-на. Наконец-то тишина. Алкоголь стал не другом, а костылём. Единственным способом заглушить этот вечный вопль в голове: «Куда идти? Зачем?» Работы? Хуй с двумя. Без корочек — только мыть сортиры, разгружать фуры или стоять с флаером у метро. Хватало на самую дешевую жгучую хуйню в пластиковых бутылках. Не алкоголь — химическое оружие для мозга, и ночлежку. Не хостел. Не мотель. Ночлежку. Капсульный гроб в подвале с воем труб, где пахло плесенью, мочой и отчаянием. Города мелькали как пейзажи за окном автобуса: билет на автобус — «Плацкарт» для нищих. Автобусы, где воздух — сплав перегара, немытых тел и дешевого табака. Окна мутные, в разводах грязи и конденсата. Пару месяцев — и дальше. Бегство. От себя. От прошлого. От этой пиздецовой пустоты. Ритм был прост, как пинок под зад: 1. Приехал. Вышел на вокзал. Вдохнул чужой воздух. Почувствовал ту же тоску, что и в предыдущем месте. 2. Нашел ночлег. Отдал последние гроши. Завалился на вонючий матрас. 3. Нашел подработку. День-два-три. Разгрузить вагон? Помыть полы в забегаловке? Постоять с рекламной табличкой "АКЦИЯ!" на ветру? Позориться за гроши. Руки в мозолях, спина в хрусте. 4. Получил копейки. Купил бутылку дешевого пойла. Выпил. Вырубился. Повторил пункт 1. Города мелькали, как кадры депрессивного артхауса. Зима. Подземный переход. Вонь пота, мочи и дешёвого фастфуда. Кадзуха, подняв воротник потёртой куртки, продирался сквозь толпу. И тут — звук. Живой, дерзкий, рвущийся сквозь гул шагов и грохот поездов. Уличные музыканты. Белобрысый барабанщик долбил по ржавым вёдрам, гитаристка с повязкой на глазу рвала струны, девчонка с фиолетовыми волосами, собранными в два хвоста, орала в микрофон хриплым голосом что-то про бунт. На плече у гитаристки сидел ворон, время от времени выкаркивающий недостающие звуки. У них были потрёпанные инструменты, одежда с помойки, но. ебать! Они горели. Горели этим дерьмом — музыкой. Каэдэхара замер. Холодный пот выступил на спине. В груди — тупая, забытая распирающая боль. Перед ними футляр от гитары, в котором жалко валяется горсть монет и купюра с мелким номиналом, рядом с футляром пошарпанная картонка с номером перевода 2200701082515013 и имя «Мона Мегистус». Рука судорожно полезла в карман, выудила две мятые купюры — почти последние. Швырнул в открытый футляр. Музыкант кивнул, не прерывая игру. Кадзуха рванул прочь, как будто его подожгли. По лестнице наверх, в колючий морозный воздух. Сердце колотилось, как тогда в детстве, перед экзаменом. Только сейчас — не от страха. От обиды. Почему у этих бомжей есть эта... эта дерзость жить? А у него — только навык выживать? Два дня пиздеца. В дешёвом мотеле, пропахшем плесенью и спермой, Кадзуха перерыл потёртую спортивную сумку. Где-то тут... Диплом музыкалки. Хуёвая бумажка, свидетельство каторги. Нашел. Засунутый в учебник сольфеджио, который не открывал года три. Развернул. Печать. Подписи. Его имя. Каэдэхара Кадзуха. Словно пиздюлиной по лицу. Родители сгнили в земле, а их план — жив. Как червь в яблоке. Поступление в консерваторию. Единственная его «заслуга». Единственный шанс не сдохнуть под забором. Хули терять? Бюджет. Только бюджет. Платное — это снова долги, снова кабала. Консерватория. Пахло лаком, деревом и... лицемерием. Чистые холлы, важные физиономии преподавателей. Он, в поношенных джинсах и кофте с капюшоном, чувствовал себя крысой в хрустальном магазине: стоял посреди холла, похожего на зал вокзала первого класса, куда он забрёл по ошибке. И тут — Он. Альбедо. Материализовался из тени колонны. Второкурсник. Присланный нянькать новичка. Казуха впился в него взглядом. светлые волосы до плеч, собранные в хвостик кое-как — видимо, утром было похер. лазурно-циановые глаза — чистые, как горное озеро, если б не синяки под ними и та пустота в глубине. Лицо — будто с античной фрески. Красивое. Бездушное. Усталое до омерзения. Осанка — прямая, но как-то.. натянуто. Как струна перед обрывом. Держится на волевом усилии. Толкни — рассыплется. Одет в аккуратную рубашку и тёмные брюки — пай-мальчик. Но когда он приблизился, Кадзуху ударило в нос. Не духи. Перегар. Слабый, приглушенный жвачкой, но въедливый. Под ним — сигаретный смрад. Въевшийся в кожу, волосы, ткань. Запах дешевого табака и внутреннего разложения под дорогой тканью. Из-под воротника рубашки, по аристократичной линии шеи, выглядывает кощунство. Татуировка. Не мелкий символ — захватчик. Контуры чуть расплывшиеся, как старый шрам. Не украшение. Клеймо. Карта распада. «Альбедо», — представился, без фамилии, без улыбки. Голос — вежливый, но холодный. Как лезвие ножа под бархатом. — Вас прикрепили ко мне. Покажу аудитории, расскажу про расписание. — Кадзуха кивнул, выдавив что-то вежливое. Внутри — ехидный смешок. «Паинька? С таким запахом и недо-пентаграммой на глотке? Этот «Принц» (ассоциация возникла сразу, пьяная и глумливая) — гнилая бутафория. Картонный замок. Интересно, что там внутри, под глянцем?» Он видел пустоту. Чуял вонь. Чувствовал ту же усталость от всего, что грызла его самого, только приправленную лицемерием и хорошим кроем. Альбедо не был частью хрустального магазина. Он был таким же чужаком. Просто умел лучше притворяться. Вечер. Бар «Угол» в паре кварталов от учреждения. Название — как плевок в лицо. Никакого угла тут не было. Просто душная коробка, зажатая между аптекой и ломбардом. Воздух — густой коктейль из дешевого табака, перегара, жареного жира и отчаяния. Гул голосов, смех — слишком громкий, слишком нервный. Рваная музыка из колонки — какой-то панк-рок, изуродованный плохим сигналом. Кадзуха отмечал. Отмечал поступление на бюджет в консерваторию — этот ебучий хрустальный дворец лицемерия. Отмечал так, как умел: выжигая дно. Последние купюры превратились в бутылку самого дешевого виски. Жидкость цвета воды, в которой вымочили окурки жгла горло, оставляя послевкусие химии. Он пил не для веселья. Пил чтобы забыть. Забыть холеные лица студентов. Забыть запах лака и притворства. Забыть Альбедо с его ледяными голубыми глазами и вонью перегара под маской пай-мальчика. К полуночи мир плыл. Пол под ногами качался с мерзкой регулярностью, как палуба дешевого траулера в шторм. Каждая попытка сфокусировать взгляд на стакане заканчивалась приступом тошноты. Предметы двоились, расплывались в грязные пятна. Звуки доносились сквозь вату — обрывки пьяных споров, визгливые крики девчонки у бильярда, назойливый стук домино по липкому столику. Он сидел, вернее, сползал с табурета у барной стойки. Голова тяжело клонилась. Щека, липкая от пота и чего-то еще, прилипла к стойке. Холодная, липкая поверхность. Пятно засохшего пива. Он чувствовал его текстурку кожей. Не отрывался. Силы не было. Глаза слипались. Сквозь пьяную муть пробивалось одно желание — вырубиться. Свалиться в эту липкую лужу и утонуть. Хотя бы на время. Пусть хоть клопы сожрут. И тут — тень. Знакомая. Не по дням, по часам. Знакомая до тошноты. Упала на него. Перекрыла тусклый свет дешевой лампы над стойкой. Светлые волосы. Голубые глаза, теперь — с откровенным раздражением. Никакой пустоты. Там горел холодный огонь презрения. Как будто он смотрел не на человека, а на кусок дерьма, прилипшего к его ботинку. — Встань, — прозвучало над ухом. Голос. Тот самый. Бархатный? Хуй там. Теперь он был как напильник по стеклу. Резкий. Безжалостный. — Идем. Быстро. Кадзуха попытался что-то сказать. Выдал лишь хриплый бульк. Пальцы Альбедо, длинные, холодные, с неожиданной силой вцепились ему в запястье. Больно. Дёрнул. Резко. Кадзуха ахнул, потерял остаток равновесия и с грохотом свалился со стула на липкий пол. Колено больно ударилось о железную ножку табурета. Смешки вокруг. Кто-то неуверенно зааплодировал. — Поднимайся. — шипение Альбедо было тихим, но таким ядовитым, что Кадзуха на секунду протрезвел от ужаса. Принц наклонился к нему, его идеальное лицо искажено гримасой брезгливости и злобы. — Или я тебя протащу по этому дерьму волоком. Кадзуха, цепляясь за край стойки, покрытой жирным налетом, попытался встать. Ноги не слушались, заплетались. Альбедо не помогал. Он тащил. Как мешок с мусором. К выходу. Через толпу пьяных рож, которые расступались, ухмыляясь. Каждый шаг был пыткой. Каждый вдох — смесью вони бара и ненавистного запаха того, кто его тащил. Унижение жгло щеки сильнее виски. Воздух обжег легкие, ударил в лицо, как оплеуха. Кадзуха, цепляясь за Альбедо, как утопающий за доску — дорогая ткань смялась под его грязными пальцами — пытался выпрямиться. Мир качался, плыл разноцветными пятнами: мигающая неоновая вывеска «Угол», черные пятна асфальта, лужи, отражающие уродливые осколки фонарей. И Он. Белёсый. Стоящий слишком близко. Его голубые глаза в свете фонаря были не акварельными — ледяными осколками, вонзившимися в Кадзуху с такой ненавистью, что аж перехватило дыхание. Кадзуха резко выпрямился, оттолкнув Альбедо. Слишком резко. Его качнуло назад, он едва не грохнулся на мокрые от плевков и чужой рвоты ступени бара, но поймал равновесие, широко расставив ноги. Рука с пьяной театральностью взметнулась к груди, потом описала нелепый, размашистый жест в сторону Альбедо. Голос, хриплый, срывающийся на визг, прозвучал неестественно громко в ночной тишине переулка: — Эрррцгерррцог Альбедо-сссс! — он растянул слова, как заплетающийся язык позволит, вкладывая в титул всю возможную ядовитую сладость. — Клянусь святым духом... и этим вот фонарём! — Кадзуха мотнул головой в сторону ближайшего столба, чуть не потеряв равновесия снова. — Я.. не при-прикоснулся к сему зелью! Он сделал шаг вперед, неуклюжий, размашистый. Вонь перегара от него самого была густой, как туман. Лицо Альбедо, и без того бледное, стало каменно-неподвижным. Только уголок губ дрогнул — не от смеха. От омерзения. — Сие опьянение.. — Кадзуха закатил ало-багровые глаза под лоб, изображая экстаз, и сделал паузу для драматизма, едва не срыгнув и утирая рот тыльной стороной руки. — ..Оно снизошло! Снизошло, как благодать! От одного лицезрения вашего сиятельного.. неземного.. ёбаного великолепия! Он поклонился. Не просто кивнул. А именно поклонился — низко, с пьяной, разваливающейся грацией шута перед королем. Спина сгорбилась, одна рука прижата к животу, другая – отведена назад в нелепом жесте. Он замер так на несколько секунд, покачиваясь, его белокуро-пепельные волосы свисали грязными прядями. Издалека это могло бы выглядеть смешно. Здесь и сейчас, в грязном переулке, перед лицом Альбедо, чьи кулаки белели в карманах дорогих брюк — это было невыносимо унизительно. И для того, кто кланялся. И для того, кому кланялись. Кадзухе стало дико весело. Он расплылся в пьяной роже. — Вы – светоч! — Кадзуха выпрямился, его голос сорвался на истерический визг. — Солнце в ебенях! И я.. просто мотылек, опаливший крылья о ваше.. ваше... — Он запнулся, слова потерялись в алкогольном тумане. Вместо них из горла вырвался хриплый, пузырящийся смех. Дикий. На грани истерики. Смех над собой. Над Альбедо. Над всей этой пиздецовой ситуацией. Альбедо не шевелился. Он стоял, как изваяние презрения. Его осанка, обычно такая идеальная, была натянута до предела, как тетива лука, готовая сорваться. В глазах, этих акварельных озерах, теперь бушевала буря. Не раздражение. Чистая, неразбавленная ненависть. Он смотрел на Кадзуху не как на человека. Как на биологическую субстанцию, осквернившую его пространство. — Кончай клоунаду. — его голос был тише шепота, но резал, как лезвие бритвы по обнаженному нерву. — Следующее слово – и я брошу тебя здесь гнить. Но Кадзуха уже не слышал. Его пьяное тело, доведенное до предела поклоном и истерикой, сдало. Он резко наклонился вперед, и струя теплой, зловонной рвоты хлынула на мокрый асфальт у идеально начищенных ботинок Альбедо. Последний звук, который он издал перед тем, как мир потемнел – не слово, не смех. Хриплый, жалкий стон. Финал позорного спектакля. Занавес. Рвота лужицей позора лежала между ними. Альбедо не отпрянул. Он впился в него взглядом, в котором лед сменился раскаленной сталью бешенства. Пальцы, сжимавшие телефон, побелели так, что кожа на костяках натянулась, грозя лопнуть. — Не нравится 'эрцгерцог'? — Кадзуха хрипло закашлял, вытирая рот рукавом. Слюна и желчь оставили жирный блеск на ткани. — Тогда.. просто Принц? — Он сделал пьяный реверанс, чуть не завалившись в собственную блевотину. — Ваше Сиятельство? Или... о! Граф Хуебург? — Слова вылетали, как пули из заклинившего автомата — рваные, бессвязные, отравленные ядом самоуничтожения. Альбедо молчал. Но это было не отсутствие слов. Это была глухая тишина перед взрывом. Его лицо было маской, высеченной из мрамора презрения. Только тонкая дрожь в скуле выдавала ярость, клокотавшую под кожей. Он тыкал в экран телефона так, будто пробивал броню. Звонок в такси прозвучал оглушительно громко в напряженной тишине. — Принц! — Кадзуха вдруг орнул, ткнув грязным пальцем в Альбедо. Его голос сорвался на визгливую ноту. — Да, Принц Альбедо! Блядь, звучит! Как в дешёвой сказке для долбоёбов!— Он расхохотался, спотыкаясь назад, в сторону лужи. Альбедо молниеносно схватил его за шиворот, не дав упасть в рвоту. Прикосновение было коротким, жгучим, как прижигание раны. Чувствовалось, что Альбедо физически содрогается от необходимости касаться этой гниющей плоти. Такси. Вонючая иномарка с сиденьями, липкими от чего-то неопознанного. Альбедо запихнул Кадзуху на заднее сиденье, как мешок с картошкой. Тот аморфно сполз на бок, уткнувшись лицом в заляпанное плечо соседнего кресла. Водитель, воняющий чесноком и потом, брезгливо сморщился. «Адрес?» — буркнул водила, не оборачиваясь. Альбедо открыл рот, чтобы уточнить у своего жалкого подопечного, где тот живёт, но Кадзуха замычал, поднимая мутную голову: — Заммок... к драконам.. мост через... через говнореку... В чертоги Владыки.. — Слюна стекала по подбородку нитями. Он блаженно захихикал, выпуская пузырь слюны. Она лопнула на потрескавшемся кожзаме сиденья, оставив мокрый след. Тело обмякло, голова бессильно брякнулась о спинку кресла. Рот остался полуоткрытым — влажная розовая щель. Альбедо вздохнул. Звук был похож на скрип ржавых ножниц по металлу. Его пальцы вцепились в дверцу так, что она будто затрещала. — Улица Рубинштейна, 7. Корпус «Гамма». Подъезд 3, — выдавил он сквозь стиснутые зубы, с отвращением забираясь в машину, и хлопнул дверью. Каждое слово было ледяной иглой. — И везите быстрее. Или он сейчас извергнет здесь то, что осталось от его достоинства. Квартира. Дверь захлопнулась — щелчок замка прозвучал как печать на приговоре. Воздух обрушился на Кадзуху — стерильный, вымороженный, выжигая из легких вонь такси и перегара. Он задохнулся на секунду, ощущая, как кожа мурашками реагирует на резкий перепад. Этот холод был не просто температурой — это была антитеза его собственному пылающему хаосу. Запахи атаковали волнами: Сначала — тяжелая сладость пыльных фолиантов, как в закрытой библиотеке. Потом — медово-терпкий воск, въевшийся в темное дерево паркета, лоснящегося под ногами как черное зеркало. И под всем этим — знакомая отрава: сигаретный смрад, въевшийся в саму плоть стен за годы, приглушенный, но неустранимый, как шрам. Под ним — призрачный шлейф. Слабый, но упрямый. Сладковато-травянистый, с нотками жженой петрушки и чайной пыли. Запах марихуаны. Не свежего костра, а выдохшегося, въевшегося в обивку дивана, в шторы, в ковер. Старые следы «травяных» экспериментов или вечерних ритуалов. Не кричащий, но неотмываемый, как татуировка под рубашкой. Его пытались замаскировать химической свежестью — сладковатой, искусственной, режущей ноздри. Получился душный коктейль из лжи и старых грехов. Стерильность пространства резала глаза после вони такси. Каждая линия, каждая вещь кричала о порядке. Его присутствие здесь было профанацией. Альбедо не повел. Он толкнул Кадзуху в сторону узкого коридора — короткий, безличный импульс ладонью между лопаток, как будто поправлял неустойчивый предмет. Ни злости, ни усилия. Просто механика устранения помехи. — Справа, — голос Альбедо был плоским, как голограмма. Лишенный тепла, ненависти, даже раздражения. — Упади. Исчезни. Шевельнешься до утра – выброшу в окно. —Констатация факта. Техническое предупреждение. Кадзуха поплелся. Спальня — как склеп. Койка — гипюрный саркофаг. Безупречно заправленная. Он не снял вонючие кеды, испачканные в блевотине. Не скинул пропотевшую кофту. Просто рухнул плашмя на одеяло, лицом в подушку. Запах ударил с новой силой. Едкий, агрессивный стиральный порошок — аромат тотальной чистоты. И под ним, пронизывая его — оно. Чужое. Не запах тела. Скорее... металлическая холодность, пыльные чернила и горьковатый шлейф дешевого табака, тщательно вымытый, но не выкорчеванный. Запах самого Альбедо. Он пропитал ткань, наполнил воздух. Холодный. Чужой. Подавляющий, как сама комната. Последняя связная мысль, прежде чем сознание утонуло в липкой мгле пьяного забытья, была простой и ясной: Я — инородное тело в этом стерильном организме. Завтра его вырвет мной... Утро. Не пробуждение. Всплытие трупа. Ни пробуждения, ни туманных переходов. Резкий свет сквозь веки. Сухой рот. Тяжесть век, будто приклеенных. Первое ощущение — звук. Не внешний. Внутренний гул. Глухой, пульсирующий в висках, синхронный ударам сердца. Каждый удар — раскаленный штык, вгоняемый в череп изнутри. За левым глазом — тупая, ноющая боль. За правым — острая, режущая. Ёбаная лоботомия, не иначе. Любое движение — поворот глаз, попытка сглотнуть — вызывало волну тошноты, подкатывающую от самого низа живота. Язык — огромный, чужой, обожженный. Он лежал тяжело и неловко, прилипший к нёбу шершавой поверхностью. Вкус во рту — как если бы вылизали урну у метро: желчь, виски, желудочный сок и сладковатая гниль. Слюны не было. Только липкая сухость. Обломки памяти. Белёсые волосы. Голубые глаза. Не цвет неба. Ледяные озера, отражающие его собственное, жалкое отражение. И в них — не ненависть. Глубокая, бездонная усталость от его существования. Фонарь. И его собственные крики, вырвавшиеся из самой глубины пьяного маразма. Стыд. Глубже боли. Живее пульса. Фигура в дверном проеме. Альбедо. Не «свежий». Он был выточен из утра. Безупречно белая, но мятая футболка. Синяки под глазами — глубже, чернее. Будто всю ночь смотрел в бездну. В руке — стакан воды. Он держал его как доказательство вчерашнего преступления — двумя пальцами, на вытянутой руке, будто боялся ожога. Он не вошел. Не спросил. Поставил стакан на пол у порога. Четко. Метко. Как ставит сапер мину. — Пей, — голос был лишен всего. Даже презрения. Абсолютный вакуум. — Когда встанешь — уходи. И пол в подъезде вымой. Ты наблевал прямо перед входной дверью. Мысли Кадзухи, и так вязкие, как патока, поплыли куда-то в серую муть. Альбедо растворился в квартире, как призрак. Бесшумно. Стакан воды стоял у порога. Белый, холодный, немой укор. Кадзуха сглотнул — горло скрипело, как несмазанная петля. За левым глазом тупо ныло, за правым — резало. Хуёвое утро после хуёвой ночи. Скрежет с закрытой двери одной из комнат. Шторка душа? Металл о металл. Затем, звук воды. Альбедо смывал. Смывал его, Кадзуху, вчерашний пиздец в переулке. Представил струи — кипяток на безупречной коже, оставляющие покрасневшие следы. Стекает грязь. Его грязь. Желчь подкатила комком. Сглотнул — больно. Дополз до стакана. Ледяная вода обожгла хуже водки. Глоток — другой. Выпил до дна. На стекле — мутный след его слюны. Стыд. Живой, как червь под кожей. Ясность наступила — пиздецовая. Он тут. В стерильном гробу Альбедо. Выхода? Как из танка с дерьмом. Хуй. Дверь душа хлопнула. Альбедо вышел. Не в белоснежной рубахе. Клечатые штаны, та же белая футболка, теперь прозрачная от воды на груди — дешевый хлопок, но обтягивал торс, как вторая кожа. Волосы мокрые, потемневшая от влаги копна, тяжело спадающая на лоб и плечи. Лицо — высеченное из мрамора презрение. Прошел мимо, не удостоив взглядом. Пахло дешевым гелем и.. едкой химией. Травили запах. Его вчерашний перегар, вонь бара, его существование. Шаги умолкли в другой комнате. Кадзуха прижал ладони к вискам. Бесполезно. Возникшая тишина сверлила мозг, рвала нервы. В голове что-то гудело. Альбедо в дверном проеме вновь. Также неожиданно, как и в первый раз. В руке — смятая пачка «Winston Blue», дешевая зажигалка в виде черепа. Глаза — не ледяные. Горели. Белесым огнем бешенства. Направился к балкону, внимание на который Кадзуха обратил только сейчас. Дверь распахнул чуть ли не рывком. Колючий воздух ворвался, как град. Кадзуха поднялся, цепляясь за стену. Ноги — ватные, подгибались. Балкон. Холодный бетон под босыми ногами. Решетка. Вид на серые крыши, грязные трубы. Альбедо уже курил. Затягивался глубоко, до хрипа. Дым выпускал резкой струей, как выдох упыря. Смотрел в серую муть неба. Кадзуха прислонился к ледяному парапету. Трясло. От холода. От похмелья. От всего пиздеца. От всего этого ебаного абсурда. Альбедо медленно повернул голову. Взгляд — скользнул по дрожащим рукам, по лицу, покрытому липким потом похмелья. В этих акварельных глазах мелькнуло что-то. Не презрение. Усталость. Глубокая, вселенская. Узнавание. Он видел это. В зеркале. Каждый блядский день. Молча сунул пачку и зажигалку в дрожащие руки. — Я не курю, — буркнул Кадзуха автоматически, тогда Альбедо протянул руку обратно за сигаретами. В этот миг что-то ёбнуло в Кадзухе. Упрямство? Желание сделать назло? Он дернул руку с сигаретами назад. Похуй. Зажигалкой-черепом чиркнул — искры. Первая затяжка — спазм кашля. Вторая — никотиновый пинок под дых. Немного отпустило. Мир чуть перестал плыть. Стояли. Молча. Неприязнь висела между ними, густая, как смрад из мусоропровода. Но в этом молчании, в этом совместном акте медленного самоубийства, было что-то.. мерзко-знакомое. Почти своё. По уши в дерьме. — Остаешься. — Альбедо выдохнул с дымом. Не глядя. Голос — хриплый, пустой. Констатация факта. — Пока не свалишь сам. Или пока я тебя не прикончу. Соседняя комната – гостиная. Диван там – твой. Постельное в ящике дивана. Вчера ты блевал на мою кровать. Встанешь раньше меня и будешь мешать – выкину в окно, еблан. Тронешь моё – руки сломаю. Не предложение. Приговор. Кадзуха кивнул, затягиваясь так, что аж в глазах потемнело. — Понял, Принц, — процедил Кадзуха, выпуская клуб дыма прямо в сторону Альбедо. Назло. Единственное, что мог. Оружие лоха. Дым изо рта Кадзухи стлался змеей, целясь в безупречный профиль Альбедо. Тот даже не моргнул. Просто развернулся и ушел в глубь квартиры, спиной излучая всё тот же абсолютный нуль. Не злость. Не раздражение. Вакуум. Хуже. Кадзуха остался на балконе. Холодный бетон жег босые ступни. Затянулся снова. Дешевый табак горел горлом, но давал иллюзию контроля. Навязчивый гудящий звук пробился сквозь тишину. Откуда-то изнутри. Монотонный. Как голодный комар в ухе. Он бросил бычок вниз, не глядя, втиснулся обратно в квартиру. Воздух внутри все так же резал легкие — стерильный, вымороженный. И все так же под ним, как подземный газ, поднимался другой запах. Сейчас он был четче. Сладковато-тягучий. Пыльный. С нотами переспелого манго и жженой пластмассы. Не просто следы — источник. Где-то тут. Альбедо исчез. Дверь в спальню прикрыта. Тишина, нарушаемая только тем гудением. Кадзуха поплелся в сторону звука. Кухня. И вот он — гнилой угол в стерильном раю. Источник того самого запаха, который он почувствовал при входе в квартиру, но был не в состоянии придать ему какое-либо значение. Не шкаф. Картонный лабиринт, оклеенный мятой алюминиевой фольгой, заляпанной чем-то темным. Угол кухни, освещённый фиолетовым сиянием, с провалами от перегоревших ламп. внутри, в этом кустарном аду, бушевала жизнь: кусты в дешевых пластиковых ведрах из-под шпаклевки, корни — белые, жирные черви — торчали из отверстий в днищах. провода — спутанные, в пыли, — тянулись к розетке через удлинитель, на котором висело три разномастных светильника с лампами дневного света и одна тусклая фитолампа. И запах. Он висел здесь густым, почти осязаемым туманом. Сладковато-прогорклый. Пыльный. Как заплесневевший чердак, набитый сушёной дрянью. Жирный. Въедливый. Он лип к нёбу, к волосам, к одежде. Пахло жизнью, гниющей в тесноте и полутьме. Химический аромат «морозной свежести» из диффузора на столе бился об эту стену смрада, как муха о стекло, и проигрывал. На полу под этим уродливым сооружением — высохшие пятна питательного раствора, желтые, как моча. Клочок паутины с мертвой мошкой колыхался в потоке воздуха. Альбедо вошел на кухню. Бесшумно. Как тень. В руке — пустая стеклянная банка из-под чего-то похожего на соления. Прошел мимо Кадзухи, будто того не существовало. Направился прямиком к гнилому углу. Вентиляторы картонного ада встретили его гудением. Фиолетовый свет скользнул по его лицу, подчеркнув синеву под глазами и жесткую линию скул. Запах ударил с новой силой — густой, сладковато-тяжелый, с кислинкой перестоя. Пахло жизнью, упрямо пробивающейся сквозь грязь и кустарщину. Пахло его тайной. Кадзуха замер. Видел, как Альбедо наклонился к одному из ведер. Длинные пальцы — музыкантские, но с ранками от заусенцев у ногтей — осторожно ощупали стебель. Проверили упругость листа. Потом он сунул банку под капающую трубку какого-то самодельного капельного полива. Кап-Кап. Мутная жидкость, пахнущая химией и болотом, стала наполнять банку. Альбедо стоял, склонившись над своим детищем. В профиль — сосредоточенный. Почти.. нежный? В этом жесте была какая-то интимная, болезненная связь. Хозяин и его уродливый, вонючий питомец. Затем он выпрямился и, оставив банку вместе со своим «садом», направился к гарнитуру, доставая кружку из шкафчика. Банка с мутной жижей стояла на краю стола — немой укор, памятник контрасту. Альбедо стоял спиной к этому пиздецу у плиты. Грел чайник. Идеальный профиль. Осанка — прямая, но Кадзуха видел — мышцы шеи напряжены, как канаты. Он знал, что Кадзуха видит. Игнорировал. — Кормить его надо? — хрипло бросил Кадзуха, ткнув подбородком в угол. Вызов. Или попытка понять масштаб ебнутости. Альбедо не обернулся. Чайник зашипел. Он налил кипяток в кружку с надписью «ИЗ ЭТОЙ КРУЖКИ ПЬЮ ТОЛЬКО Я И МОИ БУДУЩИЕ ЖЕРТВЫ» (иронично, блядь). Растворимый кофе зашипел пеной. Кадзуха не двинулся. Стоял посреди кухни, как скала посреди стерильного моря. Запах индики въедался в поры. Гул вентиляторов сверлил виски. Этот кустарный ад, эта пародия на лабораторию — слабое место Принца. Его грязный секрет, прикрытый фасадом чистоты. И Кадзуха это видел. — Слышал, на третьем этаже менты рейд устроили. — Голос – нарочито громкий, грубый. — Кислотой поливают целые плантации. Говорят, вонь – на весь квартал. Как сдохшая крысиная королева в пасти у кота. — Он сделал шаг к гроубоксу, наступив на высохшее желтое пятно питательного раствора. Хруст высохшей химии под ботинком прозвучал выстрелом. Альбедо замер. Ложка в его руке остановилась на полпути к кружке. Не оборачиваясь. Спина — каменная плита. Но напряжение в ней висело, как натянутая тетива. Кадзуха пнул ближайшее ведро с растением. Пластик глухо бухнул. Куст качнулся, липкие шишки зашелестели. — Хлипко, Принц. Картон да фольга. Хуйня, а не бункер. Один звонок – и твой рай превратится в мокрое место. Буквально. — Он протянул руку, не касаясь, провел пальцем в сантиметре от листа, покрытого липкой смолой. — Красиво. Смолисто. Прям просится в косяк. Или в протокол. Тишина. Гул вентиляторов внезапно стал оглушительным. Альбедо медленно опустил ложку в кружку. Звук металла о керамику — хрустально чистый, режущий. Он повернулся. Не спеша. Голубые глаза — не ледники. Сжигающие все на своем пути холодным термоядерным синтезом ярости. Но тело — расслаблено. Руки висят вдоль тела. Опасность исходила от него волнами. — Ты закончил? — голос Альбедо был тише шелеста листьев в гроубоксе, но каждый слог падал, как камень в бездонный колодец. Он становился громче. — Или тебе нужно еще потрогать? Понюхать? Может, лизнуть? Альбедо сделал шаг вперед. Не угрожающе. Как эксперт, приближающийся к опасному образцу. Его рука скользнула к столу, где стояла пластиковая пшикалка с желтоватой жидкостью — его самодельный коктейль из удобрений и фунгицидов для гроубокса. Движение было быстрым, точным, без раздумий. Жидкость щипала кожу, въедалась в поры, забивалась под веки, вызывая мгновенное жжение. — Я предупреждал. Кадзуха утёр лицо руками. Встретил его взгляд красными от химии глазами, но с вызовом. С глумливой ухмылкой. — Кто трогал? Я просто оцениваю масштабы... самодеятельности. Стырил лампы из подъезда? Провода — из помойки? — Он пнул удлинитель. Вилки дернулись, искры чиркнули по полу. Один из светильников погас. Фиолетовый свет в углу померк, стал неровным, болезненным. — Хули ты нервничаешь? Я ж помогаю. Смотрю — вон тот вентилятор захлебывается. — Он ткнул пальцем в запыленный пропеллер, хрипящий в углу картонного ада. — Щас как чихнет — и твои джунгли станут гербарием. Нужен гвоздь? Молоток? Или просто плюнуть? Альбедо стоял в двух шагах. Запах кофе и агрессивной химии смешивался с вонью гроубокса и перегаром Кадзухи. Его лицо было маской, но в уголке глаза дернулся микроскопический тик. Боль. Не физическая. От уязвимости. Его уродливое детище, его позор — было выставлено на посмешище этим грязным нищебродом. — Выйди, — прошипел Альбедо. Не приказ. Не угроза. Констатация неизбежного. — Сейчас. Пока я не вспомнил, где у меня лежат ножи. Кадзуха расхохотался. Громко. Резко. Звук резал тишину, как стеклорез. — Ой, боюсь! — он сделал шаг НАВСТРЕЧУ Альбедо, сокращая дистанцию до полуметра. Запах дешевого табака из его рта смешался с одеколоном Принца. — Я же не твой куст, Принц. Меня скальпелем не испугать. Меня уже ломали. Родители. Музыкалка. Жизнь. Ты – просто следующий хуй на пути. — Он наклонился к банке с мутной питательной жижей. Понюхал. Скривился. — Дерьмо. Как и все тут. И ты это знаешь. Резким движением он опрокинул банку. Мутная жидкость хлынула на пол, смешиваясь с грязной водой от его следов, растекаясь кудрявым узором под гроубокс: — На. Поливай свои джунгли. Авось оживут.» Он развернулся и пошел к выходу. Не оглядываясь. Спиной чувствовал взгляд. Не просто ненависть. Холодную, бездонную пустоту, готовую поглотить его целиком. Но он не обернулся. Подошел к столу, схватил кружку Альбедо с идиотской надписью. Поднес ко рту. Глотнул кофе. Горький. Обжигающий. — Приятного аппетита, Принц, — бросил он через плечо, ставя кружку обратно, уже со своим отпечатком губ на ободке. И вышел. Оставив Альбедо стоять посреди кухни, с опрокинутой банкой, воняющей химией и болотом, под хриплый аккомпанемент его умирающего фиолетового рая. Война была объявлена. И первая кровь — его, Кадзухи. Дни в стерильном аду Альбедо спрессовались в вязкую, дурно пахнущую массу. Не рабство, нет. Токсичный паритет. Альбедо не приносил еду — он ставил пакет из дешевого супермаркета на кухонный стол. Общее поле боя. Кадзуха не просил — брал, когда Альбедо уходил в спальню или на балкон курить. Иногда оставлял крошки, жирный след на столешнице — акт мелкого вандализма. Альбедо затирал пятно с ледяной тщательностью, не комментируя. Слов не было. Было дыхание — тяжелое у Кадзухи после пьянки, ровное и мертвое у Альбедо. Был запах — немытого тела, дешевого табака, химической чистоты и вечного, сладковато-прогорклого фона от гроубокса. Однажды ночью Казуха, шатаясь от голода (пельмени кончились, хлеб зачерствел в камень, молоко прокисло, в холодильнике — энергетики и медикаменты), полез в кухонный шкаф. Искал хоть крошку. Наткнулся на коробку из-под чая. Внутри — не пакетики. Стопка чистых шприцов в индивидуальных упаковках. И маленький пузырек с прозрачной жидкостью. Не инсулин. Казуха знал этот вид. Знакомый холод пробежал по спине. Он сунул коробку обратно, как обожженный. Призрак прошлого Альбедо материализовался в стерильной кухне. Не Принц. Тот парень с татуировкой-клеймом на шее, который чуть не сгорел в семнадцать. Утро. Альбедо на кухне, варил кофе в своей идиотской кружке. Кадзуха, опираясь на косяк, хрипло: — Шприцы – это запасной выход? На случай, если я слишком долго задержусь? Альбедо замер. Не обернулся. Но Кадзуха увидел, как побелели костяшки пальцев на ручке кружки. Тишина повисла, густая, как смог. — Не твое дело, – голос Альбедо был тише скрипа мыши за плинтусом, но каждое слово резало воздух. — Тронешь – умрешь. Не сегодня. Но умрешь. — Обещание? – Кадзуха хмыкнул, но внутри что-то екнуло. Не от страха. От узнавания. Этот холод, эта готовность к краю — они были зеркальны. — Не волнуйся, Принц. Мои демоны пока довольствуются дешевым пойлом. Твои.. похоже, капризнее. — Кадзуха понял. Понял, что Альбедо подсознательно боится рецидива, но хранит «это», как «запасной выход» в случае кризиса. И иррациональная мысль одновременно убивает его и напоминает о годах чистоты. Альбедо резко поставил кружку. Кофе расплескался. Он вышел, не допив. Не на работу. В спальню. Заперся. Весь день — тишина. Только к вечеру — скрип кровати, шаги на балкон. Дым стелился гуще обычного. Вейп-шоп «Nimbus». Кадзухе нужно было выбраться. Из клетки. Из вони. Из тишины. Последние крохи — несколько купюр. Он порылся в карманах смятой куртки. Хватит ли на самую дешевую жижу? Или просто постоять в тепле. Магазин — стекло, хром, разноцветные подсвеченные полки с флаконами. Воздух — сладковатый, химический, как в парфюмерной лавке для подростков. Кадзуха вошел, вновь чувствуя себя крысой в хрустальном замке. Его грязные конвера, потертые джинсы, немытые белёсые волосы — пятно на безупречном глянце. За прилавком — Он. Альбедо. Безупречный. Чёрная футболка с логотипом магазина, темные брюки, волосы убраны в низкий хвост, чёлка предательски портит картину, спадая на лицо, которое буквально маска профессиональной вежливости. Пустота в глазах прикрыта нейтральным блеском. Он что-то объяснял паре студентов, тыкающих пальцами в яркий флакон с надписью «Dragon's Blood». — Вишневый лед с нотками аниса. Популярный выбор, — голос Альбедо был бархатным. Терпеливым. Совершенно чужим. Как голос из рекламного ролика. Он ловко перекатывал флакон в длинных пальцах. Студенты клевали. Кадзуха замер у входа, сливаясь с тенью стеллажа. Он наблюдал. Как Альбедо кивает, как уголки его губ приподнимаются в имитации улыбки. Как он берет купюру, отсчитывает сдачу — движения выверенные, автоматные. И глаза.. В них не было ничего. Ни усталости, ни злости, ни того холодного огня, что Кадзуха видел в переулке или на кухне. Только гладкая, непроницаемая поверхность. Мертвая вода. Крайдепринц? Скорее, Крайде-Робот. Потом пришел школяр, прыщавый, в капюшоне. Тыкал в витрину с никотиновыми солями. — Эту.. 'Крепкий табак'. Дашь попробовать? Альбедо повернулся. Вежливость не исчезла. Она заледенела. — Паспорт. Парнишка заерзал. — Да ладно, чувак! Я вроде.. — Паспорт, — повторил Альбедо. Голос не изменил тона. Но в нем появилась сталь. Та самая, что резала нервы в переулке у бара. Ледяная, неоспоримая. — Без удостоверения личности — никаких никотиновых продуктов. Закон. — Да ты что, задрал! — парень попытался надуться, но под взглядом Альбедо съежился. Тот просто смотрел. Молча. Вежливо. И в этой вежливости было столько уничтожающего презрения, что школяр покраснел до корней волос, пробормотал что-то и шмыгнул к выходу. Альбедо не моргнул. Только скула дернулась микроскопически. Как будто он с усилием проглотил рвоту. Пустота на миг дрогнула, открыв знакомую бездну усталости и самоотвращения. Кадзуха узнал это чувство. Он сам так смотрел в лужи после пьянок. Альбедо выдохнул, поправил чёлку и снова надел маску. Обратился к следующему клиенту: — Чем могу помочь? Кадзуха вышел, так и не купив ничего. На улице моросил дождь. Он чувствовал себя грязнее, чем когда заходил. В «Nimbus» он увидел не Альбедо. Увидел идеальную фальшивку. Зеркало для самого себя, если б он продал душу за глянцевую обертку. Отражение было тошнотворным. Балкон. Их ритуал. Холодный бетон. Решетка. Серые крыши. Альбедо курил, затягиваясь до хрипа. Кадзуха — рядом, потягивая ворованную из запасов Альбедо дешевую водку из горла. Молчание. Не комфортное. Напряженное, как струна. Но в этом совместном отравлении, в этом стоянии над пропастью, была странная общность. Два корабля, тонущих в одном дерьмовом океане. Иногда Кадзуха ловил на себе взгляд Альбедо — не презрение, а что-то вроде изучения. Как будто Альбедо видел в нем лабораторную крысу, ведущую себя предсказуемо-непредсказуемо. Кадзуха отвечал ухмылкой. Сам такой, ублюдок. Кли. Она пришла неожиданно. Не звонила. Просто вломилась, когда Альбедо был на работе, а Кадзуха коптил балкон с утренним похмельем. Дверь захлопнулась с таким треском, что Кадзуха чуть не выронил сигарету. В проеме — вихрь дешевого парфюма, кожи и агрессии. Белобрысые растрёпанные хвосты. Черные, неестественно огромные глаза за линзами. Пирсинг, блестящий на тусклом свете прихожей. Платформы, добавляющие ей роста, но не солидности. Пятнадцать лет. Море дерзости и глухая боль в каждом движении. — Алло, дом! — крикнула она, швыряя покоцанный рюкзак на безупречный паркет. Увидела Кадзуху, замершего на балконе с сигаретой. Ее огромные глаза сузились. Не смех. Холодная, звериная оценка. — Ого. Нашел себе бомжа, Бедо? Нянькаться над кем-то слабее — это новый уровень твоей ебанины. — Голос – подростково-визгливый, но с хрипотцой курильщицы. Она прошла на кухню, мимо Кадзухи, как мимо мебели. Запах ее духов — сладкая химическая гроза — перебил вонь гроубокса. Она была уверена, что Альбедо на работе и больше в квартире никого нет. Альбедо вернулся через час. Увидел рюкзак Кли. Лицо не дрогнуло. Только глаза стали глубже, темнее: — Кли. Она вышла из кухни, жуя бутерброд, сделанный из его продуктов. — Чё, Бедо? Не обрадуешься? — Ты должна быть на занятиях. — Забила. Скучно. — Она плюхнулась на диван, который Кадзуха считал своим, закинув ноги в рваных капроновых колготках на безупречную обивку. — А это кто? — ткнула пальцем с облупленным черным лаком в Кабзуху. — Твой новый проект? Вылечить алкаша? Иронично, да? — Уходи, Кли. — А что? Он тебе мешает? — она сладко улыбнулась, но глаза оставались ледяными. — Или ты боишься, что я расскажу ему про твои цветочки? Про то, как ты в ванной блевал после того, как... Альбедо двинулся. Быстро. Не к ней. К гроубоксу. Схватил первый попавшийся горшок с чахлым кустиком. Швырнул его на пол перед диваном. Пластик треснул. Земля, корни – грязное месиво на кухонном кафеле. — Вон. — его голос не кричал. Он вибрировал, низкий, звериный. Нечеловеческий. — Следующий — в тебя. Кли вскочила. Наглость сменилась напряжением. Она узнала этот тон. Знакомый ужас мелькнул в ее огромных глазах. Она схватила рюкзак, не глядя на брата, на Кадзуху, на грязь. Выскочила, хлопнув дверью так, что задрожали стекла. Альбедо стоял над лужей земли и сломанным растением. Дышал тяжело. Руки дрожали. Не от гнева. От чего-то другого. От стыда? От ужаса перед собой? Кадзуха наблюдал с балкона, не шевелясь. Видел, как Альбедо закрыл глаза, как его горло сжалось под татуировкой. Как он резко развернулся, пошел в ванную. Через минуту — звук воды. Он смывал. Смывал грязь, крик, образ испуганной сестры. Кадзуха закурил новую сигарету. Отражение в грязном оконном стекле балкона было бледным. Добро пожаловать в клуб, Принц. Душ. Альбедо стоял под ледяными струями. Долго. Кожа побелела, губы посинели. Кадзуха, пробираясь мимо в туалет, случайно толкнул дверь. Увидел. Не тело. Видел спину Альбедо — напряженные мышцы, лопатки, выступающие как крылья сломанной птицы. Вновь представил его татуировку на шее. Клеймо. Альбедо резко обернулся. Глаза — не голубые. Черные от расширенных зрачков, пустые и дикие. Не видели Кадзуху. Видели что-то другое. Темную комнату? Иглу? Лицо матери не с презрением, а с ледяным, немым ужасом? Звук сирены скорой, врезающийся в мозг? — Выйди, — прошептал Альбедо. Голос сорвался, как ржавая петля. — Пожалуйста.. Не приказ. Мольба. Отзвук того, семнадцатилетнего парня, который чуть не умер один в грязи. Кадзуха не ушел. Не посмеялся. Молча присел на корточки у порога ванной, спиной к Альбедо. Достал сигарету. Закурил. Дым стелился по влажному воздуху, смешиваясь с паром. Он не смотрел на Альбедо. Просто сидел. Курил. Присутствовал. Это была их «забота» . Молчаливое признание: Я видел твое дно. Ты видел мое. Мы оба в дерьме. Консерватория. Промежуточный просмотр. Альбедо играл. Скрипка. Что-то сложное, виртуозное. Техника — безупречная, как его рубашки. Звук — холодный, выточенный, как ледяная скульптура. Ни души. Преподаватель кивал, делал пометки. Лицо Альбедо — каменная маска концентрации. Но Кадзуха, сидевший на галерке (его заставили прийти «шефы»), видел. Видел дрожь в левой руке. Видел капельку пота, скатившуюся со лба на идеально отутюженный воротник. Видел пустоту в глазах, глубже, чем обычно. После просмотра Альбедо вышел в коридор. Достал сигарету. Руки тряслись так, что он не мог прикурить. Кадзуха подошел. Молча чиркнул зажигалкой. Альбедо затянулся. Глубоко. Закрыл глаза. Когда открыл — в них не было благодарности. Была та же усталость. И что-то новое. Признание поражения? Не перед Кадзухой. Перед всем этим пиздецом. Поздний вечер. Тишина в квартире Альбедо стояла густая, давящая, как вата в ушах после взрыва. Они сидели на кухне, по разные стороны стола, как два чужих камня. Кадзуха ковырял засохшее пятно на столешнице. Альбедо смотрел в стену, видя что-то за ней. Вдруг — резкий, визгливый звук. Мобильник Альбедо. Не его обычный звонок. Назойливый, как сирена. Альбедо вздрогнул, словно его ударили током. Взгляд сфокусировался с трудом. Он посмотрел на экран. Лицо стало пепельным. Не страх. Хуже — предчувствие неминуемого пиздеца. Он сглотнул, поднес трубку к уху. Не успел сказать «алло». Из динамика хлынул поток истерики. Голос Кли, но не дерзкий, не визгливый — сдавленный, захлебывающийся от рыданий, почти неразборчивый: — Бедо, забери меня! Пожалуйста! Она опять.. больно.. Альбедо Встал. Резко. Стул с грохотом отъехал назад. Его лицо было каменным, только глаза горели холодом. Пальцы подрагивали Он сжал их в кулак так, что костяшки побелели, чтобы скрыть дрожь. — Адрес? — выдохнул он одним словом. Голос — хриплый, но абсолютно четкий. Командирский. — У Тао.. квартира.. Свердлова, 28.. квартира 13... — всхлипы, удар, как будто кто-то бьет кулаком в дверь. Альбедо бросил трубку. Как отрезал. Не глядя на Кадзуху, рванул в прихожую, хватая ключи и не накидывая абсолютно ничего сверху. Движения резкие, лишенные обычной выверенности. Кадзуха поднялся. Не думая. Просто двинулся за ним. Альбедо, уже у двери, мельком окинул его взглядом. Не удивление. Не запрет. Просто констатация. Ладно, черт с тобой. Он распахнул дверь. Так и вышли в одних футболках. Такси тянулось по ночному городу. Альбедо молчал. Сидел, вцепившись в колени, взгляд прикован к мелькающим за окном фонарям. Не торопил водителя. Он знал, что с Кли ничего не случится. Это повторялось из раза в раз. Его задача — подстраховать. Тем не менее, Каэдехара чувствовал исходящее от него напряжение — как от натянутой струны перед обрывом. Запах дешевого табака, пота и невысказанного заполнил салон. Машина резко остановилось у обшарпанной пятиэтажки. Альбедо выскочил первым, не дожидаясь сдачи. Кадзуха — следом, наступая на пятки. Подъезд встретил их вонью затхлости и старого мусора. Свердлова, 28. Подъезд — обшарпанный, воняющий кошачьей мочой и сыростью. Лифт — убит, не работал. Лестница в темноте. Альбедо взлетел по ступеням на пятый этаж, шаги глухо отдавались в бетонной шахте. Квартира 13. Альбедо не звонил. Ударил кулаком в дверь. Трижды. Внутри послышались неспешные шаги. Щелчки замков. Дверь распахнулась. На пороге стояла Ху Тао. Лет девятнадцати. Длинные тёмные волосы спадали неопрятными прядями. На ней — черная, растянутая майка, из-под которой намеренно выпирало черное кружево лифчика. И только такие же кружевные трусы. Никаких штанов. Она облокотилась о косяк, одну руку закинув за голову, другой — держа сигарету. Лицо — сонно-довольное, с полуулыбкой. Пахло от нее дешевым вином, травой и потом. В глазах — тупое, быдловатое презрение и полное отсутствие страха. — Ну, какая встреча! — хрипло, но с театральным сарказмом бросила она, окидывая Альбедо, а потом Кадзуху, оценивающим взглядом. Ее губы растянулись в ухмылке. — О, а я смотрю, ты не один, Альбедо? — она выпустила клуб дыма в сторону Кадзухи. — Что, подружку свою привел? Или это твой новый корешок? А может, вы уже.. — она сделала непристойный жест двумя сцепленными пальцами, — ..Хе-хе. Ну да, Крайдепринц всегда был весьма.. изящным. Кадзуха подался вперед. Грубая шутка, как пинок под дых. Неприязнь подкатила комом. Его кулак сжался, тело напряглось. Из темноты квартиры выскочила Кли. Она стояла, прижимая руки к груди, только в черном кружевном лифчике и таких же трусиках. Тело — бледное, дрожащее. Спина была исполосована свежими, кровавыми царапинами — глубокими, как от ногтей. На коленях — свежие, темно-багровые синяки. Лицо — размазанный ад: тушь черными реками по щекам, помада смазана до подбородка и шеи. Волосы растрёпаны. Огромные глаза за линзами были полны немого ужаса, стыда и слез. Она смотрела на брата, не решаясь подойти. Альбедо не смотрел на Тао. Не смотрел на ее позу, на белье, на ухмылку. Его взгляд прилип к Кли — к царапинам, к синякам, к ее дрожащему телу в одном белье. Его лицо оставалось каменным. Только скула дернулась раз, резко, да челюсть сжалась так, что выступили желваки. Глаза — не горели яростью. В них была ледяная, бездонная пустота, натянутая как пленка над кипящей магмой. Но никаких криков, никаких угроз Тао. — Клиш. Одевайся. — его голос был плоским, хриплым от сдержанной ярости, но абсолютно четким. Приказ. Он ждал у двери, прислонившись к стене, не глядя Тао, игнорируя ее существование с таким презрением, что оно было ощутимее плевка. Кли кивнула, едва сдерживая рыдания. Она шмыгнула обратно в комнату. Через мгновение выбежала обратно, наспех натянув поверх белья чёрные спортивные штаны Adidas с белыми полосками. Она метнулась к вешалке у двери, схватила висевшую там большую, потертую мужскую кожаную куртку, явно не ее размера и не ее стиля. В момент, когда ее пальцы коснулись грубой кожи, Кли резко дернулась, как от ожога. Ее лицо исказилось гримасой острого, физического отвращения и боли, глаза дико расширились от накатившего воспоминания. Резкие кадры на экране телефона. Голые тела на знакомом диване. Эта самая куртка на полу. Короткие рыжие волосы, Ху Тао, хихикающая за кадром, стоны. Ёе собственный вопль отчаяния, когда она увидела эти кадры от собственной девушки. Она чуть не выронила куртку, но стиснув зубы, накинула ее поверх кружевного топа, бретелька которого падала с плеча, кутаясь в чужой, ненавистный запах табака и дешевого мужского парфюма с нотками чего-то морского. Трясущимися руками натянула нью роки с отвалившимися железками без носков, на босые ступни. Ху Тао наблюдала за этим, затягиваясь сигаретой. Ее ухмылка стала шире. Она заметила реакцию Кли на куртку. — Ага, курточка-то знакомая? — она сладко протянула, наслаждаясь моментом. — Ничё, малыш, скоро привыкнешь. Или новую съемку хочешь? С твоими новыми.. друзьями? — она кивнула на Альбедо и Кадзуху, явно намекая на свою пидорскую шутку и наслаждаясь унижением Кли. Казуха снова рванулся. Кли бросилась к нему, схватив за рукав, моляще: — Нет. Пожалуйста! Не надо. Уйдем. Просто уйдем. Бедо! — она обернулась к брату, голос сорвался на визг. Альбедо развернулся и пошел вниз по лестнице. Не оглядываясь. Кли, съёжившись в огромной куртке, потащилась за ним, спотыкаясь. Кадзуха, отброшенный ее мольбой, бросил последний взгляд в квартиру — на бардак, на сигаретный окурок, тлеющий на полу, на Ху Тао, стоящую в дверях в одном белье с наглой, победной ухмылкой быдла, уверенного в своей безнаказанности и в том, что Кли вернется. Он плюнул на грязный пол подъезда, прямо перед порогом ее квартиры, и пошел следом за Крайдепринцами. В такси Кли сжалась в уголке, уткнувшись лицом в воротник чужой, вонючей, откровенно триггерящей куртки, которую она не снимала. Ее плечи мелко, непрерывно тряслись. Альбедо смотрел в свое окно. Молчал. Лицо — все та же каменная маска, но напряжение в шее, в плечах, в сжатых кулаках выдавало ярость, запертую внутри, злость и на Тао, и на сестру за ее слабость, и на себя за бессилие. Кадзуха сидел на переднем сиденье. В голове гудело. От ломки по алкоголю, от драйва, от вида исцарапанной спины Кли в одном белье, от этой куртки-призрака и ухмылки Тао. От понимания глубины дерьма, в котором тонули Крайдепринцы. И от осознания, что он теперь здесь, в этом липком кошмаре, по своей собственной, ебанутой воле. Музыка консерватории казалась шумом из другой галактики. Вдруг Кли резко дернулась. Сорвала с себя кожаную куртку, швырнув её на сиденье между собой и Альбедо, как отравленную тряпку. Теперь она сидела только в кружевном лифчике и спортивных штанах, обхватив колени. Её огромные глаза в линзах, красные от слез и размазанной туши, метались между братом и мелькающими огнями. — Она.. сука, — прошипела Кли, голос хриплый, но ясный. Не плач. Отвращение. Глубокое, тошнотворное. Альбедо не повернулся. Только скула резко дернулась под кожей. Кадзуха почувствовал, как его собственные кулаки сжимаются на коленях. — Три недели назад.. — Кли заговорила тише, слова падали, как грязные капли. — Я была у неё. Ничего особенного. Она была.. ласковая. Потом вдруг достала телефон. Улыбнулась. Сказала: «Смотри, малыш. Подарочек». — Кли замолчала, сглотнув. Её пальцы впились в голые колени. — Включила видео. Её. С каким-то.. рыжим мудилой. Домашнее. Грязное. Очень откровенное. Она не сводила с меня глаз. Смотрела.. как я смотрю. Как у меня трясутся руки. Как я не могу отвести взгляд. Как меня тошнит. Кли резко вытерла лицо тыльной стороной ладони. В её голосе зазвенела истерическая нотка: — А потом... она засмеялась. Не зло. Счастливо. Как ребенок, который нашел новую игрушку. Сказала: «Видишь? Я же говорила – ты ревнуешь. Это мило». — Кли фыркнула, звук был похож на сдавленный стон. — И все. Выключила. Обняла. Сказала, что я её хорошая девочка. А я.. я стояла. И понимала, что мне плохо. Что это мерзко. Но... — Она замолчала, её голос сорвался. — Но часть меня... хотела смотреть. Хотела видеть её.. такую. Даже с ним. Она показала мне. Специально. Чтобы видеть.. мою боль. Она замолчала, тяжело дыша, уткнувшись лбом в колени. Плечи тряслись. Потом подняла голову. Её огромные, подведенные глаза в линзах были пусты и страшно ясны. Она смотрела не на Альбедо, не на Кадзуху, а куда-то в пространство между сиденьями. — Ты считаешь, что я дура? — спросила она вдруг. Голос был тихим, обожженным. В нём не было вызова. Только горькое, окончательное понимание собственной болезни. — Что я возвращаюсь только из-за страха? Или из-за.. этого? — Она мотнула головой в сторону брошенной куртки. — Нет, Бедо. Я возвращаюсь, потому что она.. моя зависимость. И эта боль.. этот стыд, когда она смотрит, как мне больно.. это то, что удерживает меня. Она знает. Знает, что буду терпеть её руки, зная, где они были. А так... так я хоть чувствую. Даже если это чувство — отвращение к самой себе. Она откинулась на сиденье, закрыла глаза. Голос стал почти шепотом, усталым до полного опустошения: — Она знает, что ты выберешь свой «идеальный фасад». Всегда выберешь. А я лучше буду её игрушкой, её зеркалом для боли.. Молчание повисло густое, тягучее. Альбедо не шевелился. Не поворачивался. Его профиль в свете фонарей был неподвижным, как маска. Но теперь его поза была иной — не напряженной, а отстраненной до полной пустоты. Он смотрел в окно, но видел, наверное, не улицы. Видел собственные руки — идеально чистые, с безупречно подстриженными ногтями — лежащие на коленях. Без дрожи. Без жизни. Руки пай-мальчика. Руки, игравшие сегодня в консерватории безупречно-мертвую музыку. Его путь чувствовать был выбран давно: глухая стена контроля, притворство как доспехи, химическое выжигание любой живой, дрожащей, неудобной боли. Алкоголь, травка из гроубокса, холодный блеск скрипки — всё это инструменты для одного: чтобы не чувствовать вот этого. Этой дикой, саморазрушительной, оголенной боли, которую только что вывернула наизнанку его сестра. Кли выбрала чувствовать через боль и унижение. Он выбрал не чувствовать вообще. Два сломанных существа. Две противоположные стратегии выживания. Никакой связи. Никакого понимания. Просто параллельные чистилища, разделенные кожей сиденья такси и пропастью их выборов. Водитель резко затормозил на светофоре. Кли не открыла глаз. Альбедо не пошевелился. Кадзуха достал сигарету. Ему было невыносимо хотеть онеметь, как Альбедо. Или чувствовать хоть что-то, как Кли. Любой ценой. Тот же день. Уже не вечер. Ночь. Квартира. Кли спала в кровати альбедо. Она свалилась без сил, только переступив порог квартиры. Сам Альбедо сидел на кухне. Перед ним — пустая кружка. И полная бутылка дешевой водки. «Беленькая», как та, что пил Кадзуха в ночлежках. Он не пил. Просто смотрел на нее. Взгляд — не жажда. Пустота. Бездна. Кадзуха стоял в дверях, наблюдая. Мокрые волосы падали на плечи, влага скатывалась по ним прямиком на майку, только вышел из душа. Его собственная ломка гудела в костях. Тошнило. Хотелось этой жгучей гадости больше всего на свете. Альбедо поднял глаза. Взгляд скользнул по Кадзухе, по его потному лицу, дрожащим рукам. Не презрение. Узнавание. Голос Альбедо был хриплым, как после долгого молчания: — На, выпей. Один я.. не могу нырнуть. Он толкнул бутылку через стол. Не предложение. Признание капитуляции. Капитуляции перед их общими демонами. Призыв к совместному самоубийству. Точка невозврата. Казуха подошел. Не спеша. Взял бутылку. Стекло было теплым от руки Крайдепринца. Он открутил крышку. Резкий, знакомо-мерзкий запах ударил в нос. Он не стал искать стакан. Поднес к губам. Глотнул. Огонь по пищеводу. Блаженное онемение. Он протянул бутылку Альбедо. Твой ход, Принц. Погнали на дно. Вместе. Альбедо взял бутылку. Его пальцы сомкнулись на ней крепко. Он не глядя отпил большую глотку. Закашлялся. Слезы выступили на глазах. Не от горя. От едкости. Он вытер рот тыльной стороной руки, смотря на Казуху. В его глазах, обычно таких пустых или ледяных, горел странный огонь. Не ненависть. Не дружба. Солидарность обреченных. Соратничество в падении. Они пили. Молча. Передавая бутылку туда-сюда. Сначала за столом. Потом — на полу, спиной к холодной стенке. Мир плыл. Стыд, злость, усталость — все растворялось в этом жгучем забвении. Кадзуха заговорил первым, слова заплетались: — Тату на шее.. красивая хуйня. Как.. как ранение, знаешь.. душевно. Альбедо хрипло засмеялся. Звук был непривычный, рваный. — Душа? Кадз, ее там нет. Только печать. Что я.. испорченный товар. — Зато не один, — булькнул Казуха, тыча пальцем в Альбедо, потом в себя. — Два испорченных товара.. Альбедо снова отпил. Длинно. Передал бутылку. Их пальцы случайно коснулись. Не отдернули. Прикосновение было липким, неловким, но.. реальным. В этом пьяном бреду, в этой вонючей кухне, рядом с уродливым гроубоксом — это было единственное теплое пятно. Нежность? Хуй там. Просто признание: Ты здесь. Я здесь. Мы оба ебнутые. И сейчас нам похуй. Бутылка опустела. Кадзуха швырнул ее в угол. Она глухо бухнула, не разбившись. Мир плыл в мутных, спиртовых волнах. Альбедо прислонил затылок к холодной стенке. Глаза закрыл. Дыхание — тяжелое, неглубокое. Кадзуха смотрел на него сквозь алкогольную пелену. На идеальные черты лица, искаженные усталостью и водкой. На синяки под глазами. На татуировку, прикрытую прядью распущенных волос. Он видел не Принца. Видел Альбедо. Такого же сломленного ублюдка, как он сам. Он не помнил, кто двинулся первым. Возможно, оба. Столкновение было не дракой. Это было падение. Гравитация взаимного распада. Губы нашли губы не в поцелуе, а в грубом, отчаянном столкновении. Зубы стукнулись, раздавив нижнюю губу Кадзухи. Дыхание перехватило. Кровь — теплая, медная — смешалась со вкусом водки, табака, чужой слюны. Никакой нежности. Только жадность. Голод. Жажда почувствовать что-то кроме пустоты и боли, даже если это больно. Руки цеплялись не для ласки. Чтобы удержаться. Чтобы не утонуть окончательно. Кадзуха впился пальцами в мокрые от пота волосы Альбедо у виска, пытаясь пригнуть его голову ниже, жестче. В ответ Альбедо, не разрывая губ, двинулся вниз по его телу. Его движения были резкими, целеустремленными, лишёнными намёка на ласку. Длинные пальцы Альбедо впились в резинку спортивных штанов Кадзухи и стащившегося под ними белья, с силой стягивая их вниз по бедрам одним рывком. Холод линолеума ударил по оголённой коже. Прежде чем Кадзуха успел среагировать на внезапную уязвимость, Альбедо уже был на нём. Не поцелуй, а захват. Губы, а следом и глубина горла обрушились на него с такой агрессивной силой, что Кадзуха взвыл сквозь стиснутые зубы — не от удовольствия, а от шока, от почти болезненной интенсивности. Это не было искусным или нежным. Это было грязно, влажно, удушающе. Голова Альбедо двигалась ритмично, механически, его пальцы впились в бёдра Кадзухи, оставляя синяки, удерживая с силой. В этом не было подчинения — лишь ещё одна форма атаки, способ заставить Кадзуху потерять контроль первым, выжать из него стон, крик, признание слабости здесь, на грязном полу их общего падения. Каэдэхара выгнулся дугой, его пальцы судорожно вцепились в волосы Альбедо уже не для управления, а чтобы удержаться, не свалиться в эту пучину насильственной близости. Воздух свистел в его легких, смешиваясь с хриплыми, влажными звуками акта. Майка Кадзухи полетела в угол, задев картонный гроубокс. Альбедо рванул свою мокрую от пота футболку через голову, чуть не задохнувшись в ткани, швырнул ее под стол. Кожа к коже. Горячая, липкая. Пахнущая алкоголем, потом, старыми страхами и свежей яростью. Сопротивление смешивалось с отдачей, злость — с животным желанием. Кадзуха попытался перевернуть Альбедо, придавить к полу, утверждая доминирование. Альбедо ответил резким движением бедра, сбив Кажзуху с толку, ловко вывернувшись и прижав его лопатками к холодному кафелю. Его колено впилось Кадзухе в бок — больно, предупреждающе. Контроль. Он выругался хрипло, рванулся вверх, вцепившись Альбедо в предплечье, пытаясь сковырнуть. Ногти оставили красные полосы на бледной коже. Отдача. Альбедо стиснул зубы, его пальцы впились Кадзухе в плечи так, что тот ахнул от боли — не игривой, а настоящей, глубокой. Злость смешивалась с животным желанием, сливаясь в один токсичный коктейль. Желание причинить и почувствовать. Заполнить пустоту хоть этой болью, хоть этим унижением. Это был не секс. Это было продолжение войны. Еще один раунд. Способ выпустить пар, клокотавший месяцами. Утвердить контроль через подчинение и насилие. Альбедо, прижимая Кадзуху к полу, его движения были резкими, лишенными плавности, почти механическими — не ласка, а захват территории. Кадзуха, отвечая грубостью на грубость, кусая в отместку за боль, — не отдавался, а контратаковал. Взаимное использование друг друга как инструмента для саморазрушения и минутного забвения. Грубо. Без нежностей. Без поцелуев ниже губ. Без шепота. Только хриплое дыхание, сдавленные стоны от боли и неудобства, скрежет зубов, багровые отметины и царапины. Еще один способ выпустить пар. Утвердить контроль через подчинение. Через взаимное унижение, которое вдруг стало.. своим. Финал. Они лежали на холодном кухонном полу, в полумраке. Голые. В синяках. В царапинах. В поте и сперме. Дышали тяжело. Бутылка валялась в углу. Гроубокс тихо гудел, освещая угол фиолетовым мертвенным светом. Запах стоял невообразимый: спирт, секс, пыль, химия, марихуана. Кадзуха первый засмеялся. Тихим, хриплым, невеселым смешком. Над абсурдом. Над всей этой пиздецовой ситуацией. Над тем, до чего они докатились. Альбедо не засмеялся. Он повернул голову. Взгляд его голубых глаз в полутьме был усталым, но ясным. Без привычной пустоты или маски. Он посмотрел на Кадзуху. Прямо. Впервые без барьера презрения или безразличия. Просто посмотрел. На такого же потерянного, вонючего, сломленного человека рядом, разделившего с ним это падение. Он протянул руку. Не для ласки. Поднял смятую пачку сигарет, валявшуюся рядом. Достал две. Одну сунул в рот Кадзухе. Вторую — себе. Чиркнул зажигалкой. Два огонька замерцали в темноте. Они курили. Молча. Прямо в квартире. Лежа на полу разгромленной кухни, в луже их взаимного разрушения. Дым смешивался над ними, как белый флаг над полем боя, где нет победителей. Только два выживших. Запертых в клетке взаимного захвата. Им некуда было идти. Кроме как дальше. Вниз. Вместе. Кадзуха лежал на полу, раскинувшись, как труп после казни. Выплюнутый фильтр сигареты валялся рядом. Сигаретный дым щипал глаза, но закрывать их не хотелось — мир и так плыл, как грязная лужа после дождя. Альбедо сидел рядом, зажав сигарету между пальцев, его голубые глаза в полумраке казались почти черными. Внезапно он встал, шатаясь, и исчез в коридоре. — Сбежал, падла? — хрипло бросил Кадзуха в темноту, но Альбедо уже вернулся. В руке — шприц в прозрачной упаковке, новый, стерильный. Игла блеснула в свете гроубокса. — Что, собрался прикончить? — Кадзуха не испугался. Слишком пьян, слишком опустошен. Альбедо не ответил. Просто опустился на колени рядом, одной рукой прижал Кадзуху к полу — не нежно, так, чтобы не дернулся. Пальцы вцепились в мочку его левого уха, сжали до боли. — Эй, бл.. Игла вошла резко, без предупреждения. Не больно — просто холодный укол, потом жжение. Кадзуха ахнул, но не отдернулся. Альбедо вытащил иглу, сунул в ранку что-то твердое — гвоздик? Серьгу? Кадзуха не видел. — Теперь ты мой, — Альбедо прошептал это так низко и тихо, что Кадзуха мог решить, что ему показалось. Но губы Альбедо дрожали, а в глазах, обычно пустых, горело что-то дикое. Не любовь. Не ненависть. Просто факт: я отметил тебя, как свою собственную гибель. Кадзуха дотронулся до уха. Пальцы нащупали металл — да, серьга. И кровь, липкую и теплую. Он рассмеялся, горько, хрипло: — Блядь, ну и ритуал посвящения. Что дальше, жертвоприношение? Альбедо уже отвернулся, швырнул шприц куда-то в угол. Но Кадзуха видел — его пальцы дрожали. Не от страха. От чего-то другого. Дрожь извращённого триумфа. Утро. Холодный свет пробивался сквозь грязное кухонное окно. Кадзуха открыл глаза. Голова раскалывалась. Тело ныло. Рядом — Альбедо. Сидел, в одних штанах, прислонившись к стене. Глаза открыты. Смотрел в потолок. Пустота вернулась. Но теперь она казалась обжитой. На столе стояла новая бутылка. Рядом — три пластиковых стакана. Альбедо медленно повернул голову. Взгляд скользнул по Кадзухе. Ни слова. Он просто наклонился, налил в оба стакана. Протянул один Кадзухе. Тот взял. Пальцы дрожали. Они выпили. Запивая вчерашний пиздец сегодняшним. Их клетка захлопнулась окончательно. Они стали соучастниками. В саморазрушении. В этой странной, ядовитой близости. Война продолжалась. Но теперь они воевали плечом к плечу. Против всего мира. И против самих себя. Альбедо достал пачку сигарет из кармана штанов. Последняя осталась. Он запихнул её Кадзухе в рот, не спрашивая, не предупреждая. С мокрым фильтром и треснувшим табаком. — На, — Кадзуха затянулся. Горло сожгло — не никотином, а перегаром, смешанным с кровью. — Сволочь, — он выдохнул дым Альбедо в лицо. Он не отстранился. — Да. — просто сказал он. Не оправдываясь. Не отрицая. Докурили молча, пополам, передавая друг другу, пока фильтр не стал обжигать пальцы. Кадзуха затянулся последний раз, пытаясь выжать из сигареты всё, что осталось. Музыка консерватории гудела где-то далеко, за стенами их личного ада.