твое имя

билдермен сидел в своем любимом кресле, кожа которого уже успела протереться до лоснящегося блеска от долгих лет эксплуатации. он любил это кресло, как старого друга, оно принимало его в свои объятия после каждого безумного дня, убаюкивая усталое тело. сегодняшний день выдался особенно тяжелым. переговоры с придурковатым шансом чуть не довели его до нервного срыва. и теперь, наконец-то оставшись один-на-один с собой, он мог расслабиться, хоть ненадолго. он откинулся на спинку кресла, глубоко вздохнул и прикрыл глаза. мысли роем кружились в голове, словно пчелы в улье, но он пытался сосредоточиться на приятном. на воспоминаниях. на тех временах, когда жизнь была проще, когда не нужно было думать о деньгах, о делах, о… о предательстве. но эти мысли тут же отступали, гонимые более навязчивыми образами. шедлетский. это имя, словно яд, проникало в его сознание, отравляя рассудок сладким безумием. сначала был взгляд. взгляд, который он ловил на себе украдкой, взгляд, в котором тонула его воля, взгляд, заставлявший его сердце биться чаще. затем… он открыл папку с фотографиями. секретную папку, спрятанную глубоко в недрах его компьютера, папку, которая хранила сокровища его тайных желаний. ища ту самую. он пролистал десятки снимков, скриншотов из видеозвонков, украденных моментов, выхваченных из эфира, будто бабочки из воздуха. вот он, смеется, голова откинута назад, губы приоткрыты, обнажая неровный ряд зубов. его друг, его шедлетский, в своей, казалось бы, небрежной манере, покорял его снова и снова. он увеличил изображение, рассматривая каждую деталь. каждую черточку, каждый штрих, каждую мелочь, которая сводила его с ума. морщинки вокруг глаз, родинку на шее, щетинистую линию подбородка. он словно видел перед собой не фотографию, а живого человека, который смеялся над ним, насмехался над его чувствами, но в то же время сводил с ума своим присутствием в его жизни. пульс отбивал в висках похоронный марш, реагируя на один лишь вид этого лица. не церемонясь, он затолкнул лист пожелтевшей бумаги в прожорливую пасть старого принтера. бумага зашуршала, выплевывая из себя этот драгоценный момент, и вот она — в его руках. он коснулся пальцем шероховатой поверхности, ощущая холод бумаги, контрастирующий с жаром, кипящим внутри. он прилепил фотографию к монитору прямо перед собой, используя кусок клейкой ленты. она смотрела на него, улыбалась ему, дразнила его. он смотрел в ответ, пытаясь найти хоть что-то, что бы не выдавало его неистового желания. его сердце бешено колотилось, дыхание стало прерывистым, губы пересохли. он зажмурился, пытаясь отогнать нахлынувшую волну похоти, но она лишь усиливалась, захватывая его разум и тело. а затем… он начал трогать себя. рука скользнула вниз, а в голове всплыли образы: этот взгляд, этот смех, это тело, которое он так жаждал. воображение рисовало картины, одна более дерзкая, чем другая. он захрипел, сжимая пальцами край кресла. он хотел его. хотел прямо сейчас. сначала медленное поглаживание. кончиками пальцев, едва касаясь головки, дразня, доводя до исступления. как будто пробуя на вкус запретный плод, испытывая, сколько терпения выдержит эта нарастающая пытка. он чувствовал, как кровь приливает к паху, как набухает плоть, превращаясь в горячий, пульсирующий комок. он закрыл глаза, стараясь сосредоточиться на ощущениях, выкинуть из головы все посторонние мысли, оставив лишь это трепещущее наслаждение. потом хватка крепчает. его рука обхватывает плотный ствол, и начинается ритмичное движение вверх-вниз. сначала неспешное, размеренное, словно стук сердца. кожа натягивается, пульсирует от прилива крови, каждый волосок наливается жизнью. он то ускоряется, то замедляется, играя с ощущениями. в ход идет смазка – немного слюны, чтобы облегчить скольжение, чтобы сделать ощущения более острыми, более дикими. он прикусил губу, сдерживая стоны, которые рвались наружу, но они все равно вырывались из горла, неконтролируемые и громкие, смешиваясь с тяжелым дыханием. кожа, натянутая до предела, блестела в тусклом свете ночника, отражая его безумное желание, его всепоглощающую страсть. он закрыл глаза, и картинка стала ярче: его друг, обнаженный по пояс, смеется, запрокинув голову, а капли пота блестят на его шее, стекая по рельефу мышц, притягивая взгляд. он начал двигать рукой быстрее, грубее, словно торопясь, подгоняемый все возрастающим напряжением, втягивая воздух сквозь зубы, чувствуя, как тело отзывается на эти смелые позывы. он представлял, как шедлетский касается его, как его губы скользят по коже, как его дыхание обжигает шею, как его пальцы сжимают, ласкают, сводят с ума. он перевалился на бок, его рука продолжала работать, но теперь движения стали еще более резкими, еще более отчаянными. больше не было медленных поглаживаний, только дикий ритм, только одержимость. он заскулил, не в силах держаться от этого неистового натиска, от раздирающей душу тоски. в голове – лишь одна картина: шедлетский. его шедлетский, который хочет его. он задыхался, дыхание сбилось, а глаза закатились. перед глазами все поплыло, картинка стала размытой, как будто кто-то вылил на нее краску. он больше не понимал, где реальность, а где – иллюзия. он был здесь, один, в своем кресле, дергаясь и извиваясь, вливая всю свою энергию в последний рывок, в последний шанс ощутить хоть каплю близости, хоть призрак обладания. тело сотрясалось в конвульсиях, а губы шептали его имя — шедлетский… шедле-… вот оно. последний вздох, последнее напряжение. и в тот же миг, с новой силой, обрушилась разрядка, заливая все вокруг. горячая волна прошла по телу, выплескиваясь наружу, обильно, без остатка. он кончил себе на живот, слегка заляпав рабочую одежду, но в тот момент его это вовсе не волновало. он был там, в своем кресле, в своей реальности, в своих мечтах. он откинулся обратно на спинку кресла, обессиленный, опустошенный, но, в то же время, счастливый. он снова был с ним, пусть и только в воображении. он позволил себе выдохнуть, немного отдышаться, прежде чем прийти в себя.