Мой Серебряный Кошмар

Проснулся я не от кошмара и не от похмелья — от тишины. Она стояла в комнате плотная, ватная, какая бывает только перед рассветом, когда даже Эдо ненадолго замирает. Первое, что я почувствовал — пустоту. Его рука больше не обнимала меня. Я лежал на боку, всё ещё на той же широкой татами-кровати, укрытый по пояс скомканным шёлком. Тело ныло — тупо, глубоко, в мышцах и ниже, где до сих пор пульсировало эхо вторжения. Я осторожно перекатился на спину. Простыня подо мной была влажной и холодной. Запахи ночи — пот, секс, сандал, горький табак — ещё висели в воздухе, но уже начинали выветриваться сквозь щели ставней, впускавших бледный, молочный свет. Он стоял у окна, спиной ко мне. Уже одетый — тёмное кимоно, хакама, хаори небрежно перекинуто через плечо. В пальцах дымилась всё та же длинная сигарета. Спина прямая, силуэт чёткий на фоне серого прямоугольника окна. Точно вырезанный из стали. Ни следа вчерашней хриплой, надломленной близости — только знакомый ледяной контроль. Я медленно сел. Боль прострелила поясницу, напоминая о том, что произошло. Я невольно поморщился. Он, не оборачиваясь, выпустил струйку дыма. — Очнулся, пришелец. Не вопрос. Констатация. Голос ровный, без вчерашней интимной хрипотцы. Я промолчал, натягивая край шёлка повыше. Стыд вернулся — не такой оглушительный, как раньше, а скорее глухой, фоновый, как боль в мышцах. Я посмотрел на свои руки — чужие, сильные, с мозолями от меча — и внезапно подумал: *чьи это теперь руки? Мои? Его? Их общего прошлого? * — Одевайся, — сказал он, по-прежнему не оборачиваясь. — Разговор есть. Я нашёл своё кимоно на полу, неловко натянул. Запахивая ворот, заметил на груди и плечах несколько тёмных пятен — засосы, синяки от его пальцев. Следы собственности. Я коснулся одного из них, и по коже побежали мурашки. Тело помнило. И, к собственному ужасу, не хотело забывать. Он наконец повернулся. Лицо бесстрастное, но глаза — те самые чёрные, изучающие — смотрели прямо, сканируя моё состояние. Он затянулся, потом медленно выдохнул дым в сторону. — Сядь. Я сел на край постели. Он остался стоять у окна, дистанция между нами снова стала ощутимой, непреодолимой. — Ты сказал ночью, что не знаешь, как здесь оказался, — начал он. — Проснулся в этом теле и всё. Это правда? — Да, — голос звучал хрипло, но твёрдо. Смысла врать больше не было. — Откуда ты? Другой Эдо? Другое время? Я замялся. Как объяснить человеку его мира, что для меня Гинтама — аниме? Что я читал про него фанфики? Абсурд. — Из другого мира, — сказал я осторожно. — Где… всё иначе. Где нет Синсэнгуми, нет Амато, нет Джой. Где я знал эту историю как вымысел. А теперь я внутри. Он слушал, не перебивая. Только сигарета чуть дрогнула в пальцах. Когда я замолчал, он долго смотрел на меня, потом хмыкнул — сухо, без тени веселья. — Вымысел, значит. Интересно. Очень интересно. — Он стряхнул пепел прямо на пол. — Тогда ты должен знать, какие отношения были между мной и Сакатой в твоём «вымысле». Я вспомнил канон. Крики «Саката Гинтокиии!», бесконечные стычки, смесь вражды и нелепого соперничества. — Вы были… врагами. Постоянно дрались. Конкурировали. Иногда объединялись против общего врага. Но в основе — вражда. И ты орал на него при каждой встрече. Он впервые за утро издал звук, похожий на смешок — резкий, как лязг металла. — Орал? Я? Забавно. Выходит, там я был… другим. Он затушил сигарету о подоконник. Подошёл ближе. Остановился в шаге от кровати, глядя сверху вниз. — Здесь у нас всё было иначе. Мы не орали друг на друга. Мы… — он запнулся на мгновение, подбирая слово, — …танцевали. Годами. Он был единственным, кто мог противостоять мне. Единственным, кого я не мог сломать. Мы ненавидели друг друга так глубоко, что эта ненависть стала… одержимостью. — Его глаза потемнели. — Мы ни разу не пересекли черту. Но хотели. Оба. Каждая наша драка была… как вчерашняя ночь. Без правил. До грани. И ни разу он не позволял себе того, что позволил ты. Слабость. Отзывчивость. Я сглотнул. Значит, тело реагировало не просто так — это было накопленное годами напряжение, которое я не умел сдерживать. — Поэтому ты понял, что я не он? — спросил я тихо. — Да. Саката Гинтоки никогда бы не сдался. Никогда бы не позволил мне прижать себя к стене и уж тем более — никогда бы не ответил на прикосновение. Он скорее умер бы. — Хиджиката помолчал. — Возможно, он так и сделал. Мороз пробежал по коже. — Что ты имеешь в виду? Он не ответил сразу. Смотрел куда-то сквозь меня, будто в прошлое. — Примерно месяц назад он пропал. Просто исчез. Никто не знал куда. Я искал. Синсэнгуми искали. Бесполезно. Затем, четыре дня назад, ты появился в его теле. Пьяный, дезориентированный, с пустотой в глазах. Я сразу заметил — это не он. Но телом ты был его. Оно двигалось, дышало, сражалось как его. И… реагировало на меня так, как никогда не реагировало при нём. Это было… неожиданно. Я молчал, переваривая. Значит, настоящий Гинтоки пропал за несколько недель до моего вселения. Может быть, он мёртв? Или его сознание заблокировано где-то внутри? А что, если его вытеснило моё вторжение? Вина, тяжёлая и липкая, поднялась откуда-то из глубины. — Ты думаешь… он умер? — выдавил я. — Не знаю. Но если ты занял его тело, значит, его дух ослаб или… ушёл. — Он прищурился. — Вопрос в том, что мне с тобой делать. Ты — не он. Ты — вор, занявший чужой сосуд. Но ты — единственная нить, что у меня осталась. К нему. Через тебя я могу понять, что случилось. Возможно, даже вернуть его. Если захочу. Я поднял на него глаза. Впервые за всё время в этом мире я увидел в нём что-то помимо холода и расчёта. Не тоску — скорее, застарелую, глубоко запрятанную боль. Одержимость, о которой он говорил, была жива. Он ненавидел Гинтоки, но и не мог без него. А теперь перед ним был я — жалкая копия, которая поддалась его власти. — Я хочу помочь, — сказал я тихо. — Я не просил этого. Не хотел занимать его место. Если есть способ всё исправить, я попробую. Он долго смотрел на меня. Потом кивнул. — Пока оставайся в Йорозуе. Играй свою роль. Не говори никому, кто ты — особенно Шинпачи. Он слишком близок к Сакате, его эмоции могут всё разрушить. Я сам буду наблюдать. Если что-то узнаю — свяжусь с тобой. — Он достал из складок хакама маленький, свёрнутый листок бумаги. — Здесь адрес, куда можно передать весточку. Не приходи туда сам, только в крайнем случае. Я взял листок. Пальцы чуть дрожали. Мы снова встретились взглядами. — Прошлая ночь… — начал он, но осёкся. — Это была проверка. Мне нужно было знать, как тело отреагирует без сопротивления хозяина. Ты дал мне ответ. И он мне… пригодится. Он не сказал «понравился». Не сказал «был нужен». Но в его голосе, в короткой запинке, я уловил колебание. Не всё было лишь расчётом. — А теперь уходи, — бросил он, отворачиваясь к окну. — Скоро рассвет. Эдо просыпается. Твои друзья, наверное, уже ищут тебя. Я поднялся. Тело отозвалось болью и слабостью, но ноги держали. Я направился к двери. У порога обернулся. — Хиджиката… Он не повернулся. — Спасибо. За… забвение. Молчание. Потом тихий, едва различимый выдох. — Убирайся. Я вышел. Дверь затворилась за мной с тем же щелчком, что и ночью. *** Утренний Эдо встретил меня сонной суетой. Торговцы только раскладывали товар, водоносы гремели вёдрами, от канала тянуло сыростью и рыбой. Я шёл медленно, каждое движение отдавалось в теле тупой болью, но голова была на удивление ясной. Впервые с момента пробуждения я знал, что делать. Или хотя бы имел направление. Путь до «Отаку» пролетел быстрее, чем хотелось. Я подошёл к знакомой двери, облупленной, с выцветшей вывеской, и замер. Что ждёт меня внутри? Как я посмотрю в глаза Шинпачи после всего? Дверь открылась сама. На пороге стоял Шинпачи. Очки чуть съехали на нос, волосы не причёсаны, лицо бледное, осунувшееся. Он не спал. Всю ночь. И сразу всё понял по моему виду — по помятому кимоно, по следам на шее, которые я не успел скрыть, по выражению глаз. — Вы… — голос его сорвался. Он шагнул назад, пропуская меня внутрь. — Заходите. Я вошёл. В доме стояла тишина. Кагура, видимо, ещё спала наверху. Шинпачи закрыл дверь и прислонился к ней спиной, будто боясь, что я сбегу. — Гинтоки-сан… — начал он, и его голос дрожал от сдерживаемых эмоций, — я не знаю, кто вы. Но вы — не он. Я знаю это с первого дня. Сначала думал, болезнь, амнезия, что угодно. Но вчера… вы не ночевали дома. И я пошёл искать. Спрашивал у патрульных Синсэнгуми. Они сказали, что видели вас входящим в «Синий Лотос». С ним. — Он сглотнул. — С Хиджикатой. Я стоял, опустив голову. Лгать больше не мог. Да и не хотел. — Ты прав, Шинпачи, — сказал я тихо. — Я не Гинтоки. Я — кто-то другой. Попал в это тело, не знаю как. Проснулся четыре дня назад, и всё — ад. Вы, Кагура, долги, Хиджиката… Всё чужое. Я пытался играть роль, но… — Хиджиката, — перебил он, и его голос стал жёстким, почти враждебным. — Вы были с ним. Вы… спали с ним? Я не ответил. Но молчание было красноречивее слов. Шинпачи стянул очки и устало потёр глаза. — Гинтоки-сан ненавидел его больше всех. И он ненавидел Гинтоки-сана. Но между ними было что-то… тёмное. Я всегда боялся, что однажды они уничтожат друг друга. А теперь… — он посмотрел на меня с болью. — Теперь вы в его теле. И вы отдались ему. Этому… демону. — Я не знал, — прошептал я. — Не знал, что между ними было. Тело само… — Не оправдывайтесь, — оборвал он резко. Но через секунду вздохнул. — Простите. Это не вам я злюсь. Я злюсь на ситуацию. На то, что его нет. А вы — просто… жертва. Вы тоже не просили этого. В его глазах стояли слёзы. Он быстро отвернулся. — Что будем делать? — спросил он, справившись с голосом. — Есть идеи, как вернуть его? И почему вы вообще здесь? Я рассказал ему то же, что и Хиджикате: про другой мир, про аниме, про внезапное пробуждение. Шинпачи слушал молча, иногда кивая, иногда хмурясь. Когда я закончил, он долго молчал. — Значит, для вас наш мир — выдумка, — проговорил он задумчиво. — И вы знаете, чем всё должно было закончиться в каноне. Но здесь всё иначе. Может быть, это как-то связано с исчезновением Гинтоки-сана? Может, кто-то намеренно поменял реальность? — Я думал об этом. Но у меня нет ответов. Хиджиката сказал, что Гинтоки пропал около месяца назад. А я вселился четыре дня назад. Значит, тело было без сознания или… как-то иначе существовало в промежутке. Что-то держало его живым, пока я не вошёл. — Или кто-то, — тихо добавил Шинпачи. — Кто-то очень сильный. И этот кто-то может быть связан с Хиджикатой. Не доверяйте ему. Он манипулятор. Он мог всё подстроить. — Даже если так, — сказал я, — сейчас он — единственный, кто знает правду и предлагает помощь. И он хочет вернуть Гинтоки. По крайней мере, говорит, что хочет. — Хиджиката говорит только то, что выгодно ему, — отрезал Шинпачи. — Но… — он вздохнул, — возможно, вы правы. Других зацепок у нас нет. Наверху послышался шум — Кагура встала и с грохотом спускалась по лестнице. — Спрячьте шею, — быстро сказал Шинпачи, кивая на мои синяки. — И ради всего святого, не говорите ей. Пока. Она не выдержит. Если узнает, что Гин-чан — не Гин-чан, она разнесёт полгорода. Лучше пусть думает, что вы просто странный. Я кивнул, поправляя ворот. Кагура ворвалась в комнату — лохматая, в мятой пижаме, но уже с зонтом наперевес. — Гин-чан! Где тебя носит?! Есть хочу! И Шинпачи сказал, что мы ищем заказ на сегодня, а ты опять шлялся где-то всю ночь! — она наставила на меня зонт. — Признавайся, опять в патинко проиграл все деньги?! — Проиграл, — сказал я с повинной улыбкой, стараясь копировать тон Гинтоки. — Прости, Кагура-тян. В следующий раз отыграюсь. — В следующий раз! — передразнила она, но улыбнулась. — Ладно, бездельник. Сегодня идём ловить сбежавшего страуса из зоопарка, награда хорошая. Будете помогать, или опять похмелье? — Помогать, — сказал я твёрже, чем ожидал. — Конечно. Она просияла и умчалась наверх собираться. Мы с Шинпачи переглянулись. В его взгляде читалось: *Мы ещё не закончили этот разговор*. Я кивнул едва заметно. Через несколько минут мы вышли втроём на улицу — Кагура впереди, мы с Шинпачи чуть позади. Эдо сиял под утренним солнцем, шумный, безумный, живой. Я шагал в этом чужом теле, чувствуя боль в мышцах, тяжесть синяков под одеждой и холодный комок листка в складках оби с адресом, написанным рукой Хиджикаты. Я не знал, что будет дальше. Верну ли я когда-нибудь себя настоящего. Верну ли *настоящего* Гинтоки. Но впервые за эти дни у меня появилась цель — не просто выживать, но разобраться. И союзник в лице Шинпачи, который, несмотря на обиду, не отвернулся. И… странная, опасная нить, протянувшаяся от меня к Хиджикате — нить, сплетённая из боли, вожделения и чего-то, чему я ещё не мог подобрать названия. Страус, сказала Кагура. Страус — это хотя бы не Синсэнгуми. Или я ошибался. Уже через час, загнав беглую птицу в тупик у рисовых складов, мы услышали за спиной знакомый звук — металлический лязг, чёткий шаг отряда в синих хаори. Я обернулся. Впереди, как всегда, шёл он. Хиджиката. Лицо непроницаемо, в руке — сигарета. За ним Суга и Ямадзаки. — Йорозуя, — произнёс он громко, обращаясь ко всем, но взгляд на секунду задержался на мне. — Опять мешаетесь. Страус — собственность зоопарка сёгуна. Его поимка — юрисдикция Синсэнгуми. Кагура возмущённо закричала. Я смотрел на Хиджикату. Наши глаза встретились. В его взгляде не было ни тепла, ни намёка на прошлую ночь — только холод и служебное безразличие. Но, едва заметно, уголок его губ дрогнул. Игра продолжалась. Только теперь у меня были союзники. И общая тайна. И понимание, что из этой паутины не выбраться в одиночку. Закончилось тем, что Синсэнгуми увели страуса, Кагура ругалась, Шинпачи смотрел на меня с немым вопросом, а я спрятал в рукаве бумажку с адресом и чувствовал, как в груди, под слоем стыда и страха, медленно прорастает нечто тёмное, упрямое, похожее на корни лотоса, пробивающегося сквозь ил к поверхности.