Мой Серебряный Кошмар

Глава 6: Поединок без Мечей Дверь номера закрылась с тихим, окончательным щелчком. Звук отрезал всё — уличный шум, приглушённые голоса из паба, само прошлое. Остались только мы: роскошная, душная темнота, прорезанная лишь бледными полосами света от уличных фонарей, сочившимися сквозь щели ставней, и Он. Хиджиката не стал зажигать лампу. Он стоял ко мне спиной, стягивая с плеч тёмное кимоно. Полумрак мягко обводил мощный рельеф его спины, плеч, сужающейся талии. Движения были скупыми, выверенными — как у воина, готовящегося к поединку. Или уже завершившего его. Кимоно полетело на низкий лакированный столик, он остался в просторных хакама и тонкой белой нательной рубашке, распахнутой на груди. Потом обернулся. Его глаза, привыкшие к сумраку, сразу нашли меня. Удерживали. Ловили каждое моё сбитое дыхание, каждый нервный, неконтролируемый жест. — Ну, пришелец, — его голос стал тише, интимнее в этой тесной тишине. — Ты здесь. По своей воле? Или всё ещё по воле этого тела? Я не ответил. Горло перехватило. Я стоял у двери, будто пригвождённый, и чувствовал, как стыд и дикое, нерассуждающее возбуждение воюют под кожей. Обещание забвения, брошенное им в пабе, висело в воздухе тяжёлым, сладковатым дурманом. Он шагнул ко мне. Бесшумно, как тень. Остановился так близко, что мне в лицо пахнуло теплом его тела, его запахом — смесью дорогого табака, лёгкой испарины и того сугубо мужского, животного, от чего пересыхало во рту. Его пальцы коснулись моего расстёгнутого ворота — там, где ткань разошлась, открывая шрамы на груди. — Дрожишь, — констатировал он. Кончики пальцев скользнули ниже, по моей груди, к поясу оби. — Страх? Или… предвкушение? Тело-то твоё уже знает ответ. Они нашли узел пояса. Сильные, ловкие, они развязали его одним точным движением. Тяжёлый шёлк кимоно сполз с плеч, упал к ногам с тихим, бесшумным вздохом. Я стоял перед ним теперь лишь в свободных хлопковых хакама, чувствуя себя до ужаса уязвимым, обнажённым задолго до того, как его ладони по-настоящему коснулись кожи. По спине пробежал озноб, но внутри всё пылало. — Вот так, — выдохнул он, и его широкая ладонь легла плашмя мне на живот, туда, где солнечное сплетение сжималось от напряжения. Кожа под его прикосновением вспыхнула. — Смотри, как оно отвечает. Как ждёт. Он наклонился. Губы тронули мою шею. Не поцелуй, нет — скорее, пробный шаг. Горячее, влажное касание языка к чувствительному месту под ухом. Я вскрикнул от неожиданности, от резкой волны мурашек, пробежавшей вдоль позвоночника. Чужое тело ликовало, выгибаясь навстречу его губам. — Тише, — шепнул он, опаляя дыханием ухо. — Лишние свидетели нам не нужны. Только ты. Только я. И это… твоё новое тело, которое изголодалось по прикосновениям. Его руки заскользили по моим бокам, сильные пальцы впились в мышцы поясницы, рывком притягивая меня ещё ближе. Его бедро вклинилось между моих ног, нащупывая, находя уже явную, бесстыдную твёрдость под тонкой тканью хакама. Он издал низкий, горловой звук — наполовину удовлетворённый рык. — Да… Вот она. Правда тела. Куда честнее твоих жалких слов. Резким движением он рванул за шнурок моих хакама. Ткань сползла. Я остался полностью обнажённым в полосе лунного света — перед ним, перед его тяжёлым, оценивающим взглядом. Он скользил по мне: лицо, грудь, живот, ниже… Я зажмурился. Щёки заливал огонь стыда, но под ним, сильнее, глубже, клокотало первобытное, требовательное — то, что жаждало именно этого взгляда. Его руки вернулись. Одна обхватила затылок, пальцы запутались в серебряных прядях. Другая опустилась и крепко, почти грубо, сомкнулась на моём возбуждении. Я застонал — громко, сорванно. Это было слишком. Больно? Нет. Унизительно? Да. И одновременно — чудовищно правильно. Тело стонало вместе со мной, что это — именно то, чего ему не хватало. Его хватка. Его власть. Его касание. — Громко, — усмехнулся он, чуть усиливая давление, так что я выгнулся дугой. — Хорошо. Пусть звучит. Пусть весь этот проклятый Эдо знает, кому сейчас принадлежит тело Сакаты Гинтоки. Он толкнул меня. Я отлетел к широкой постели на татами, застеленной тёмным шёлком, и рухнул на неё. Не успел опомниться — он уже был сверху. Колени развели мои ноги, вес придавил к прохладной ткани. Его ладони сжали мои запястья, пригвоздив их к ложу по обе стороны головы. Я был обездвижен. Пленник его силы, его желания, своей собственной предательской плоти. — Смотри на меня, пришелец, — приказал он, и его лицо нависло прямо надо мной. Глаза горели в полумраке холодным, неумолимым огнём. — Смотри, кто берёт то, что принадлежит ему по праву силы. Тело. Удовольствие. Забвение. Он опустил голову. Губы снова нашли мою шею, но теперь это было не исследование — завоевание. Горячие, влажные поцелуи, переходящие в лёгкие укусы, оставляющие на коже жгучие метки. Его язык скользнул по ключице, спустился к соску. Он взял его в рот, чуть сжал зубами — я вскрикнул от острой смеси боли и невыносимого наслаждения. Волны жара накатывали одна за другой, смывая остатки мыслей. Я задыхался, выгибался под ним, рвался из хватки и одновременно толкался бёдрами навстречу. И вот здесь, посреди этой грубости, этого давления, случилось странное. Когда его губы снова вернулись к моим, это был уже не укус — поцелуй. Жёсткий, требовательный, но поцелуй. Его язык вторгся в мой рот без спроса, однако в этом вторжении читалось не только обладание. Что-то ещё — смутное, неопределимое. Словно он не просто брал, но искал. Отклика не только тела. Его рука, до этого мёртвой хваткой державшая моё запястье, ослабила давление; пальцы скользнули в мою ладонь, сплелись с моими. Не как у тюремщика — иначе. Его бедро, вжатое между моих ног, двинулось — не для боли, а для ритмичного трения, совпадающего с движением его языка. В этом было что-то, похожее на танец. На поединок, вдруг превратившийся в странную, изломанную близость. — Так… вот так… — прошептал он, отрываясь от губ. Дыхание его стало горячим, прерывистым. Глаза, такие близкие, больше не казались только ледяными — в них горело что-то сложное, почти чуждое. Голод. Триумф. Но и… вопрос? Словно он видел не одно лишь тело, но и меня — потерянного, жалкого пришельца — в этой внезапной, необъяснимой близости. — Отдайся. Совсем. Не только телом. Позволь… Он выпустил мои руки. Одной рукой приподнял моё бедро, другой направил себя. Я ощутил горячую, твёрдую плоть, прижатую ко входу. Готовую. Требующую. Страх сжал внутренности ледяным кулаком, но тело — это предательское, изголодавшееся по нему тело — уже раскрылось, уже было готово принять. Он толкнул. Медленно. Неумолимо. Сопротивление мышц было преодолено тугим, жгучим усилием. Боль пришла острая, режущая. Я застонал, пальцы вцепились в шёлк покрывала. — Б-больно… — вырвалось хрипом. — Знаю, — его голос тоже охрип, но в нём не слышалось злорадства. Только сосредоточенное, тяжёлое усилие. — Терпи. Это пройдёт. Растворится. Станет иначе. Он вошёл до конца и замер. Его тело накрыло меня целиком — тяжёлое, горячее, влажное от пота. Лицо уткнулось в изгиб моей шеи. Я слышал его дыхание, частое и глубокое, чувствовал биение его сердца — гулкое, мощное, в унисон с моим собственным бешеным стуком. Боль не ушла, но к ней примешалось новое ощущение. Наполненность. Странная, пугающая, доселе не испытанная близость. Он был во мне. Не только физически. Повсюду. — Двигайся… — прошептал я, не узнавая собственного голоса. Этого требовало тело. Этого требовало безумие момента. Он начал двигаться. Сперва медленно, осторожно, будто прислушиваясь к каждому моему вздоху, к каждой судороге мышц. Каждое движение отдавалось волной жара, смешанной с остатками боли. Потом быстрее. Глубже. Сильнее. Его руки вновь нашли мои, пальцы переплелись. Его губы нашли мои — теперь это не было ни поцелуем, ни вторжением, скорее общим стоном на двоих, дыханием, что смешивалось в пространстве между приоткрытыми ртами. Я выгибался под ним, отвечая движением на движение, теряя грань между болью и наслаждением, между насилием и согласием, между собой и этим чужим телом, которое так отчаянно, так полно ему отвечало. В какой-то момент он перевернул меня. Не грубо — скорее устало. Словно и ему надоело просто брать, и он захотел чего-то большего. Уложил на бок, прижал спиной к своей груди. Одна рука обвила мою грудь, прижимая к себе, в то время как он продолжал двигаться — глубже, но теперь ритмичнее, почти… ласково. Его губы касались моего плеча, шеи, затылка. Шёпот, щекочущий ухо, стал иным — не повелительным, а почти доверительным: — Чувствуешь?.. Вот так… Это настоящее. Сильнее страха. Сильнее стыда. Ты здесь. Я здесь. Только это. Только сейчас. И в этом странном положении, когда его тело обволакивало моё, защищая и владея одновременно, что-то внутри меня окончательно сломалось — и встало на место. Не в голове. Глубже. В том клубке ужаса и возбуждения, что нёс в себе с момента пробуждения, вдруг протянулась тонкая, едва заметная нить… понимания? Принятия? Не любовь. Слишком рано. Но что-то, что могло бы стать её бледной тенью. Связь. Мост над бездной между охотником и жертвой, между хозяином и пленником, между двумя чужаками, запертыми в одной точке безумия. Я расслабился в его объятиях. Позволил волнам удовольствия накрыть себя с головой. Перестал различать, где заканчивается его стон и начинается мой. Мы двигались как одно целое — в ритме древнего, жестокого, но ставшего вдруг жизненно необходимым танца. Кульминация настигла нас почти одновременно. Волна, смывающая всё: стыд, страх, мысли. Сорванный крик с моих губ — и его низкий, утробный стон, упершийся мне в плечо. Мир на мгновение взорвался белым безмолвием, ослепительной вспышкой, за которой не последовало ничего. Потом — только дыхание. Тяжёлое, рваное. Тепло его тела, вжатого в мою спину. Запах кожи, пота, секса. И странная, невозможная тишина внутри. Забвение. Обещанное. Полученное. Он не отстранился сразу. Рука всё ещё лежала на моей груди, губы касались плеча. Дыхание постепенно выравнивалось, сердцебиение замедлялось. В темноте комнаты повисло что-то новое — неловкость пополам с усталостью, но и… с тем самым «чем-то», что проросло сквозь жестокость. — Вот… — наконец выдохнул он, и голос его, глухой, разбитый, прозвучал почти сипло. — Видишь? Тело знало. Оно… помнило путь к забвению. — Пауза. Пальцы слегка сжались на моей груди — уже не как у хозяина, а словно проверяя реальность происходящего. — А ты, пришелец? Нашёл то, что искал? Хотя бы на миг? Я не ответил. Просто прижался спиной плотнее к его груди, ощущая тепло, твёрдость мышц, ровный ритм его дыхания. Стыд ещё оставался где-то на периферии. Страх перед завтрашним днём — тоже. Но в центре, там, где раньше была только паника, теперь лежало тихое пустое место. Забвение. А в нём — хрупкое, почти невесомое чувство, что в этом аду я больше не один. Что моя клетка, хоть и железная, вдруг обрела стены, к которым можно прижаться. Поединок без мечей закончился. Ничья? Или победа того, кто сумел превратить врага в соучастника его собственного падения — и странного, изломанного утешения? Я не знал. Знал только, что обратного пути нет. И что завтра… завтра начнётся что-то новое. Страшное. Неизбежное. И, возможно, уже не лишённое призрачного отблеска того, что однажды кто-то смог бы назвать началом.