Гниль

1995 год

      Моя история детства схожа с сотнями историй других детей алкоголиков. Не буду подробно описывать, что да как, — все подобные судьбы проживаются под одну копирку.       Родители потеряли работу в девяностых, бухали; в хайло таким людям заходило всё: троя, палёнка, перегон и даже лосьон для лица на спирту. Огуречный, как сейчас помню.       Я ходил в одежде либо меньшей мне по размеру, либо, наоборот, больше размера на два. Одежду отдавали соседи от своих детей, которые либо уже выросли из неё, либо она стала старой. Так же было и с едой. Ну, жил и жил, многие тогда так жили. Никаких органов опеки тогда не было.       Сейчас у детей права, а у меня тогда была цель — выжить и по возможности не быть битым и оплёванным в школе, потому что я нищеёб. Я нахер никому не был нужен, зато слишком рано научился самостоятельности. Меня не тянуло бухать и курить в мои тринадцать лет.       Кто-то нюхал клей, а я просто хотел доучиться, тем более учился бы я неплохо, если бы мной занимались.       Не тянуло в дурную компанию, потому что я насмотрелся этого дерьма в своей развалюшке-квартирке, засранной донельзя родаками.       Любил ли я их? В детстве ещё любил, пока они не оскотинились. Сейчас мои эмоции колебались на грани ненависти и равнодушия. В свои тринадцать понял, что очень устал. Я больше не верил в их заверения, что они обязательно закончат бухать, не верил, но надеялся в глубине души, что, возможно, всё будет именно так.       Единственная моя отдушина на то время была моя подруга — одноклассница Лидка Фадеева.       Её мать умерла, когда та была совсем мелкой, и её воспитывал отец. Ну, как отец…       Его мать следила за Лидкой, пока была жива, а он успел отсидеть на зоне два года, но надо сказать, что после того, как откинулся оттуда, начал работать.       Дядя Юра не говорил, где работает, но на Лидке стали появляться фирменные шмотки, она таскала в школу жвачки и сладости, я такого в своей скудной тринадцатилетней жизни ещё не видел.       Мы очень тесно дружили, но не были в романтических отношениях. Я частенько бывал у неё в гостях. Квартира-трёшка у Лиды шикарная, они жили все вместе: дядя Юра, его мать, Лида.       Подруга подкармливала голодного друга, и дядя Юра не был против такого расклада. Он всегда привечал меня, когда я заставал его в квартире, но такое было редко. — Здоров, Горка! — подмигивал мне дядя Юра, подавая широкую ладонь для рукопожатия. Я стеснительно пожимал эту ладонь, отмечая про себя, что кожа на кончиках пальцев у дяди Юры была мозолистой и грубой. — Лида! — негромко звал дочь Юра. — Накорми друга. Там в холодильнике курица копчёная есть, достань!       В общем, семья была не жадной, и я был благодарен Лиде и её отцу за это. Как-то он даже подарил мне спортивный костюм с кроссовками, тогда для меня это был настоящий праздник. Мне давно никто ничего не дарил.

***

Решил закончить только девять классов и идти поступать в училище, а впереди меня ждала армия. Отец спьяну всегда пугал тем, что там дедовщина. Не хотелось, чтобы меня опять пиздили.

      Четырнадцать мне исполнилось в начале мая, но ни одна девчонка меня пока не привлекала, хотя уже хотелось чего-то: пубертат, гормоны и все дела. Но кто на меня посмотрит? На нищеброда. Даже одну розу не могу себе позволить купить, чтобы той же Лидке подарить!       Кстати, я любил шляться по заброшкам. У нас большой город, а в районе, где я жил, не очень далеко находился пустырь, и там - заброшенное здание детского сада. Может, для кого-то это жуткое место, но не для меня. Для меня самое страшное — это бухающие родители и провонявшая перегаром квартира.       Мне было спокойно там, хорошо. Меня никто не забирал, не обзывал нищим, я не слышал пьяные оры родителей, не видел жалостливые взгляды соседей.       Наконец наступили каникулы, а потом последний год школы, и можно поступить в путягу на кого-нибудь. Лида уехала в лагерь, и я остался совсем один. В тот вечер взял с собой из съестного то, что мне дали соседи: пучок зелёного лука, пару помидорок, огурец, немного колбасы и полбулки серого хлеба.       Я отрезал себе только три кусочка от половины буханки, остальное оставил родителям. Положив всё это в пакет, налил воду в армейскую фляжку отца и пошёл пешком до заброшки. Туда никто не ходил, говорили, что там частенько происходили бандитские разборки, ведь время было опасное.       Не знаю, сколько там был, никого не видел. Но это хорошо, что были такие слухи, хоть никто ползать не будет.       Середина мая была жаркой, и даже ночью тепло, но на всякий случай взял кофту и старенький плед. Буду сегодня ночевать здесь: хорошее место, спокойное, можно подумать о жизни.       Придя на заветное место, я решил пока расположиться недалеко от входа, потом выберу местечко, где заночую. Было около десяти вечера, и я наслаждался стрекотом насекомых и пением соловья. Хорошо-то как…        Лег на расстеленный плед, поужинав чем Бог послал, а в моём случае — что дали соседи. Разлегшись, принялся мечтать: о том, что родители перестанут бухать, и я наконец-то буду окружён заботой любящих меня людей, о том, что отучусь, найду работу, познакомлюсь…       Мои дремотные мысли о лучшем неожиданно прервал звук подъезжающих машин.       Я услышал резкий звук взвизгнувших тормозов у самого входа, хлопнули дверцы машин, и послышался топот ног. Несколько секунд бессмысленно пялился на вход в помещение, а затем, соскочив с места, сграбастал в охапку свою лежанку и ринулся за ближайший, отодвинутый от стены, стеллаж.       Наверное, на полочках хранили документацию. Стеллаж был высоким и громоздким, но там можно было скрыться. С бешено бьющимся сердцем я спрятался между стеной и стеллажом, затаившись, как мышь.       Мне было всё видно, если подвинуться ближе. Внутри сумрачно, навскидку — шёл одиннадцатый час вечера.       Сначала услышал непонятную возню у входа и женские всхлипы. Потом увидел, как на середину помещения трое мужиков тащат кого-то. То, что там была женщина, я понял, но был ещё один человек, и когда этого человека швырнули на пол, распознал в нём молодого парня. От страха не мог различить лиц. — Надо долг вовремя отдавать! — послышался жёсткий знакомый голос. — Поверь, Маш, я этого не хотел, — обратился этот голос к женщине, которую держали двое бритых мужиков, — но ты и твой муж сами виноваты! Я же предупреждал. Теперь пострадает ещё и твой юный братец.       Бля. Дядя Юра?.. — Пожалуйста, Юр, отпусти нас! — заплакала женщина, не особо сопротивляясь в руках бритых. Видимо, было бесполезно. — Ты же и так грохнул моего мужа! Хватит. Отпусти.       Она почти падала на колени, и если бы ржущие мужики не держали её с двух сторон, то она бы уже стояла на них. Пацан скорчился на полу, закрыв лицо руками. — Поздно, Маш, — ответил отец Лидки. — Я свидетелей не оставляю. Мне приказано наказать ваше семейство, а я вместо вас всех в могилу не собираюсь. Так что извиняй, Маш! — Тогда побыстрей, — хрипло попросила женщина, похоже, она и правда смирилась со своей участью. — И этого не могу сделать, — с притворным сожалением сказал дядя Юра. — Показательно должно быть, для других отстрастка, что и баб могут не пожалеть. — Ты ж за это перед судом Божьим ответишь! — взвизгнула женщина, дёрнувшись в руках бандитов. — А он есть, суд-то Божий? Не знаю такого, не видел, и никто не знает. Поверь, Маш, все черти давно уже тут, на земле. А твой выдуманный Боженька, если бы существовал, то неизвестно, лучше ли бы он был демонов или нет! Но Бог богом...       Он плотоядно посмотрел на испуганного юношу. — А братец твой очень даже ничего…       Вот тут я прикусил себе кисть руки до крови, чтобы не заорать.