Грани Стеклянные

Дождь хлестал по грязным окнам старой школы №17, превращая двор в серое месиво. В туалете на третьем этаже, где краска пузырилась плесенью, а в кабинках не было дверей уже лет пять, Джон Морган плевался кровью в раковину. Его губа распухла от удара, нанесенного минут десять назад в спортзале – "случайно" заблудившимся мячом. Инициатор "несчастного случая", Линч Волков, сейчас стоял у писсуара, демонстративно расслабленный, его черная, намеренно небрежно стриженная челка падала на холодные глаза. — Охуенно получилось, да? — Линч не поворачивался, его голос был низким, нарочито спокойным, но каждый слог врезался в тишину туалета как нож. — Прям в харю. Точность — вежливость королей, блядь. Джон выпрямился, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. Он был выше Линча, поджарый, с резкими чертами лица, которые сейчас искажала ярость. Его стиль – потертые джинсы, черные худи с невнятными лого метал-групп, кеды. Линч – узкие черные джинсы, кожаная куртка поверх серой водолазки, ботинки на толстой подошве. Два разных племени. — Сука, Волков! — Джон плюнул красную слюну на плитку рядом с ногами Линча. — Ты специально! Твой тупой лохматый прихвостень Ричи бросал, но это твоих рук дело! Линч наконец повернулся, застегивая ширинку. Его губы растянулись в едва заметной, ледяной усмешке. Глаза, серые и пустые, как дождевые тучи за окном, скользнули по разбитой губе Джона. — Доказательства, Морган? — он сделал шаг ближе, запах дешевого одеколона, сигарет и чего-то звериного ударил Джону в нос. — Или опять твоя параноидальная хуйня? Все видели – Ричи промазал. Бывает. Хотя… — Линч наклонился чуть ближе, его дыхание коснулось уха Джона, — …приятно видеть, как ты корчишься. Прям… кайфово. Последнее слово он выдохнул почти как ласку, но с таким ядом, что у Джона похолодело внутри. Это было их "нормально". Годами – подставы, сплетни, воровство вещей, порча учебников, драки в темных углах за школой. Они знали друг о друге все слабости, все страхи, и использовали это как тупое оружие. Никто не помнил, с чего началось в шестом классе – то ли из-за места за партой, то ли из-за девчонки, которая давно уехала. Но ненависть проросла сквозь годы, стала частью их самих, гнилым корнем, питающим их идентичность. Дверь туалета с грохотом распахнулась. Ввалились двое из "стаи" Линча: Ричи, коренастый, с тупым лицом боксера, и Миша, долговязый, с вечной хитрой ухмылкой. Ричи сразу заухмылялся, увидев Джона. — О, Морган! Губа – огонь! Прям как у сучки после хорошего… — он не договорил, потому что Линч еле заметно мотнул головой. Ричи тут же замолчал, как дрессированный пес. Миша молча прислонился к стене, доставая сигарету. — Чего приперлись? — процедил Линч, не отводя взгляда от Джона. — Ищем тебя, — буркнул Ричи. — Там Славка из 10-го гонит бабки, он проиграл пари. Хочешь прижать? Линч медленно кивнул, но не двигался с места. Его взгляд все еще сверлил Джона, будто искал новую точку для удара. Джон чувствовал, как по спине бегут мурашки – не от страха, а от чистой, неразбавленной ненависти. Он ненавидел эту кожаную куртку Линча, его спокойные руки, его голос, этот едва уловимый запах, его власть над такими быками, как Ричи. — Иди к хуям со своим Славкой, — сквозь зубы выдавил Джон. — И отведи свои шакальи глаза. Линч рассмеялся – коротко, сухо, без тени веселья. — Ревнуешь, Морган? Боишься, что я с кем-то еще время проведу? — Он снова шагнул ближе. Теперь их разделяли сантиметры. — Не переживай. Ты всегда в моей голове. Как заноза. Как вонь из этого сортира. Джон не выдержал. Его кулак рванулся вперед со всей накопленной злобой. Но Линч, как кошка, отпрыгнул. Удар пришелся в пустоту. Ричи зарычал и двинулся вперед, но Линч остановил его жестом. — Не надо, — сказал он тихо, но так, что Ричи замер. — Это наше. Личное. — Он снова посмотрел на Джона, и в его глазах вспыхнуло что-то опасное, почти лихорадочное. — Ты же любишь по-взрослому, да, Морган? Без свидетелей. Помнишь, как в прошлом году за гаражами? Я тогда думал, ты сдохнешь. Жаль, ошибся. Джон помнил. Помнил вкус грязи во рту, хруст ребер под сапогами Линча, его хриплое дыхание над собой. Помнил, как Линч потом долго смотрел на него лежащего, с каким-то странным, нечитаемым выражением, прежде чем плюнуть и уйти. Это был не просто мордобой. Это было что-то… интимное в своей жестокости. — Рано или поздно, Волков, — прошипел Джон, чувствуя, как кровь снова наполняет рот, — я тебе все зубы выбью. И будешь ты ходить и шепелявить, как последняя шлюха. Линч ухмыльнулся во весь рот, обнажив ровные, чуть слишком белые зубы. — Мечтай, сука. Мечтай обо мне по ночам. Я знаю, ты это делаешь. — Он повернулся к своим друзьям. — Пошли. Пусть тут умывается. Грязь к лицу. Они вышли, громко хлопнув дверью. Ричи что-то гоготал. Джон остался один в зловонном полумраке. Он снова наклонился к раковине, плевал кровью и смотрел на свое отражение в потрескавшемся зеркале – избитое, ненавидящее. Его рука дрожала. Он ненавидел Линча. Ненавидел до тошноты, до боли в груди. Ненавидел его походку, его голос, его друзей, его уверенность, то, как он заполнял собой все пространство. Но больше всего Джон ненавидел тот странный, липкий комок внизу живота, который сжимался каждый раз, когда Линч подходил так близко, что Джон чувствовал его тепло. Это не было влечением. Это было… извращенным вниманием. Как к гнойнику, который одновременно отвратителен и завораживает. Он бил кулаком по холодной эмали раковины, раз за разом, пока боль в костяшках не перебила тупую боль в губе и жгучую ненависть внутри. *** Через два дня ненависть выстрелила с новой силой. Джон задержался после химии, помогая учительнице разобрать реактивы. Когда он вернулся в почти пустой класс за забытой толстовкой, его взгляд упал на парту Линча. Там, небрежно торча из-под стопки учебников, виднелся знакомый блокнот в черной клеенчатой обложке. Дневник Линча. Джон знал, что Линч что-то пишет там – мрачные стишки, цитаты, хуй пойми что. Это была его святая святых. Сердце Джона бешено заколотилось. Оглянувшись – коридор был пуст – он рванул к парте. Руки дрожали. Он выдернул блокнот. Это был шанс. Шанс найти грязь, компромат, что-то такое, что уничтожит Линча. Он лихорадочно листал страницы, покрытые острым, угловатым почерком. Стихи про боль и пустоту. Вырванные из книг строчки про предательство. Чертежи каких-то механизмов. И… его собственное имя. Повсюду. "Морган сегодня в красной футболке. Идиот. Цвет ему не идет. Как кровь на его тупой роже..." "Слышал, как он смеялся с Катькой Соколовой. Хотел вырвать ей глотку. И ему тоже. Особенно ему" "Его руки. Длинные пальцы. Интересно, как они сломаются... Нет. Не интересно. Ненавижу." "Снова снился этот ублюдок. Почему? Почему он везде? Как зараза. Надо будет завтра натравить Ричи на его младшего брата. Пусть знает. "Чувствую его взгляд на спине. Как раскаленная игла. Хочется обернуться и... Блядь. Хочется." Последняя запись была сделана вчерашним числом. Джон замер. В ушах стоял гул. Он перечитал последние строчки снова. "Хочется обернуться и... Блядь. Хочется." Что "хочется"? Ударить? Уничтожить? Или... что-то еще? В его сознании всплыл образ Линча в туалете, его слишком близкое дыхание, его слова: "Приятно видеть, как ты корчишься. Прям… кайфово." Липкий комок внизу живота снова сжался, но теперь к нему добавилось чувство омерзительной власти. Он держал в руках не просто дневник. Он держал в руках смущенную, извращенную душу своего врага. Он не слышал шагов. Дверь распахнулась, и в класс ввалилась вся компания Линча: сам Волков, Ричи, Миша и еще пара парней. Линч сразу увидел блокнот в руках Джона. Все его спокойствие испарилось в долю секунды. Его лицо исказилось первобытной яростью и… паникой. Настоящей, животной паникой. — ТЫ ЕБАНУТЫЙ ШЛЮХА! — заорал Линч так, что стекла задрожали. Он ринулся вперед, как торпеда. — ОТДАЙ! ОТДАЙ СЮДА, СУКА! Джон инстинктивно отпрыгнул за учительский стол. Он видел этот взгляд – это был уже не расчетливый враг, а загнанный зверь. И это придало Джону дикой, пьянящей силы. — Ого-го! — закричал Джон, поднимая блокнот над головой, его голос сорвался на визгливую истерику. — Что мы тут имеем, Волков? Дневничок? Пишешь про меня? Мечтаешь? "Хочется обернуться и... Блядь. Хочется." — он процитировал громко, на всю классную комнату. — Что ХОЧЕТСЯ-то, пидор несчастный?! Меня трахнуть?! Ричи и другие остолбенели. Миша присвистнул. Линч замер как вкопанный посередине класса. Его лицо стало мертвенно-белым, потом побагровело. Казалось, он сейчас лопнет от ярости и стыда. Глаза были полны настоящего безумия. — Я… я тебя убью… — прохрипел он, и это звучало не как угроза, а как обещание. — Убьешь? — Джон истерически засмеялся. Он чувствовал себя богом мести. — А может, ты просто кончишь, глядя на меня, как на прошлой неделе в спортзале?! Я видел, куда ты смотрел в душе, мразь! Ты больной! Это была полуправда. Он видел, как взгляд Линча задержался на нем дольше обычного, но интерпретировал это по-своему, в пылу скандала. Эффект был ошеломляющим. Ричи смотрел на Линча с откровенным недоумением и брезгливостью. Миша ухмыльнулся, но в его глазах мелькнул холодок. Линч не выдержал. С диким воплем он перепрыгнул через стол, сбивая стаканы с пробирками. Они упали на пол, разбившись с жалким звоном. Он вцепился в Джона, повалил его на пол. Кулаки сыпались как град – тупые, тяжелые, безумные. Джон пытался бить в ответ, но его затопила волна слепой ярости Линча. Он чувствовал боль, кровь во рту, слышал крики друзей Линча, пытавшихся их растащить: "Блядь, Линч! Остановись! Учителя придут!". — Ты… ничего… не знаешь… — хрипел Линч, вмазывая кулак в бок Джону. — Ты… никто… мразь… я тебя… ненавижу… — Каждое слово сопровождалось ударом. — Ненавижу… до… тошноты… до… судорог… блядь! Джон, сквозь боль и кровь, увидел его глаза. В них не было только ненависти. Там была агония. Унижение. И что-то еще – какая-то запредельная, извращенная близость, которую они делили только вдвоем, в этом круге взаимного уничтожения. Линч бил его, но его тело прижималось к Джону всем весом, их лица были в сантиметрах друг от друга, дыхание смешивалось – горячее, злое, интимное. Их все-таки растащили. Ричи и Миша оттащили Линча, который вырывался, как бешеный, плюясь проклятиями. Джона поднял зашедший на шум физрук. Класс был разрушен. Джон держал в окровавленной руке помятый, но целый черный блокнот. Его трофей. Его оружие. Линч, еле сдерживаемый друзьями, задыхаясь, плюнул в сторону Джона. Плевок смешался с кровью на полу. — Это не кончено, Морган, — прохрипел он, и в его голосе снова появилось что-то от привычного, ледяного контроля, но теперь оно было надломленным. — Я сожгу тебя. Сожгу дотла. И буду смотреть, как ты горишь. Джон, вытирая кровь с лица, усмехнулся. Больно было двигать челюстью. — Попробуй, пидорок. А пока… — он потряс блокнотом, — я почитаю твои влажные фантазии. На досуге. Взгляд Линча мог бы убить. Ричи смотрел на него с настороженным непониманием. Миша наблюдал за обоими с хищным интересом. Ненависть не умерла. Она стала глубже. Темнее. Липче. В ней появились новые оттенки – стыд, выставленный напоказ, и извращенное влечение, превращенное в оружие. Они вынесли эту ненависть из класса, как открытую рану, зная, что следующая схватка будет еще грязнее, еще больнее, еще ближе к той опасной грани, где ненависть становится единственной возможной формой страсти. И их друзья, их компании, весь этот хрупкий школьный мир, были лишь фоном для их личной, вечной войны, где победить можно было, только уничтожив друг друга. Или себя.