брак по-итальянски

«Если выйдешь за него замуж — вляпаешься в самое дерьмо!» Отец ведь предупреждал. Несколько раз и ужасно доходчиво. Повторял, что брак с этим «несносным пустословом» и «наглым шалопаем» — если исключить всю адскую брань, коей приправлялись любые комментарии в сторону избранника сына — счастливым не станет. Чонгук с осознанного возраста и с первых шагов для себя избрал особую модель поведения, а именно, по словам, опять же, любимого отца, изводить бедного старика своим отвратительным характером и делать все наперекор-назло. Вообще-то, Чонгук не собирался замуж. Он вообще не собирался вступать в отношения с альфой. По крайней мере, в ближайшее время. А в тот злосчастный майский вторник, когда судьба столкнула его с Ким Тэхеном впервые, Чонгук всего лишь хотел купить лилии. О, и он купил их. Свежие, белые с молочным отливом, с сочными зелеными листьями и головокружительным сладким запахом. И он как раз собирался поблагодарить знакомую старушку-торговку, щедро отсыпав ей за цветы сверх указанной стоимости, когда сзади раздалось рычащее: — Джуен! Приехал в Рим и даже не сказал, вот засранец! А следом обалдевшего Чонгука буквально рывком оторвали от земли, схватив под руки, что-то рокоча на провинциальном диалекте. В момент, когда высоченный, пахнущий порохом и солью альфа с дикого оскала перешел на очаровательную растерянность — было уже поздно. Разъяренный чужой наглостью и, слава Богам, незамедлительно все же поставленный на землю, Чонгук замахнулся цветами в ту же секунду, стоило мужчине приоткрыть рот. Для извинений? Для очередной глупости? Этого Чонгук не узнал. — Sei pazzo?! Dove sono le tue buone maniere?! Maledetto alfa, come osi toccarmi, ti strappo le mani, bestia! — газета, в которую были завернуты несчастные лилии, трещала под натиском пальцев при каждом ударе, а не менее несчастный альфа гордо жмурился, принимая совершенно заслуженные удары. Наконец, устав, Чонгук выдохнул, ощетинившись: — Ебаный наглец. — Вы дьявольски красивый, — прилетело в ответ, когда альфа, медленно моргая, стер со щеки рваный кусок белого лепестка. — Простите… За мою бестактность. Боже… fascino stesso. — Вам совсем мозги отшибло? — Вероятно, — и улыбка. Такая идиотская, что Чонгуку вмиг стало не по себе от того, с какой страстью он врезал этому непутевому минутой ранее. Непутевому и, Господи, отвратительно упертому! Тэхену потребовалось всего-то полгода, тридцать четыре букета и одна вооруженная стычка с Чон Лауро, чтобы единственный сын семейства Чон наконец сказал заветное «Да» на альфье «Давай я куплю нам хорошенькую виллу — будем заниматься любовью каждый день и нежиться в объятиях друг друга в перерывах?». Чонгука поначалу раздражали многие вещи в Тэхене. К примеру, как громко он смотрит бои без правил с наемниками. Или как неаккуратно ведет переговоры — дорогущие рубашки вечно в запекшихся коричнево-бордовых брызгах. Как любит выводить из себя Винного Барона — отца Чонгука. Как любит недвусмысленные комплименты в общественных местах. О, или как вечно носит рубашки расстегнутыми почти до гребаного пупка, чтобы посветить татуировками. Но все это, со временем, даже полюбилось. И к полюбившемуся добавились долгие поцелуи, откровенные фразы, разделенные на двоих шепотом признания… Это все у Чонгука на подкорке нежно розовым маркером выведено рядом с глупыми сердечками и именем мужа. Впрочем, это не касается сраных расстегнутых рубашек — омега упорно не понимает, зачем его альфе так красоваться, будучи в браке, а про «дело привычки» он и слушать не хочет. В Тэхене воплотилось все то, о чем Чонгук не мог и мечтать. И отчасти все то, что снилось ему в ночных кошмарах. Тэхена хотелось и хочется. Иногда прибить, а иногда просто хочется. Это удивительно, что к другому человеку так быстро и крепко привязываешься. Удивительно, какой бывает иногда судьба. В данный момент, к примеру, она полная сука. — Держи руки, чтобы я их видел, — щелкает предохранитель. Чонгук прикрывает глаза на секунду. И медленно, как учил Тэхен, поднимает руки. — Я поворачиваюсь, — омега выдыхает прерывисто, чувствуя несколько взглядов на себе. — Медленно! Без глупостей, — мужчина рявкает, потрясая пистолетом. — Хорошо! Ладно! Не так Чонгук представлял себе это воскресенье. Он хотел заехать на полчасика, отправить пару документов в компанию по перевозкам, позвонить Пауле и оставить парочку поручений ребятам на понедельник, ведь сегодня… Сегодня у них с Тэхеном годовщина свадьбы, а значит завтра — совершенно заслуженный выходной. Чонгук предвкушал, как захватит из погребов бутылочку горячо любимого мужем барбареско — Чон приберег всего пять штук на самый особенный случай. Потом он поехал бы домой — собираться. Долгие часы в душе, ароматные кремы, лосьоны, скрабы, бальзамы… Сраный рейд спустя десять минут по приезде в планы не входил. На территории комплекса только Чон, парочка охранников и уборщик. Разумеется, если не считать пятерых альф в кабинете прямо сейчас. Чонгук в полной жопе. — И что все это значит? Решили обокрасть? — омега вздыхает, оглядывая мужчин, кажущихся смутно знакомыми даже в масках. Держит руки поднятыми, запоминает каждую деталь. Тот, что с пистолетом, высокий, со шрамом на половину лица, два пониже, бледноваты для итальянцев, один мексиканец, один… совсем молоденький. Ребенок?.. — Обокрасть? О, нет, у нас более… конкретные планы, — хрипловатый тягучий голос доносится со стороны распахнутой двери в чонов кабинет, когда на пороге появляется высокий седоватый альфа в роскошном светлом костюме. — Мы здесь, чтобы… — Погодите, я вас знаю, — Чон щурится. — То-очно. Это вы те кретины, пытавшиеся наебать моего мужа на деньги. Винченцо Марони, сукин ты сын. — Вежливости тебе не занимать. Прав был Джинхо, ты та еще дрянь, — мужчина вздыхает, лениво подавая знак своим парням. Видимо, скрывать лица смысла больше нет. — Ближе к делу, господин Марони, — омега скалится. К горлу подкатывает колючий комок тревоги. Чонгуку насрать, кто и почему считает своим долгом насолить его мужу. Плевать, почему некоторые люди до сих пор считают, что Тэхен достаточно глуп, чтобы даже на йоту можно было обмануть его в чем-либо. Плевать, о каких деньгах речь. Просто случись это дерьмо четырьмя месяцами ранее — Чон уже бы бросался на кретинов с «Вальтером» из верхнего ящика стола. Да, получил бы пару шальных — Тэхен учил бить первым и драться до последнего. Но четыре месяца и два дня назад во время очередного романтического свидания, закончившегося в их роскошной спальне, Тэхен случайно — намеренно — забыл о защите. Чонгук не то чтобы был против. Они вообще… часто грешили этим. Видимо, на каком-то подсознательном уровне одинаково желая этого. И теперь вся жизнь и все мысли Чонгука крутятся вокруг одной единственной и самой главной задачи. Сделать все возможное, чтобы их сын был в полной безопасности. — Сколько? Давайте закончим это быстро, — Чонгук вздыхает, кивая в сторону сейфа под столом. — Условия будешь ставить? — альфа со шрамом скалится, явно заводясь не на шутку. — Да кто ты… — Тише, Марсель. — Да, Марсель, слушайся папочку, — Чонгук шипит, тут же мысленно истерично усмехаясь. Господи, блять, он нарывается, он правда нарывается. И горящие слепой злобой глаза альфы это лишь подтверждают. — О, нет-нет. Условия здесь ставлю я, господин Чон, — Винченцо улыбается, подходя близко настолько, что Чонгук может сосчитать морщины в уголках его глаз. — И вам лучше слушаться. Излишняя вежливость и переход на «Вы» не вяжется с тем, как за спиной Чонгука щелкают еще два предохранителя. Комната удушливо полнится чужими густыми феромонами. Нападать вшестером на омегу… Сраные ублюдки. — Вы будете хорошо себя вести, мы заключим сделку, ваш муж заплатит, а потом мы… — Сколько? В сейфе достаточно денег, зачем этот сраный цирк? Альфа щурится, а потом протягивает руку, ощутимо и совершенно бесстрашно беря омегу за щеки, решая, по всей видимости, поиграть в доминанта. Чон ловко выворачивается, но сзади в его затылок тут же упирается дуло. Омега не выдерживает. — Не смейте меня, блять, трогать, — рявкает, впиваясь взглядом в Винченцо, когда его головорезы, спохватившись, втроем держат безоружного на мушке. — Твою мать… Я не стану нападать! Господи, блять, боже, я не сумасшедший, вас шестеро, а я один. Опустите ебаное оружие! Винченцо смотрит на него пристально, нехотя подавая сигнал своим. В кабинете повисает тишина, в которую Чонгук думает лишь о том, успеет ли он добежать до двери. Он вздыхает, опуская плечи. — Вы ведь не идиот, — Чон смотрит Марони в глаза. — Если со мной что-то случится, деньги вы не получите. Вы не донесли это до своих цепных ублюдков? Не рассказали? И что угрожать пистолетом беременному омеге — немыслимая пошлость, это вы тоже не объяснили? Немая пауза. Тот самый молодой парнишка испуганно сглатывает. Пистолет ему, как водится, не дали. Он растерянно уставляется на Чонгука, а потом на Марони. — Б-беременный?.. Отец? Так нельзя, он ведь… — Заткнись, Анхель, — Винченцо раздраженно сжимает челюсть. Чонгук прав и это… выводит из себя. — Если пострадаю я — денег не будет, — омега повторяет уже жестче. — Если пострадает ребенок… Чонгук на секунду опускает взгляд вниз. — …мой муж выкосит всю вашу семью до последнего старика. Будет жалко, если с синьорой Марони что-то произойдет, верно? Или с твоими внучками. В глазах Марони плещется такая ярость, что у Чонгука на каком-то животном уровне только разгорается идиотский азарт. Альфа боится… Любой, у кого есть хоть капля мозгов, один раз насолив — будет всю жизнь бояться Тэхена. — Хотите денег? Будут. Но лишь при условии, что со мной и моим сыном будут обращаться должным образом. Мужчина долго молчит. Опускает взгляд вниз, а после хмыкает. — Марсель, обыщи господина Чона. Анхель, возьми его телефон. Мы едем домой. Парнишка торопливо бросается к сумке, пока Чонгук, закатив глаза, провожает взглядом Винченцо и мексиканца. — Хоть пальцем тронь — откушу тебе нахрен руки, понял? — Чон шепчет, самостоятельно вкладывая в ладонь Марселя два складных ножа. Мужчина кривит губы, швыряя оружие куда-то в сторону шкафа. Запоздало Чонгук вспоминает об охранниках. Здесь только охрана винной лавки, и они… Чонгук надеется, они в порядке. Он не хочет спрашивать, просто надеется, что эти ублюдки не тронули его работников. Выходят молча. В машине Чону завязывают глаза, от шарфа приторно пахнет цветочными духами. Язвить, что Чон и так знает, куда они едут, не хочется. Руки говорят положить на колени. Разумеется, в приказном тоне. По одну сторону к нему прижимается Марсель, по другую тот парнишка, Анхель. Когда они садятся, он с особой осторожностью усаживает Чонгука, потом извиняясь, что в шарфе путаются омежьи волосы, пока его приходится завязывать. И как этот милый ребенок мог оказаться тут?.. Поместье Марони вместе с ранчо располагается на севере, примерно… Чонгук сказал бы минут сорок в пределах скоростного режима по шоссе Е-35 в сторону Белведере. Где-то там. Он знает адрес лишь по документам — они отправляли большую поставку, когда средняя дочь Винченцо, Мари, выходила замуж. Гостеприимством семья Марони не отличается. Чонгука, все так же с завязанными глазами, проводят в дом в абсолютной тишине. Анхель следит, чтобы омега нигде не споткнулся. Коридор, коридор, поворот, поворот… Шарф, слава Богам, стягивают, наконец, с лица. Но связывают руки. Как предусмотрительно… — Можно спереди? У меня быстро отекают руки, — Чонгук поднимает безучастный взгляд на мексиканца. Тот хмурится, а потом мотает головой. — Да ладно тебе. Ну пожалуйста. Я обещаю, что никого не трону. — Босс сказал тебя не слушать, — бормочет. — Ты можешь привязать мои руки к ручкам кресла. Каждую отдельно. Поверь, это куда практичнее, чем связывать вместе, так они точно будут на виду, — не добавляет, что так всегда делает Тэхен со своими… бизнес-партнерами. Альфа хмурится снова, но, неожиданно, принимает совет, крепко привязывая каждую руку отдельно к ручкам резного старинного кресла в небольшом кабинете. Чонгук, как и обещал, никаких попыток сбежать не предпринимает. — Итак, — Винченцо заходит спустя несколько минут. — Обсудим нашу стратегию… — Прежде, чем вы выкатите свой охренительный план, я кое-что объясню, — Чонгук откидывается в кресле. — Повторим еще раз азы. Со мной что-то случается — денег не будет. С ребенком что-то случается — денег не будет, плюс не будет вас. Ваш самый безопасный способ получить хоть что-то — дать мне уговорить Тэхена без подробностей. Он переводит деньги — я отдаю их вам. Все честно, все счастливы. И еще… — Ким должен приехать сюда, чтобы все было честно, — Марсель басит, хмуро складывая руки на груди. — И вышибить вам мозги? Господи, вы за идиота его держите? Хоть один намек, что я здесь — и вы все трупы. Вам это надо? — Чонгук поворачивается к Винченцо снова. — В вакансии на должность наемников ставишь айкью ниже семидесяти или что? Марсель, осознав, что речь о нем, дергается вперед, но Марони выставляет руку, щурясь. — Дрянь права. Он из Кима сможет вытянуть в разы больше, а потом посмотрим, как пойдет и… В этот момент по всей комнате проносится такая знакомая мелодия из динамиков телефона Чонгука. — Это Тэхен, — Чонгук прикрывает глаза, вздыхая. — Вы не дали мне договорить. Он звонит мне каждые полтора часа, чтобы убедиться, что со мной и малышом все хорошо. — Каждые полтора часа? Ты каждые полтора часа слушаешь «Donna Musica» на повторе? — один из наемников кривится, поглядывая на телефон. — Это его любимая песня, — Чон щурится в ответ, скалясь. — В любом случае… Дайте мне поговорить с мужем. Без фокусов, помню. Но если не возьму трубку сейчас — решит, что со мной что-то случилось. И приедет. Так что давайте сюда мобильник. Мужчины напряженно переглядываются, Винченцо сверлит взглядом телефон, на экране которого ненавистный Ким, широко улыбаясь, обнимает мужа у алтаря. — Без глупостей, Чон, — мужчина шипит, хватая телефон и поднося к лицу омеги, принимая вызов и включая громкую связь. — Teso, — нежно-рычаще произносят на том конце провода. — Любовь моя, — Чонгук опускает плечи, прикрывая глаза. Веревка сдавливает запястья. — Ты уже освободился? — Да, Грэхем справился быстрее, чем я думал. Решили зайти к синьоре Рауль на обед, — где-то на фоне раздается хлопок автомобильной двери, брань, сигналят машины. — Прости, что не застал тебя утром, радость моя, пришлось рано уехать… Ты позавтракал? Все понравилось? — Понравился ли мне свежий клубничный пирог или три тонны алых роз в гостиной? — Чон усмехается, стараясь звучать непринужденно, пока на него пялятся четыре пары глаз. — Это было очень мило, Тэ… — Не могу дождаться вечера, amo. Боги… — мужчина шумно выдыхает. — Я отложил все дела до вторника, к черту эти поставки, подождут. Безумно скучаю по тебе и fagiuli. Как вы? Он не капризничает? Как твои ноги, сокровище мое? — Все хорошо, — Чонгук впивается взглядом в глаза Винченцо. — Мы отлично проводим время в лавке… Он хорошо себя ведет. Тэхен ласково смеется. Щелкает, кажется, зажигалка, мужчина вздыхает. — Жду не дождусь вечера, чтобы усадить тебя себе на лицо, teso, и вылизывать, пока язык не онемеет. Повисает невыносимо громкая тишина. Винченцо распахивает глаза, с немым вопросом глядя на омегу одновременно с Марселем и мексиканцем. Анхель где-то на фоне стремительно пунцовеет. — Мы обсуждали это, сладкий… — Чонгук облизывается, опуская взгляд на телефон. — И ты… — Нет, нет… Я с тобой до сих пор не согласен, помнишь, детка? — альфа затягивается, медленно выдыхая. — Вес не имеет никакого значения, пока мой язык работает, а руки плотно держат твои сладкие, сочные, горячие… — Засранец, — Чон смеется совершенно искренне, забывая, что руки связаны, дергаясь и моментом приходя в себя. — Твой засранец, angioletto, — альфа рокочет. — У нас сегодня такой особенный день… Дай мне тебя порадовать. У Чонгука сводит бедра от одной мысли о том, как Тэхен хотел бы его порадовать, но острое чувство тревоги берет верх, когда Марсель кладет руку на пистолет за поясом прямо перед глазами омеги. — Порадовать?.. — Чонгук вздыхает. — А знаешь, я хотел бы один подарок, любимый. — Все, что ты пожелаешь. Любой каприз. Винченцо наклоняется ближе, выразительно заглядывая омеге в глаза. — Помнишь, я говорил, что хочу открыть третью лавку в центре? Я присмотрел отличное местечко рядом с Боргезе. Хочу выкупить прямо сегодня. — Сколько? — Тэхен снова затягивается. — Цена слегка кусается, милый… — Сколько, Гуки? Чонгук приподнимает брови, смотря на Марони. Марсель поднимает свой телефон. Чонгук вздыхает, закатывая глаза. — Десять миллионов. — Всего-то? Боже, ты что, решил купить чей-то подвал, детка? — мужчина хрипло посмеивается. — Дай мне… час. Нужно вывести деньги. Наличными? — На счет, — Чон без запинки отвечает, нервно постукивая ботинком по краю ковра. — Один час. Может, что-то еще? Это совершенно мизерные суммы, золотко. — Нет, это все. Спасибо, любовь моя, — Чонгук поднимает взгляд, одними губами браня семью Марони. — Знаешь… Хочу порадовать тебя вечером тоже. Хочу, чтобы ты трахнул мой рот. — Ох, блять, amo, — свистящий шумный выдох. — Черт. — Сегодня ведь праздник. Как же без подарков? Разрешу тебе быть погрубее… И спустить мне в горло. — И ты… — Проглочу все до последней капли, сладкий. Не сомневайся. Очередное шокированное молчание невольных свидетелей тонет в грязной брани Кима на смеси итальянского и английского, пока альфа снова и снова повторяет, как хотел бы зарыться лицом в шикарную задницу своего мужа и остаться там навечно. — Mi fai impazzire, teso… Помяни мое слово — из постели не выпущу до вторника. Черт… Я люблю тебя, знаешь? — Я люблю тебя сильнее, засранец, — Чонгук прикрывает глаза. — Мне пора бежать, милый… — Я позвоню, когда деньги будут у тебя, радость моя. Передавай привет нашему мальчику. — Обязательно. Телефон стремительно исчезает, снова брошенный на стол. — Что теперь? — Будем ждать, пока твой муженек пришлет деньги. Оставшиеся со счета снимешь тоже. В качестве моральной компенсации, — Марони усмехается. — Какой к черту компенсации?! Блять, вы гребаные болваны, вы сами виноваты в том, что Тэхен разорвал контракт. Это просто нелепо. — Сами виноваты? Да конечно! — альфа впивается в черные глаза бешеным взглядом. — Все было хорошо. Все шло отлично, но твой сраный муж сунул нос не в свое дело. Он сорвал нам еще две сделки! Я блять… Сука, не будь ты беременным, я бы… — «Ты бы» что? Ударил бы? Не-а. Ты боишься? Конечно, боишься, — Чон усмехается. — Тэхен тебя в порошок сотрет. Мимо головы Чонгука со свистом пролетает книга. Марони, яростно вперившись взглядом в омегу, тяжело дышит. — Анхель, останешься с ним. Марсель, Рико — за дверью, — мужчина убирает со лба пряди седых волос. — Будешь сидеть здесь, пока мы не получим все деньги. Все до последнего цента. Дверь хлопает оглушающе громко, Чонгук рвано выдыхает, опуская взгляд. — Господин Чон… — Анхель подает голос спустя несколько минут крайне неуверенно. — П-простите, что все так получилось. Отец сказал, мы едем на сделку, я не думал, что… — Что вы едете похищать человека? Понимаю, для меня такое тоже впервые, — Чонгук вздыхает, откидываясь в кресле, чуть морщась. — Вам неудобно? Погодите, я… Секунду, — альфа оглядывается, тут же хватая с софы узкую декоративную подушку. — Ам… Позвольте. Чонгук чуть отодвигается, насколько позволяют ему связанные руки, чтобы молодой альфа пропихнул подушку ему за спину, располагая на уровне поясницы. — Вау… Спасибо. Это… — У моих сестер, когда они были беременны, вечно болела поясница, и я подумал… — Анхель прокашливается. — Я принесу вам воды, ладно? Вы голодны? — Немного, — Чонгук кусает губы. — И как ты в этой семейке оказался?.. — Ну, у сказки про гадкого утенка ведь должен быть прототип, — альфа смущенно шепчет в ответ. — Я быстро. Вы только… не уходите никуда. — Постараюсь. Когда дверь за альфой закрывается, первое, о чем думает Чонгук — крайне глупо оставлять омегу, даже связанного, в одиночестве. Вдруг он… Марсель появляется в проходе, приоткрывая дверь, пристально оглядывая пленника. А, все же в одиночестве не оставили, как предусмотрительно. — Я устал, — ответа не следует, Чонгук кусает щеку изнутри. — У меня ноют руки. И болят ноги. Не врет. Всего четвертый месяц, а его тело теряет энергию с такой бешеной скоростью, что представить, как пройдут последние недели — просто страшно. — Как жаль, — альфа кривит губы. — Прекращай ныть. — Я хочу размяться. — За дурака меня держишь? — Честно? Да. Когда мужчина порывается снова обматерить омегу, за его спиной возникает Анхель с подносом в руках. Марсель нехотя освобождает дорогу, явно собираясь сказать что-то и младшему Марони, но должность не позволяет. Дверь снова закрывается. — В кухне мало, что осталось… Но я раздобыл пару бутылок воды, ам, немного кукурузных чипсов и… сыр. — Спасибо, ангел, это очень мило. Чонгук благодарен всем Богам за то, что в такой ситуации у него под рукой есть этот очаровательный ребенок. И кукурузные чипсы, которые Тэхен не покупает из соображений «фастфуд ребенку вреден». — Так… сколько тебе лет? — Восемнадцать недавно исполнилось. На прошлой неделе, — Анхель открывает бутылку с водой, осторожно давая Чону сделать глоток. — О, черт. С днем рождения… — Чонгук усмехается, качая головой. — И твой отец, что, сделал тебе такой подарок? Проверка нервов и преданности на прочность? — Типа того, — Анхель бормочет, открывая пачку чипсов, палочками беря чипсину и протягивая омеге. — Что-то типа… влиться в семейный бизнес. Хотя, вообще-то, я хотел, ну… лошадь. И работать на ранчо или винной плантации. Чего-то простого хочется. — Ты просто прелестный. Знаешь… родителей не всегда нужно слушаться. Тем более, в твоем возрасте. Да, они, вроде как, мудрее и все такое, но… Только ты знаешь, что тебе на самом деле нужно, — Чонгук устраивается удобнее, вздыхая. — Мне тоже отец говорил, если за Тэхена замуж выйду — буду самым несчастным и обязательно во что-нибудь вляпаюсь. — Так он был прав?.. — Отчасти. Но это не значит, что я несчастный. Это было моим лучшим решением. Анхель приоткрывает рот, чтобы сказать что-то, но на столе негромко пиликает мобильник, оповещая о новом сообщении. Альфа молча поворачивается к Чону, тот кивает, мол, можешь посмотреть. — Ой, это ваш муж… — И что пишет? Господи, ужасно хочется лечь. От этой позы затекает задница. А еще хочется в туалет. И кожа на лице будто горит. Чонгук мимолетно морщится. Малыш как будто копошится внутри от этих мыслей, отдавая в низ живота тупой тяжестью, от которой хочется, если честно, голыми руками перетрясти все органы, лишь бы их фасолинка так отчаянно не пытался расширить свою жилплощадь. — Он пишет… Оу. Оу… Эм, — Анхель прокашливается, моргая растерянно. За дверью в который раз слышатся громкие голоса. — Он… пишет, что скучает по вам. И, эм… Что очень хочет засунуть с-свой э-э… в в-вашу… — Оу, — хмыкает. — Пошли ему сердечко. Розовое. Пожалуйста. — Вы уверены?.. — Да. Вы же хотите, чтобы все было достоверно, — омега фыркает. — Так что посылай сердечко. В момент, когда сообщение уходит, Анхель рассеянно кладет телефон обратно, едва не роняя его, потому что дверь распахивается. Его буквально сносят с дороги, отталкивая к дивану. — Час почти прошел, Чон. Что там с деньгами? — Винченцо почти нависает над ним. — Ну?! Где они?! — Он ведь сказал час! Что я могу сделать?! — крепкий феромон ударяет в нос, когда Чонгук, морщась, отстраняется. И не верит в то, что Винченцо хватается за пистолет снова. Грубые пальцы сжимаются на металле, глаза нервно шарят по омежьему лицу, Марони явно в диком отчаянии. И его страх от неизвестности усиливается с каждой секундой, как усиливается и тревога Чонгука. Он явно не продумал все детали этого идиотского похищения, действуя на обычной жадности. — Я устал ждать, Чон. Твой муж не торопится, не так уж сильно он и хочет тебя порадовать, да? Не так уж… Кабинет снова заливает плавным звучанием «Donna Musica». Альфа хватается за мобильник, поднося к лицу омеги и рывком доставая пистолет, направляя в сторону Чонгука. — Папа! — Закрой рот! — рявкает, оборачиваясь. — Без. Глупостей. Чонгук тяжело выдыхает, не моргая, медленно кивая. Если выстрелит выше груди — не страшно. Если ниже — Чонгук никогда не простит себе. — Алло? — сладко и совершенно спокойно. — Привет, amo. Я перевел деньги. Накинул пару сумм, вдруг захочешь прикупить, ну, скажем, соседнее здание? — Тэхен рокочет, чуть устало вздыхая. — Спасибо, любовь моя, — Чонгук неотрывно смотрит на пистолет. — Ты самый лучший. — Любой твой каприз, моя радость, любой твой каприз. — Спасибо. Взгляд замирает на руке Винченцо. Мужчина держит мобильник, по-дурацки оттопырив большой палец с крупным перстнем. Прямо перед лицом омеги. — Знаешь, — голос Тэхена прерывается, кажется, порывом ветра. — Сегодня такой особенный день. Я хочу, чтобы он прошел хорошо. Чтобы ты ни в чем не нуждался. И был абсолютно счастлив. Чонгук прикрывает глаза, шумно выдыхая. В комнате повисает настолько густое напряжение, что можно резать его на куски. — Но годовщина свадьбы не может пройти хорошо, если какая-то блядь считает, что можно похитить моего мужа в разгар, мать его, дня. Все происходит быстро. Винченцо, с полными первобытного ужаса глазами, опускает взгляд на телефон. В эту же секунду Чонгук, стремительно дернувшись вперед, впивается зубами в его палец, пинаясь, толкаясь и рыча от переполнившего адреналина. Винченцо в ужасе с силой отталкивает его голову, спотыкаясь. Чонгук боится, что это решение может стоить ему жизни прямо сейчас. Болезненный вой смешивается с оглушительным грохотом в холле и криками оставшихся за дверьми наемников. — Сука! Гребаная сука, какого черта?! — Марони прижимает к себе укушенную руку, дрожащей второй все еще сжимая пистолет. Он нервно мечется взглядом от Чонгука к двери, решая, наконец, что собственная жизнь ему дороже, а потому, отталкивая в дверях Марселя, бежит прочь. Громогласная брань, выстрелы и снова, снова сраный грохот. Чонгук рвано тяжело дышит, сплевывая слюну вперемешку с кровью. — Господи… Господи Святая Мария, — Анхель в панике подползает ближе, потными пальцами пытаясь справиться с веревкой на руках Чонгука. Он явно не продумал дальнейший план тоже, но помочь омеге теперь кажется ему единственным возможным решением. Через дверной проем Чонгук видит, как большая гостиная заполняется густым сизым дымом от брошенной шашки. Господи, сраные позеры… Когда одна рука оказывается свободной, Чонгук понимает, что план помочь Анхелю развязать вторую руку проваливается с треском — пальцы не слушаются, затекшие запястья едва гнутся. И когда Анхель почти справляется со второй рукой, где-то совсем рядом щелкает предохранитель. — Привет, куколка, — сладким рокотом. Тэхен хрустит битым стеклом под подошвами ботинок, горящими глазами впиваясь в Анхеля, направляя на него пистолет ровно в тот момент, когда Марони в шоке поднимает руки, а Чонгук подрывается с кресла, тут же хватаясь за спинку, когда сводит ноги. — Нет, нет, Тэхен, он хороший, все в порядке, Господи, опусти чертов пистолет, — Чон рычит, рукой заслоняя мальчишку. — Да опусти ты его, блять! — Точно? — мужчина щурит раскосые глаза, поджимая губы. Но оружие все же опускает, тут же оказываясь рядом с мужем, подхватывая его одной рукой. — Тц, золотко… — Почему так долго?! Я сказал тебе кодовую фразу почти час назад, где тебя носило, паршивец?! — в глазах блестят непрошенные слезы. Осознание, что Тэхен наконец-то здесь, накатывает неожиданно и ярко. Альфа смиряет Анхеля недоверчивым взглядом, рывком подхватывая мужа на руки, подняв с пола его телефон и сунув в карман пиджака. — Прости… Нужно было собрать парней, избавиться от охраны… Прости, teso. Бежал, как мог. — Тупые оправдания, — Чонгук бормочет, вцепившись в его шею, слабо махая на прощание шокированному парнишке, когда они покидают кабинет. — Скажи парням, чтобы не трогали его. — Кого? — Анхеля. — Ты что, успел завести здесь друга? Поразительно. — Я бы успел родить нашего сына, пока ты едешь, болван, — Чонгук шлепает мужа по плечу раскрытой ладонью. Тело тяжелое и вялое. Хочется в душ. — Болван… Давно не слышал. Даже ностальгия берет. Как ты там меня еще звал в первую встречу? Ублюдок… Кретин… Сын ш… — Я очень люблю твою маму, прекрати наговаривать, — Чонгук бормочет, укладывая голову на крепкое плечо. Путь до машины занимает вечность. На улице пахнет цветущей вишней и чем-то смолянистым. Как они садятся в автомобиль, Чонгук не помнит тоже. Помнит лишь, как Тэхен стягивает с его ног ботинки, закидывая ступни себе на бедра, разминая. — Я заказал столик в твоем любимом ресторане, — мужчина бормочет неожиданно виновато, мозолистыми пальцами растирая чужие отекшие ступни. — Я очень хочу домой, Тэ, — Чонгук вздыхает, коротко улыбаясь, прикрывая глаза, стоит Тэхену сказать водителю короткое «Домой». Они едут молча, и молчание это давит на обоих с такой силой, что Чонгук чувствует фантомную боль в плечах. Тэхен разминает его ступни невесомо татуированными пальцами, думает о чем-то своем, укрыв мужа своим пиджаком. — Господин Бирн может приехать, если… — Не надо. Я в порядке, осмотр мне не нужен, — Чонгук встает босыми ногами на каменную дорожку, ведущую к их дому, но не успевает сделать и шага — Тэхен снова подхватывает его на руки. — Я могу сам. — Я обещал в клятве носить тебя на руках при каждом удобном случае, — Ким улыбается коротко. — Тогда неси сразу в ванную. И снова гребаное молчание. Чонгуку горло жжет от невысказанных слов, но он упорно молчит. День был дерьмовым. Ужасным. Очень плохим. Но омега стойко выдерживает. Он просит Тэхена дать ему немного времени, Ким просит прислугу набрать горячую ванну и послушно дает супругу столько места и времени, сколько нужно. Первые пятнадцать минут Чонгук сидит в кресле, прижав ладонь к оголившемуся из-за расстегнутой рубашки животу. Просто слушает. Не знает, ощущается ли это наверняка или ему кажется, но крошечное сердечко под едва заметно округлившимся животом бьется быстро-быстро. — Ты в порядке, сокровище мое, все хорошо, — шепчет, прикрывая глаза, слегка дергаясь, когда прислуга мягко из-за двери сообщает, что ванна готова. Чонгук благодарит скомканно, на автомате стягивая с себя одежду, в одном белье проходя в комнату, соединенную смежной дверью с большой спальней, рассеянно смотря на пышные комья пены в горячей воде. Небрежно кидает белье на пол, с рваным выдохом садясь в воду, опуская плечи. Проходит всего десять минут, за которые Чонгук успевает несколько раз задать самому себе один-единственный вопрос. Ответ не заставляет себя ждать долго. Тихий стук по косяку двери. Тэхен заглядывает внутрь. Его рубашка, как водится, расстегнута почти до пояса и заправлена в брюки, а на мощной груди загорелая кожа залита чернильными рисунками. — Либо зайди, либо прекрати пялиться, — омега произносит негромко, снова прикрывая глаза. — Я не могу не пялиться, ты такой красивый, — Тэхен усмехается, но все же заходит. — Могу я..? Чонгук кивает. И лениво прослеживает пять от силы шагов, которые супруг делает для того, чтобы сесть на низенький деревянный табурет у края большой ванны. Тэхен молча разглядывает мужа, протянув руку, невесомо скользя кончиками пальцев по согнутому омежьему колену, устало наблюдая за тем, как пенные пузыри лопаются на глади воды. — Мы должны поговорить, золотко, — Тэхен шепчет спустя минуту, сложив руки на бортике белоснежной ванны, склонив голову и ссутулившись, словно провинившийся пес. — Я… Прости меня. Я должен был… Я должен был настоять на том, чтобы охрана была с тобой. А лучше поехать вместе с тобой. Или… Чонгук поднимает руку, прижимая мокрые пальцы к чужим сомкнутым губам. Впервые Тэхен кажется ему настолько напряженным и виноватым. Это уже не скрыть за ухмылками и нелепыми шутками. — Ты не мог знать, — Чон вздыхает. — Ничего страшного, я ведь… Мы в порядке. Все хорошо. — Нет, это… — Все хорошо, Тэхен. Все хорошо. Альфа напряженно смотрит на Чонгука, цепко впиваясь взглядом в черные глаза, когда те наполняются первыми стыдливыми слезами. — Малыш, — Ким рывком оказывается ближе, горячей ладонью скользя по щеке, встревоженно закрывая собой от света и всей комнаты сразу. Плотину прорывает неожиданно — Тэхен вжимается своим лбом в лоб мужа, и за тихим всхлипом следует поток перепуганных слез. — Я просто… Я впервые так испугался, этого никогда не случалось, а сегодня… Боже, блять, я поклялся, если тронут ребенка, я дожидаться не стану — убью всех сам, — Чонгук моргает слипшимися ресницами, хрипя, пока Тэхен ловит его щеки в мозолистые ладони. — Я так испугался… Я хотел домой. Мне очень хотелось к тебе. Я-я знаю, что ты не мог быстрее, иначе они бы убили меня, н-но… Господи блять боже. Тэхен рвано выдыхает, жмурясь до звезд перед глазами, а потом опускает руки в воду, позволяя рукавам полностью вымокнуть, уверенно подхватывая омегу на руки. От контраста температур жжет кожу, но Тэхен не позволяет замерзнуть, стремительно преодолевая оставшиеся метры до постели, усаживая мужа на край, заворачивая в стеганное покрывало. — Любимый, — альфа оказывается у его ног так привычно, будто там ему самое место, будто на коврике имя подписано, а на шее поводок. — Мое сокровище, моя душа. Обхватывает горячими мокрыми ладонями ноги, с которых на темный паркет густыми каплями стекает мыльная вода, забиваясь между досками. Тэхен наклоняется, лихорадочно вжимаясь губами в румяные колени, пока Чонгук, тихо всхлипывая, дрожащими руками сжимает на плечах покрывало. — Я никогда… Никогда в жизни не позволю больше этому повториться. Никогда, — Тэхен тянется поцелуями ниже. — Надо было пристрелить их сразу… Я не позволю больше никому причинить вам с малышом вред. Больше никогда. Я даю слово. А если я совру — пристрелишь меня сам. — Не говори глупостей, — Чонгук выдыхает с дрожью, зарываясь пальцами в чужие темные кудри. — Тэхен… Ты не мог знать. — Но я мог предположить, — альфа сверкает глазами снизу вверх, тяжело дыша. — Любовь моя, этого больше не повторится. Никогда. Мужчина обессиленно упирается коленями в пол, вжимаясь ближе и осторожно прислоняясь щекой к животу мужа. — Прекрати обвинять себя, — Чонгук шепчет, окончательно приходя в себя после короткой слабости, стирая со щек слезы, поглаживая мужа по волосам. Они снова молчат. Тэхен прижимает его к себе, раз в полминуты вжимаясь сухими губами в живот и шепча что-то, видимо, успокаиваясь тоже. Просто по-своему. Каким бы смелым он ни был — если бы он мог, он бы расплакался тоже от банального липкого секундного страха, что он мог больше никогда не увидеть мужа и сына. Но он не станет. Если атлант даст слабину — небо и упасть может, верно? — Ты знаешь… Сегодня ведь у нас особенный день. А мы… Разводим тут какую-то тоску, — Чонгук неуверенно улыбается, чуть отстраняясь. Тэхен поднимает на мужа растерянный взгляд, но когда Чонгук выпутывается из его рук, отползая дальше на постели, снова раскрывая руки для объятий, Ким послушным псом идет следом. Осторожно приближается, нависая. Чонгук тянет губы в расслабленной улыбке, за ворот притягивая ближе. Тэхену стоит громадных трудов не подмять под себя омегу, жадно впитывая все, что тот позволит. Чонгук блядски красивый. От него пахнет терпким, ароматным виноградом — даже неббиоло не сравнится по вкусу с этим омегой. Сейчас, когда Чон, наконец, расслаблен и отпускает от себя всю тяжесть этого гребаного дня — его феромон распускается, как дикие розы. Нежно, но одно неверное движение — и напорешься на острейшие шипы. — Помнишь наш первый поцелуй? — Тэхен шепчет, упираясь локтем у головы мужа, свободной рукой путаясь в его влажных волосах. В уголках глаз Чонгука все еще крошечным перламутром подсыхают следы недавних слез. — Когда ты повез меня на свидание во Фраскати, и наша тачка заглохла посреди полей? — Чонгук кусает щеку изнутри. — Ты ругался, что я полный болван, раз не предусмотрел такое, — Тэхен щурится, наслаждаясь тем, как омежьи ногти скользят по его шее, царапая. — Но знаешь, что? — М? — Я знал, что бензин скоро кончится. Но мне так хотелось побыть с тобой наедине… — Ты такой засранец, Господи. — Не отрицаю. Но посмотри, где мы сейчас. Я не мог упустить тебя, amo. И если цена этому — заглохшая машина, то я хоть каждый день готов забывать про чертов бензин. Чонгук смотрит на него долго. Дышит прерывисто, опуская взгляд ниже, чуть наклоняясь, поддевая кончиком носа его нос. Тэхен глядит на него со всей невысказанной нежностью сквозь ресницы, привычно сокращая расстояние. У губ соленый, общий на двоих привкус. От Тэхена несет табаком — наверняка выкурил не меньше половины пачки, когда понял, что произошло. Он понимал, Марони — обычный жадный ублюдок, он не стал бы трогать Чонгука. Но… Все эти гребанные «но». Вдруг Винченцо снесет башку от отчаяния? Вдруг кто-то из наемников распустит руки? Тэхен мысленно проговаривал себе это дурацкое «Все будет хорошо», когда ехал к поместью Марони, заправляя патроны. И когда стрелял Винченцо в ногу, чтобы ублюдок не сбежал — повторял то же самое. Когда часом ранее звонил Чонгуку просто узнать, как дела, а потом в ужасе переваривал это «Проглочу без остатка», зная, что фразу эту они придумали в шутку, ведь Чонгук ненавидит глотать, да и горловые терпеть не может. Тэхен надеялся это не услышать. Он повторял «Все будет хорошо», когда писал Чону всякие глупости, проверяя ответит ли кто-нибудь на смс, ведь у мужа наверняка связаны руки, а так он хотя бы… Хотя бы узнает, есть ли кто-то рядом с Чонгуком. Тэхен хотел отплатить ублюдкам кровью, но вспомнил, как Чонгук ненавидит один ее вид на светлых рубашках. Он разберется со всем этим во вторник, когда Марони придет в себя. И уж тогда они поговорят о долгах и прочем дерьме. Чонгук сжимает в пальцах спутанные кудри, дыша чаще и глубже. Губы размыкаются с влажным звуком, но омега целует снова, не заботясь о том, что у обоих уже кружатся головы. Тэхен хотел бы целовать его вечность. Наверно, это то, от чего он точно не смог бы отказаться. Было бы непосильно тяжко больше никогда не ощутить, как его очаровательный супруг сжимается на его члене, умоляя вгонять быстрее, но… Куда больнее было бы отказаться от поцелуев, мягких, нежных, игривых… Даже от поцелуев в щеку Тэхен, словно мальчишка, млеет и тает. Если честно, один взгляд Чонгука на него — альфа уже готов упасть к ногам. — Тебе тяжело… — Чонгук бормочет, нетерпеливо вжимаясь припухшими покрасневшими губами в губы мужа. Покрывало давно сползло с тела, оставляя омегу совершенно нагим. Тэхен не отвечает. Торопливо целует Чонгука в уголок рта, отстраняясь, только ради того, чтобы стянуть с себя сырую рубашку, швыряя куда-то на паркет. Чонгук скользит пьяным взглядом по татуированному телу, впиваясь в излюбленное, витиеватое «Чонгук», широко прочерченное прямо там, где под кожей и костями дико бьется сердце для него одного. — Мы можем продолжить. Но тогда я, как и обещал, вряд ли смогу выпустить тебя из постели, — Тэхен снова нависает над мужем, пристально заглядывая в темные поплывшие глаза. — Но может… Может, ты хочешь… — Ты наговорил мне столько грязных вещей по телефону, заставил меня при целой толпе в красках описать, как я возьму в рот, и теперь ты сливаешься? Тэхен замирает. А потом тихо смеется, качая головой. — Ай-ай, amo… Берешь меня на слабо, а? — альфа скалится, улавливая самодовольный огонек в темных глазах. — Ты ведь помнишь, я всегда держу свое слово. Колено в брюках упирается между омежьих бедер, вжимаясь, и Чонгук вскрикивает, от неожиданности впиваясь пальцами в покрывало. — Ох, ты стал таким чувствительным здесь, teso, — Тэхен кончиками пальцев обводит низ живота, намеренно игнорируя полувставший омежий член, снова нависая, упираясь широкой ладонью прямо рядом с покрывшейся пунцовыми пятнами шеей. — Так… Что там я обещал тебе? Чонгуку плохо. Нет, господи, хреново. Но так блядски сладко. Его уставшее тело плавится, перетруженные от дикого стресса мышцы слабеют. Вся кожа будто сгорает медленно, шипуче пенясь изнутри. Он обильно течет, пачкая собственные ягодицы и маслянистым пятном растекаясь на хлопковом покрывале, получая похабную похвалу от мужа. С началом беременности его тело стало откликаться на мужа совершенно иначе. Если раньше любое прикосновение Чонгук сортировал по настроению, эмоциям, смыслу, то сейчас каждое третье для него становилось чем-то настолько интимным и сокровенным, что хотелось остаться наедине в тот же самый момент, а лучше вообще больше никогда-никогда не покидать постель. Голову время от времени туманила мысль о самом факте беременности. Что-то в этом такое сакральное и… совершенно инстинктивное. Просто… это будоражит, думать о том, что ты вынашиваешь ребенка своего мужчины, того, кто пометил тебя, сделал своим, кто тебя, Боже, так сильно любит. Беременность творила с Чонгуком совершенно дикие вещи. И уровень отзывчивости к любого рода касаниям и откровенной нужды в Тэхене неумолимо рос. — Вот так… Посмотри на себя, м. Сладкий хорошенький папочка, такой миленький и круглый, — Тэхен воркует, улыбаясь, раз за разом тревожа раскрасневшуюся кожу на шее вблизи пульсирующей запаховой железы. — Заткнись, — Чонгук всхлипывает, вскидывая бедра, с трудом толкаясь в кимову руку, когда тот плотнее сжимает кулак, заставляя заскулить. — Хорошенький… До чего ты хорошенький, когда ругаешься на меня, детка, — Тэхен прихватывает клыками раздраженную кожу, мокро и липко надрачивая, свободно позволяя Чонгуку хвататься за его руку и впиваться ногтями в кожу, оставляя алые лунки. Чонгук всхлипывает снова. Толкается на бессознательном, вцепившись свободной рукой в кимовы волосы, оттягивая, сжимая и путая в пальцах черные вихры. Тэхен порыкивает, дышит часто, жадно следя за каждым крошечным движением, впитывая в себя сладкий молочный запах с чужой кожи. Тоже заведенный до предела. Когда Чонгук забеременел, Тэхену стало хватать доли секунд, чтобы в его присутствии затвердеть так, что синеют яйца. И прямо сейчас в брюках ныло так, что Тэхен был готов выть от отчаяния. Но на первом месте для него всегда удовольствие мужа. А от одного дрожаще произнесенного собственного имени он мог бы кончить, так к себе и не притронувшись. — Тебе ведь не нужно много, верно? Когда мы с тобой занимаемся любовью, тебе теперь хватает нескольких минут… Боже, я люблю тебя. Я с ума по тебе схожу, — кулак неожиданно замирает, большой палец накрывает уретру, тревожа слишком чувствительную плоть. — Мой маленький ангел. Чонгуку кажется, что он теряет сознание. Тэхен сжимает, ускоряется и замедляется, но не прекращает двигать рукой, и все это занимает от силы минуты, но для слишком чувствительного омеги это длится часы. — Мой милый… Мой самый лучший. Вынашивающий нашего очаровательного сына, такой сильный, такой потрясающий, — у Чонгука не остается сил на ответ. — Боже, я бы вечность смотрел на тебя беременного. Жду не дождусь, когда живот станет больше. Я готов буду сожрать тебя целиком, сладость… И мне всегда будет мало. Распаренный в горячей воде, сведенный с ума ласками и грязными репликами мужа, уставший и вымотанный, залюбленный и заласканный — Чонгук скулит, сжимая бедра и дыша шумно через раз, бурно кончая в широкую, покрытую чернильными рисунками ладонь. — Вот так, умница, — Тэхен хрипит, не прекращая водить сомкнутой ладонью по члену, мягко целуя Чонгука в пунцовые щеки, после отстраняясь. Чонгук моргает медленно, дыша распахнутым ртом, в каком-то тумане наблюдая за тем, как Тэхен облизывает ладонь. От вида татуированных пальцев, зажатых между пухлых губ, низ живота позорно быстро скручивает снова. — Ты противный, — Чонгук сипит пересохшим горлом, сглатывая. — Это правда вкусно? — Вкуснее барбареско и бароло вместе взятых. В качестве подтверждения, он наклоняется, толкаясь языком в рот мужа, влажно целуя сопротивляющегося омегу. — Засранец, — Чонгук лениво шепчет. — Твой засранец. Чонгук облизывается, сглатывая, ощущая на языке терпкий сладковатый привкус, откровенно краснея. — Ты говорил о том, что хочешь вылизать меня. Тэхен низко смеется, ласково чмокая мужа в нос, улыбаясь. — У нас впереди еще целая ночь и завтрашний день, любовь моя. Я исполню все, что обещал, — подмигивает, отстраняясь. — Ведь я всегда держу свое слово.